me and the devil.

      Хёнджин стоял у скамьи.       Его тонкие руки с ухоженными пальцами охватывали лицо женщины, ладони прижаты к её заплаканным, румяным от слёз щекам. Он говорил с ней — точнее, с каждым в этом зале, его голос, звучащий как церковный гимн, был мягким, убаюкивающим, почти гипнотическим. Эти слова, словно колыбельная, заполняли церковь, поднимаясь всё выше, всё звонче, чем аккорды каштанового органа на балконе второго этажа. Он двигался с грацией, скользил по мраморному полу, будто парил, поистине прекрасный — зрелище, от которого захватывало дух. Святой Дух, казалось, тек в каждом его движении, в каждой жилке, использовал его как проводника. Высокий, с длинными волосами, кристально чистой кожей, с самыми проницательными глазами и мягкими линиями подбородка — он был воплощением благодати.       Женщины, сидевшие в деревянных рядах, обожали его. Это читалось в их широко распахнутых глазах, в их затаённых вздохах, когда он приближался, в суетливых движениях — поправить волосы, шляпку, одежду — стоило ему лишь отвернуться. Они искали его одобрения иначе, чем прихожане искали благословения у Кристофера. За два года Джисон это понял и даже обсуждал с Хёнджином, спросив, почему именно женщины заполняют его службы. Ответ был молчалив: быстрый взгляд тёмных глаз поверх очков. Больше они к этой теме не возвращались.       Не было трудно понять, что именно привлекало их, делало покорными, растроганными, сосредоточенными. Они ценили его — его слова, наставления, голос, к которому привыкали, становясь зависимыми, каждое движение его гибкого тела, скрытого под многослойной одеждой, завораживало. Джисон был уверен: некоторые из них, услышав, как он увлекается, говорит вдохновлённо, сбивчиво, — даже в этом хаосе находили истину. Он принадлежал им.       Эта женщина, которую Джисон видел уже не раз на пятничных проповедях Хёнджина, была в мятном платье, закрывающем колени. Белый кардиган лежал на плечах, завязан аккуратным узлом на груди, а жемчужное ожерелье покоилось вдоль выреза. Ей было, наверное, за тридцать. Несколько месяцев назад, в первый раз, когда Джисон заметил её, она пришла с мужчиной в костюме и с девочкой лет пяти в жёлтом платьице.       Как и большинство мужчин, оказавшихся в одном помещении с сыном самой Афродиты, тот излучал ревность и растерянность, наблюдая, как каждая женщина безоговорочно поддаётся влиянию Хёнджина, будто зачарованная.       Это развлекало Джисона. Он превратил наблюдение в игру: сколько раз мужчина сопроводит свою жену на службу к Хёнджину — один, два, три? — прежде чем та начнёт приходить одна? Сначала — раз в неделю, потом чаще. Сначала — в самом конце зала, потом — всё ближе, на скамью вперёд… ещё ближе.       Эта женщина тоже начинала с последнего ряда. Сначала с семьёй, потом с ребёнком, потом — одна. Каждую неделю она продвигалась вперёд, тянулась к нему, взгляд полный ожидания и восхищения. Как пчела на пыльцу. Похоже, она уже сблизилась с другими женщинами её возраста, сев рядом с ними, но чаще всего занимала место как можно ближе к алтарю, на краю скамьи, почти свешиваясь, когда Хёнджин проходил мимо — с надеждой, вглядываясь в него снизу вверх.       Сегодня она получила то, чего так долго хотела, чего жаждала. В ризнице, собирая свечи, Джисон не удержался и прошептал что-то о ней Минхо — оба тут же захихикали, пряча смешки от Хёнджина, находящегося в соседней комнате. А теперь, пока Хёнджин шептал молитву в причудливо звенящей тишине, всегда сопровождающей его мессы, с закрытыми глазами и едва шевелящимися губами, он опустил подбородок и поцеловал её в лоб — туда, где аккуратно зачёсанные волосы встречались с кожей.       Отпустив её, он пошёл дальше по проходу, а она разрыдалась. Хёнджин раскинул руки, продолжая свой путь, тяжёлые слова вырывались прямо из груди. Женщина закрыла лицо ладонями, а соседка обняла её за плечи — то ли утешая, то ли поздравляя. Джисон не смог понять, что из этого было ближе к правде.       Бросив взгляд через проход, на противоположный ряд, где сидел Минхо, он усмехнулся. Минхо ответил тем же.       Хёнджин больше не посмотрел в её сторону.       Примерно через сорок пять минут Минхо и Джисон шли бок о бок по коридору, опоясывающему церковь снаружи, тихо смеясь и обмениваясь впечатлениями о прихожанках сегодняшней воскресной службы. Проведя немного времени, прощаясь с людьми у выхода, они потом обошли вестибюль, собирая оставленные вещи — кем-то забытые, возможно, кем-то из взрослых, а может, и двухлетним ребёнком. Джисон уже переоделся из альбы — на нём была рубашка на пуговицах и брюки; Минхо выглядел аналогично — образ, который Хёнджин даже успел похвалить.       — Удивлён, что ты вообще отвлёкся от службы, — сказал Минхо, сунув руки глубоко в карманы брюк.       Джисон запрокинул голову и рассмеялся.       — Да никто вообще не понимает, о чём он говорит. Ну что это было сегодня?       Минхо пожал плечами, его губы скривились в хитрой ухмылке.       — Спроси у женщины в третьем ряду, — Джисон покосился на него, и они снова прыснули от смеха.       — Думаешь, он в курсе?       — Он точно в курсе, — отозвался Джисон.       Они свернули за угол, добравшись до задней части церкви — и в тот же момент из одного из кабинетов вышел Хёнджин, с сумкой через плечо. Джисон вцепился Минхо в воротник и резко дёрнул его назад, скрываясь в коридоре прежде, чем священник мог их заметить. Прижавшись к бетонной стене, он прижал Минхо к себе, не давая ему сдвинуться.       — Он ещё здесь, — прошептал Джисон, едва сдерживая смех.       Затаив дыхание, Минхо опустил взгляд на маленькую руку, сжавшую его рубашку за пуговицы, затем повернул подбородок в сторону мальчика, пристально смотревшего в конец коридора. Его лицо озарилось весёлым светом, щеки округлились, ожили, натянувшись в улыбке слишком широкой для его лица. Оба не двигались, пока шаги не стихли — ковёр в ризнице поглотил звуки, а скрип двери дал понять, что Хёнджин ушёл. Только тогда Джисон резко повернулся к Минхо и шумно выдохнул.       Минхо не мог вдохнуть до тех пор, пока Джисон не отпустил его рубашку. А тот держался ещё три невыносимо долгие секунды, прежде чем отступил.       — Прости, — тихо сказал мальчик, сделав шаг назад, будто намереваясь продолжить путь домой. — Я не хотел, чтобы он нас видел.       Минхо нахмурился.       — Почему?       — Мы же… — Джисон запнулся, потом повернулся лицом к Минхо. — Мы говорили о нём. Я бы не смог…       Минхо оттолкнулся от стены.       — Не смог бы смотреть ему в глаза, если бы он…       Он начал медленно приближаться. Джисон умолк, будто взгляд Минхо сам заставил его заткнуться.       Прошло пять дней с того самого вечера, проведённого в тихом уголке абсолютного уюта Джисона. Пять дней — без единого слова о том, что тогда произошло, что было сказано. Пять дней с момента, как Минхо признал: между ними что-то есть. Что — пока неизвестно. За это время они преодолели свои разногласия, быстрее, чем Джисон когда-либо преодолевал с кем бы то ни было. За последнюю неделю они стали говорить откровенно, свободно, проще, чем ожидали.       Но всё же… были эти слова.       «Красивый мальчик». Шепот, который устроился поудобнее в передней части сознания Джисона. Он слышал это и раньше, конечно. Пожилые прихожанки говорили так, чтобы подбодрить. Учителя, другие священники в юности… даже мать, наверное, произносила нечто подобное. Но ни одно из этих воспоминаний не приближалось к тому, как прозвучало это из уст Минхо.       Эти слова наполнили его. Принесли тепло, которое он ещё не знал. Оно было новым, пугающе живым.       Оно говорило: рядом с Минхо — безопасно. Словно все прежние повторения этой фразы подготавливали его к этому единственному, истинному моменту. Он до сих пор чувствовал, как его большой палец скользнул по его коже, по губам, которые приоткрылись, пропуская дрожащий выдох — и тогда он отпрянул, вырвался из объятий, предложил пойти внутрь, поужинать.       Но часть его осталась там. Половина сознания всё ещё витала в дыхании, прикосновениях, шепоте. А другая половина — тянулась обратно, пока из глубин подсознания к нему всплывали обрывки смыслов, которым он до сих пор не находил слов.       Пять дней он умудрялся этого избегать, спокойно живя в собственных мыслях, храня тот момент при себе — только для себя. Почти всё время проводил с Минхо: работа, чтение, учёба… Они листали страницы «К Востоку от Эдема», пока Минхо делился своими мыслями о романе, а взгляды и размышления старшего переворачивали восприятие Джисона за каких-то два вечера. Этого времени хватило, чтобы попытаться запихнуть случившееся в ту самую коробочку в сердце, где Джисон хранил всё то, о чём нельзя было говорить ни с кем, кроме себя самого.       Но туда оно так и не попало.       Прошло пять дней с того самого вечера, и любопытство становилось невыносимым. За работой Джисон всё чаще ловил себя на том, что наблюдает за Минхо — пристальнее, чем намеревался. Пока тот читал, он смотрел, как двигаются его губы, как по строкам текста скользят карие глаза. Сильные руки держали книгу, Минхо сидел на полу спальни, в то время как Джисон — на краю своей кровати. Он чувствовал, как в животе мелькают бабочки, когда Минхо начинал говорить о любимых персонажах, в его обычно сдержанном лице вспыхивала страсть.       За пять дней они поменялись местами. Джисон стал наблюдателем. Минхо — объектом наблюдения.       — Если он и правда знает, — сказал Минхо. — Зачем тогда прятаться, когда мы говорим об этом?       Джисон моргнул.       — Что?       Слова пролетели мимо него.       Минхо снова оказался напротив — те самые несколько дюймов между ними, всё такое знакомое расстояние. Опустив брови, он чуть улыбнулся.       — О чём ты сейчас думаешь?       Едва заметное покачивание головой, наверное, и выдало его. Или, может, то, как широко раскрылись глаза.       — Со мной это больше не пройдёт, Джисон, — с тяжёлым вздохом сказал Минхо, ирония сквозила в голосе. — Используй слова.       Голос стал ниже. Это не могло быть специально. Хотя… подбородок тоже опустился, и теперь он смотрел на Джисона из-под лба. Уголки губ подтянулись в той самой полуулыбке, от которой в животе всё сжималось. Он не мог это так… намеренно? Джисон вдавил потные ладони в ткань брюк.       — О чём ты думаешь? — повторил Минхо.       — О тебе, — прошептал Джисон.       — Обо мне? — почти перебил он, словно ждал чего угодно, только не этого.       Так всё и продолжалось неделями. Бесконечная игра в перетягивание каната, в кошки-мышки, где они поочерёдно менялись ролями. Они были поглощены друг другом. Больше двенадцати часов в день вместе — бодрствуя, работая, читая, учась. Когда Минхо не был занят на занятиях с одним из наставников, он был с Джисоном. А Джисон, если не утопал в книгах и заметках, был где-то рядом с Минхо.       Они передвигались по территории вместе, стали настоящей парой — сплочёнными друзьями. Делились друг с другом историями, которые не слышал ни один мужчина в доме. Между ними выстроилась связь. Доверие.       Джисон, если уж называть вещи своими именами, привязался к старшему. Не в том смысле, что не мог прожить дня без него, но в том тепле, которое разливалось в животе, когда он скидывал с себя одеяло, вскакивал с кровати и мчался умываться, лишь бы успеть поздороваться с Минхо на кухне… Джисону нравилось это чувство.       Проснуться, умыться, Минхо. Умыться. Спать.       Он поджидал его за углами, пока тот заканчивал занятия с Чонином, сам не до конца понимая, зачем прячется. Однажды его застал Хёнджин. Длинноволосый дух свернул за угол, проходя мимо кухни к ванной, что скрывалась в узком коридоре дома. Мальчик, прижавшись к стене, выглядывал из-за арки в гостиную, где Минхо и Чонин ходили по кругу, беседуя слишком тихо, чтобы разобрать слова.       — Джисон, — голос Хёнджина, мягкий, как шелк по коже, прозвучал в полутьме удивлённо и почти шепотом. Парень, раскрыв глаза, вскинул взгляд на него, не в силах притвориться, будто случайно оказался здесь. — Я думал, ты в церкви.       Моргнув несколько раз подряд, Джисон попытался улыбнуться, вдохнуть — не получилось ни того, ни другого.       — Я был… просто… — смех, раздавшийся из гостиной, прервал его. Джисон обернулся на звук, и Хёнджин прищурился.       — Ждёшь своего друга, — почти прошептал он.       Щёки Джисона порозовели. Он резко повернулся к Хёнджину.       — Моего друга?       Тот улыбнулся, мягко успокаивая внезапную тревогу, что пробежала под тёплой кожей Джисона.       — Иметь друга — это нормально, Джисон. Прошёл уже месяц. Я бы скорее забеспокоился, если бы вы с ним не поладили.       Его тёмные глаза, глубокие, почти гипнотизирующие, угрожали поглотить Джисона целиком, как будто священник обладал властью проникать в его мозг, его сердце, его душу.       Это казалось неправильным.       Его страстный, изучающий взгляд. Тот, от которого у женщин перехватывало дыхание. И у Джисона — в хорошие дни. Но сегодня… у него мурашки побежали по коже. Взгляд, от которого прежде становилось легче, теперь будто обжигал. Хёнджин, тот самый, кто однажды утешал его лучше, чем Кристофер, кто помогал разбираться в страхах, кому Джисон доверял свои слёзы за то, что, казалось, давно пережито… теперь вызывал только тревогу.       С тех пор, как он в ризнице признался Кристоферу, что ему сложно с этим заданием, он больше не упоминал Минхо. Ни слова. Старший и младший из священников умели отпускать, забывать, двигаться дальше. Джисон решил, что именно так и произошло — особенно теперь, когда его отношения с Минхо наладились. Кристофер даже как-то сказал, что рад видеть, как хорошо они работают вместе. Хёнджин был другим. Он держался за правду. За свою правду.       Выпрямившись, Джисон глубоко вдохнул и собрался. Он позволил себе смутиться один раз, но не больше. Всё, что связывало его с Минхо, принадлежало ему. И только ему. Его задача — защищать Минхо. От чего — он сам пока не знал. Но с каждым днём это желание становилось всё сильнее.

***

      — И как же ты отпраздновал? — спросил Джисон.       Он аккуратно заправил последний уголок рубашки на коленях, уложил её поверх нескольких других на деревянный пол рядом. Потянулся к плетёной корзине с тёплым бельём, достал голубую футболку и аккуратно сложил её.       В футе от него Минхо сидел, вытянув ноги вперёд, прислонившись к изголовью старой скрипучей кровати. Не отрываясь от книги, он скрестил лодыжки и пожал плечами:       — Напился до чёртиков, наверное.       Джисон с шумом выдохнул, опустив руки в колени, что заставило Минхо оторваться от чтения и взглянуть на него. Его волосы были растрёпаны, рубашка наполовину выползла из-за пояса — день выдался длинным. Они потратили несколько часов, составляя планы на конец года: октябрь близился к завершению, деревья почти оголились, земля у церкви была усыпана жёлтыми, оранжевыми и даже кое-где зелёными листьями, которые всё ещё пытались одержать верх над осенней палитрой. Воздух стал холоднее, а утро — противнее, теперь, когда солнце не спешило вставать. Примерно так себя раньше чувствовал и сам Джисон в это время года.       Минхо улыбнулся краешком губ:       — Почему тебя это расстраивает?       — Потому что… — фыркнул Джисон, берясь за следующую рубашку, вытягивая её из корзины. Он покрутил губами, будто выбирал слова, а потом, через паузу, встретился с ним взглядом.       Минхо рассмеялся и отложил книгу между ног.       — Потому что? — переспросил он, поднимая брови. — Не «меня это не расстраивает»?       Он нарочно скопировал голос Джисона, и тот с сердитой миной сорвался с колен, бросив рубашку на пол, пополз к нему, чтобы выхватить книгу и хлопнуть его ею по плечу. Минхо захохотал, вскинул руки в защитном жесте и прижал книгу к груди, словно щит.       — Эй! Я же с твоими книгами бережно обращаюсь! — надулся он. — И ты должен так же обращаться с моими.       — Что ты там вообще читаешь? — Джисон потянулся, но Минхо ловко увернулся, бросив через плечо игривый взгляд. Тот рассмеялся и попытался снова, придвинувшись ближе, коленом упираясь в его бедро. — Ну, покажи!       — А вот и нет, — сказал Минхо, дразня его, вертясь, как мог. Джисон хватал его за руки, пытаясь добраться до книги, прижатой к груди, тряс его за белые рукава, тянул, не сдаваясь. — Только когда скажешь мне правду!       Он попытался отползти, ноги подогнулись в коленях, тело повернулось, но Джисон успел закинуть ногу ему на бёдра и сесть сверху. Своим весом, хоть и небольшим, он прижал Минхо к полу, и тот, ошеломлённый, с глухим звуком рухнул на спину. Глаза расширились, руки бессильно опустились, книга выскользнула из пальцев. Минхо вздохнул и скосил взгляд туда, где мальчик теперь восседал на его крепких бёдрах — разница в размере ошеломляла.       Джисон поднял с пола книгу и вслух прочитал название на корешке:       — «Салемские Ведьмы»… — прошептал он, взгляд скользнул вверх, к нему. Повисла неуверенная тишина. Перевернув книгу в руках, ладонь настолько мала, что могла бы уместиться две на обложке, Джисон сузил глаза, вглядываясь в неё. Она была потрёпанной, как и его «К Востоку от Эдема», но эта обложка не была такой, как у других экземпляров. Пальцем он провёл по краю — чёрная бумага в одном углу была надорвана, и палец легко мог скользнуть под неё.       — Почему ты её заклеил?       Встретившись с его взглядом, Минхо глубоко вдохнул.       — Потому что… — тихо ответил он. Джисон положил книгу на колени, в пару дюймах от того места, где соприкасались их тела. Нахмурившись, мальчик наклонил голову, и Минхо, не удержавшись, хохотнул.       — Тебе ведь тоже есть, что рассказать, — заметил он.       Ладони упёрлись в пол, всё тело напряжено, будто он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть его. Наблюдая, как карие глаза Джисона закатываются в недовольстве, Минхо ухмыльнулся.       — Когда ты говоришь о том, через что тебе пришлось пройти, как о шутке... — он замолчал, опуская взгляд на пальцы, которые переплёл между собой. — Мне кажется, я не понимаю этого.       Минхо кивнул.       — Потому что ты отталкиваешь от себя всё плохое.       Взгляд Джисона стал резким, почти злым.       — Я не отталкиваю.       Минхо поднял одну бровь и мальчик замолк. Привычный механизм защиты включился, словно на автопилоте: внутренний мир поспешил укрыть его, обволакивая, уводя прочь. Он начал сползать с коленей Минхо, но тот протянул руку и мягко, без нажима, коснулся его шеи, удерживая на месте.       Прикосновение было холодным, от него по спине Джисона пробежал озноб, а кожа вспыхнула жаром, который мог погасить только Минхо. Его большой палец скользнул по щеке, оставляя за собой тёплый след, взгляд следовал за движением.       И в этот момент сердце Джисона замедлило свой бег. Одно прикосновение Минхо — и мысль о бегстве исчезла. Обычно он знал, как уйти внутренне. Знал, как спрятаться от чувства, которого боялся. Это стало его рефлексом, второй натурой, выработанной годами. Он умел отключаться: это уже не раз его спасало — он доверял этому ощущению, тому, как оно вытесняло всё лишнее, оставляя только холодную ясность, позволявшую двигаться вперёд, не думая, не чувствуя.       Как такая холодность могла сосуществовать с жаждой жизни, с любовью к своему делу, к тем, кого он любил — даже Хёнджин не мог этого понять. Каким-то образом она его защищала — это одеяло пустоты, хоть и оставляло его без сердца, способного по-настоящему связываться с другими. Отношения, которые связывали его с Кристофером, та любовь, которую он испытывал к человеку, которого считал братом, стали бы разрушительными, если бы были потеряны. Он когда-то испытывал ту же самую тёплую привязанность к священнику, какую теперь испытывал к Минхо — то волнение от пробуждения утром, от возможности провести с ним время. А теперь — с ними обоими. Хотя за последние недели всё это сосредоточилось только на Минхо.       Обсуждения, которые вели между собой священники, приводили к выводу, что привязанность Джисона к Кристоферу берёт начало в том, через что ему пришлось пройти до прибытия сюда. Что Кристофер должен был соблюдать границы, защищать Джисона, а также помогать ему в процессе исцеления — процессе, о котором сам мальчик даже не подозревал. Эти разговоры никогда не велись с Джисоном, он и представить не мог, что он был для мужчин заданием. Заданием, которое они приняли в свою жизнь с распростёртыми объятиями и быстро полюбили. Он принадлежал всем троим, каждому по-своему. Они заботились о нём, следили за ним — и о задании забыли раньше, чем Джисон успел осознать, что был принят в этот дом.       — Что я тебе говорил по поводу этого? — проговорил Минхо почти шёпотом, его голос был едва слышен, чтобы отразиться от стен. Джисон, с приоткрытыми губами, не двигался. Он просто смотрел. — Тебе не нужно прятаться от меня, Джи.       Глаза, что когда-то его пугали, тёмный шоколад, что казался угрозой — теперь были его опорой. Минхо знал почти всё, что знал Кристофер, вплоть до того, что Джисону было не по себе из-за появления Минхо в этом месте. Одного взгляда, одного проникновенного взгляда Минхо хватало, чтобы вытащить из него всё — и он никогда не осуждал. Так же, как Джисон учился не осуждать Минхо за его собственное прошлое. Сам факт, что он здесь, что он поклялся Джисону, будто не собирается ничего у него отбирать, а лишь хочет помочь ему подняться вверх, — этого было достаточно, чтобы Джисон принял это и пошёл дальше.       Он доверял Минхо. Доверял, как доверял Кристоферу, но этот был только его. Минхо словно сам потянулся к нему, казалось, он был так же увлечён Джисоном, как Джисон был увлечён им. У троих священников была своя связь, они были своей собственной сущностью. А здесь, в этих холодных кирпичных стенах, у Джисона был Минхо. И у Минхо был Джисон. Они были в одной команде. Минхо не пытался исправить Джисона, как это делал Хёнджин. Не пытался слепить из него копию себя, как пытался Кристофер. Он вдохновлял его быть собой, думать самостоятельно, начинать хотеть жить более свободно.       — О чём ты думаешь? — спросил Минхо, его большой палец танцевал по круглой щеке Джисона. — Ты теряешься в своих мыслях, ты же знаешь.       — О тебе, — прошептал Джисон.       Минхо улыбнулся, коснувшись его нижней губы.       — Обо мне?       — Я не знаю, почему так сильно за тебя переживал, — голос мальчика был тихим, почти шепотом, будто он боялся, что мужчины в доме услышат его, хотя и сам не понимал, зачем ему прятаться.       Минхо пожал плечами.       — Я не умею производить хорошее первое впечатление. Я вообще та ещё задница, — Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Минхо с ухмылкой закрыл его большой палец. — Прости, — прошептал он. — Ты ведь с самого начала стал мне вызовом. И остаёшься им. Я знаю, что тоже являюсь для тебя вызовом до сих пор.       Джисон едва покачал головой и пробормотал что-то против пальца Минхо, тот тут же убрал руку. Джисон мягко рассмеялся и повторил:       — Ты… больше не являешься для меня вызовом. Мы растём вместе. Это стало… комфортно. Ты тоже это чувствуешь, правда? Ты сам говорил, что между нами есть… — его голос постепенно стих. Он пару раз моргнул и покачал головой, а рука Минхо опустилась на его угловатое плечо. — В любом случае, мне так нравится больше. Мы — друзья.       Минхо опустил взгляд туда, где Джисон почти восседал на его бёдрах, и медленно начал улыбаться.       — Точно, — произнёс он и поднял руку, чтобы провести пальцами по мягким волнам на голове мальчика. Кончики пальцев едва касались кожи головы, и Джисон невольно прикрыл глаза, чуть отклонив голову назад. — Ты устал, — прошептал Минхо. Джисон попытался кивнуть. — Дай мне встать, тебе нужно поспать.       Минхо начал было подниматься, но Джисон вцепился ему в плечи, снова прижав его к деревянному изголовью кровати, от чего вся конструкция громко заскрипела.       — Нет, — выдохнул он, подвигаясь ближе к талии Минхо, и тот на мгновение расширил глаза. — Зачем уходить?       Взглянув на корзину с бельём и разбросанную по полу одежду, Минхо сказал:       — Тебе нужно спать, а бельё — только наполовину сложено. Я тебя отвлекаю.       Его рука скользнула к затылку Джисона, пальцы снова заиграли в его волосах, заставляя голову мальчика вновь склониться назад.       — Нет… ты не отвлекаешь, — вздохнул Джисон.       — Тогда объясни это, — прошептал Минхо, ловя его вес, когда тот закрыл глаза. Джисон глубоко вдохнул и медленно выдохнул, наклоняясь вперёд.       — Мы разговариваем, — с трудом выдавил он из себя, голос затих, глаза открылись на мгновение, чтобы увидеть тёплую улыбку Минхо. — Разговор… это…       Он наклонился ближе, дыхание вырвалось из груди, когда между ними не осталось расстояния. Минхо отпустил его, позволив Джисону улечься на его грудь, голова легла на плечо, а тёплое дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ, щекотало шею.       — Разговор — это что? — прошептал Минхо, но ответа не последовало. Руки Джисона обвили его спину, его тело становилось всё тяжелее с каждым выдохом.       Прижавшись сердцем к сердцу, Минхо аккуратно обвил мальчика руками, положив ладони на его спину — ту, которую он прежде никогда не касался. Всё, к чему он прикасался сейчас, прикасалось впервые. Джисон, перекинувшись через него вот так, заставлял Минхо чувствовать себя больше, сильнее, значительнее. Плечи шире, и мальчик будто создан, чтобы умещаться между ними. Бёдра крепкие, мускулистые — Джисон сидел на нём, раздвинув тонкие ноги. От груди до бёдер Минхо был шире, коренастее, сильнее, крупнее. Даже руки, гладившие его спину, пальцы, способные пересчитать все позвонки, — занимали слишком много места.       Между дыханием у шеи, скользящим под воротник, и этим хрупким телом, прижимающимся к его собственному, Минхо откинул голову назад, вдавившись в изголовье кровати, зажмурил глаза и втянул в себя прерывистый, дрожащий вдох. Комната словно потеплела, вся предвестие приближающегося ноября исчезло, уступив место теплу, расползающемуся изнутри по коже. Сбивчиво дыша носом, Минхо изо всех сил пытался увести мысли прочь, к другим местам, другим временам. Он думал о мягких, пушистых волосах, о невинных глазах и несмелом, незнакомом дыхании — всё это душило его.       Джисон двигался в такт его дыханию. Минхо был недвижим, только грудь медленно поднималась. Он попытался представить себе Кристофера, но тот не помог. Даже священник, разгуливающий по дому с расстёгнутой рубашкой, не мог остудить жар, потому что, ну как же он мог? Минхо подумал о Хёнджине, о Чонине, о прихожанах, о людях на мессах, о церкви… О Боже, церкви! Это ведь раньше помогало… но точно не сейчас. Всё в этом было неправильным. Совершенно неправильным. Джисон ничего не понимал. А Минхо — понимал. И почему-то это только усиливало жар.       Он оказался в ловушке. Не было выхода. Он мечтал освободиться от всех ограничений, от воротника рубашки и ремня на брюках.       Минуты тянулись. Долгие, намеренно тягучие, болезненные и мучительные минуты. Минхо потерял счёт, стал просто гадать, сколько времени прошло, лишь бы не думать о мальчике на нём. Прошло уже немало, но он бы не знал — вся кровь будто ушла куда-то в другое место, в голове не осталось ничего, что помогало бы думать. В ней осталась только одна мысль — и именно она начала проявляться после долгого, болезненного ожидания.       Минхо, с закрытыми глазами, вдруг распахнул их. Он задержал дыхание. Джисон слегка пошевелился, грудь его сместилась, руки сползли ниже, а бёдра инстинктивно придвинулись ближе. Затем он замер. Остановился. А Минхо снова зажмурился.       Поднявшись, оторвав грудь от тела Минхо, Джисон моргнул, провёл рукой по лицу. Он посмотрел на Минхо — тот, с закрытыми глазами, головой, откинутой на изголовье, казался спящим. Но Джисон не был уверен. Он даже не знал, сколько сам проспал. Переведя взгляд по его телу — на небрежно заправленную рубашку, взъерошенные волосы, полные губы, — он продолжил опускать глаза вниз… до пояса.       Щёки Джисона порозовели от того, что он увидел, что почувствовал под кожаным ремнём.       Они покраснели вдвойне, когда Минхо открыл глаза. Джисон хотел слезть с его колен, отстраниться, возможно, создать между ними дистанцию и в последующие дни делать вид, будто ничего не произошло, но не мог пошевелиться. Глаза его стали шире, чем когда-либо, он смотрел на Минхо, а тот в ответ пристально глядел на него.       Ни разу в жизни он не оказывался в одной комнате с мужчиной, у которого такое случилось. Даже с самим собой, и то, лишь иногда по утрам. Он никогда не видел этого, не сталкивался, не чувствовал. Отбросив нервозность, которую это в нем вызвало, он ощутил жгучее любопытство.       — Джисон, я…       Тот перебил его, торопясь высказаться первым.       — Как?       Минхо приоткрыл рот, слово застряло у него в горле. Он сощурился, запнулся и наконец выдавил:       — Как?.. Ты спрашиваешь меня… как?       Джисон склонил голову набок, скользнул взглядом между ног и кивнул.       — Ты спал? У меня такое бывает иногда во сне, — он поднял глаза на Минхо, и тот напрягся. Тот вздохнул.       — Нет, я не спал.       Джисон на секунду задумался, переведя взгляд с его лица на выпуклость в штанах. Минхо прищурился.       — Джисон… У тебя никогда такого не было?       Парень покачал головой.       — Нет, — тихо ответил он. — Иногда просыпаюсь таким, но потом проходит.       — И как проходит?       Джисон пожал плечами.       — Само.       Минхо выдохнул.       — То есть ты ничего с этим не делаешь?       — Нет, — он рассмеялся, и в его голосе прокралась сонливость. — А что тут можно сделать? — Минхо сжал губы, а на лице Джисона отразилось потрясение. — Ты же не имеешь в виду…       — Думаю, я имею, — прошептал Минхо.       Джисон вцепился в собственную рубашку, сжав ткань в кулаки.       — Я никогда… Я бы не… Это грех. Оно проходит само, без… этого, — он уставился на Минхо. — Ты занимаешься этим?       — Раньше — да, — сказал он, и Джисон поморщился. Подавшись вперёд, Минхо наклонился ближе к мальчику и скривил губы. — Не смотри на меня так. Думал, ты меня больше не осуждаешь.       Опустив взгляд между ними, на почти соприкасающиеся груди, Джисон покачал головой.       — Я не... Я не осуждаю, прости, я просто… — он вдохнул и, встретившись с хмурым взглядом Минхо, прошептал:       — У тебя был секс?       Минхо подождал секунду, прежде чем ответить, находя в блестящем любопытстве Джисона что-то невыразимо трогательное, и кивнул.       — Да, был.       Джисон перевёл взгляд на их тела, кивнув в ответ.       — И как это было?       Брови Минхо сошлись у переносицы.       — Хочешь, чтобы я ответил честно или подыграл твоему образу жизни?       — Будь честен, — прошептал Джисон, поднимая глаза, чтобы снова встретиться с его взглядом.       Минхо дал ему мгновение передумать, но, когда тот не воспользовался этим, ответил:       — Это безумно восхитительно, — лицо его озарилось притворным восторгом, брови взметнулись вверх, глаза округлились. Джисон хихикнул и покачал головой. — Сам процесс, предвкушение, удовлетворение, ясность в голове, эйфория… Боже, — он запрокинул голову назад на секунду, а потом снова посмотрел на Джисона. — Это как магия.       — Это грех, — усмехнулся Джисон.       Брови Минхо резко опустились.       — Если ты женат — нет.       — И когда ты успел жениться, Ли Минхо? — Джисон игриво повёл бровями, наклоняясь ближе к нему. Минхо усмехнулся.       — Никогда, Хан Джисон.       Шёпоты школьного класса — приглушённые, подростковые — на миг проскользнули в сознании, словно крышка давно захлопнутой коробки приоткрылась. В той коробке хранилось его детство, все его страхи, тревоги, сомнения, связанные с Минхо. Все пугающие или, скорее, беспокоящие мысли жили там. Всё, что вызывало в нём тревогу. Всё, что, как ему казалось, угрожало его вере — его собственной и Его.       В Презо, в полутёмном классе, он помнил, как приходилось отгораживаться от разговоров шестнадцатилетних сверстников. От их шуточек, от обсуждений девочек, которых они встречали вне школы. От историй о том, как они тайком сбегали после комендантского часа, чтобы побыть с ними. Побыть с ними так, как он сейчас пытался обсудить с Минхо.       На следующий день, или спустя всего несколько часов, они возвращались с историями, от которых у него учащалось сердцебиение, но вскоре после — появлялся страх. То, как мальчишки говорили о девочках, описывали, как они одевались, как разговаривали, как прикасались к ним, какие звуки издавали, куда они клали свои руки, зачем, и на сколько… Когда-то хорошие, чистые, католические мальчики, с которыми Джисон жил в одной комнате, учился в одной школе и которых знал с тринадцати лет, отдалились от него.       Он даже создал дистанцию с тем, у кого были светлые, будто перья, волосы и веснушки, рассыпанные по всегда улыбающимся щекам. Феликс, мальчик-одногодка, жил через коридор от него и его соседа по комнате, Чанбина. Джисон считал его другом. Они познакомились в его самый первый день, когда багаж швырнули на металлическую кровать. Яркие карие глаза Феликса и тяжёлый австралийский акцент буквально втолкнули его за порог, в комнату Джисона, где он помог ему распаковаться, а потом, когда Джисон уже едва сдерживал слёзы после разлуки со всем, что он знал, с крошечной спальней в доме, рассчитанном на двоих, Феликс схватил его за запястье и повёл по школе, показывая всё, что нужно было знать.       Они сблизились. Одного возраста, одни и те же занятия, схожие интересы. Феликс не слишком явно общался с другими мальчиками, но он слушал их, смеялся вместе с ним, и Джисон знал, что в чём-то тот согласен с ними и с тем, как они живут. Стыд копился внутри, когда те говорили о вещах, считающихся грехом, и вместе со стыдом — обида. Не только на остальных мальчишек, но и на самого Феликса.       К восемнадцати они почти не разговаривали. Между ними выросла стена, и Джисон знал, в какой именно ночи была её основа. Ситуация была похожа на ту, в которой он находился сейчас: чьи-то колени, прикосновения, тесная близость. Тогда он сидел рядом с Феликсом, и они вместе готовились к занятиям в его комнате. Поверх покрывала, аккуратно заправленного у краёв кровати, их руки касались друг друга, пока они листали страницы книг, обсуждали материал — всё было в пределах дружеской нормы. Ближе к ночи, когда Сынмин, сосед Феликса, уехал домой на выходные, у мальчиков появилась свободная комната. Даже не зная, перевалило за полночь или нет, оба мальчика задремали, уронив карандаши поверх незаконченных заметок, которые были нацарапаны по краям листа.       Первым пошёл на контакт Джисон: скинул книги с колен, откинулся на белую стену позади. Глаза закрылись, и Феликс, чуть погодя, сделал то же самое. Они спали долго. Часы тикали, минуты и часы стирались одна за другой, а их тела, подчиняясь сну, всё ближе тянулись друг к другу. Когда они проснулись — всё изменилось. И Джисон с того момента мечтал вернуть назад те две минуты.       Глаза распахнулись, он уставился в потолок, лёжа на спине на кровати Феликса. Сделал глубокий вдох, ощутив тяжесть на груди. Подняв подбородок, он увидел друга, раскинувшегося поперёк него: рука лежала на его груди, нога сплелась с его собственной. Феликс был не просто проснувшимся — он смотрел на него снизу вверх с круглым, широко распахнутым взглядом, его карие глаза сияли чем-то… чем-то, чему Джисон не мог дать имени.       Но его тянуло к этому.       Через минуту он уже крепко обвил рукой Феликса — когда-то, в какой-то момент, она оказалась на его теле. Повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с ним, и сжал челюсть. Ни слова не было сказано. Они лежали в полной тишине, тридцать секунд, просто глядя друг другу в глаза, пока Феликс не подался вперёд, слегка повернув голову. У Джисона сердце поднялось к горлу. Он вскочил с кровати, оставив позади и Феликса, и его губы, приоткрытые в форме сердца, схватил свои вещи и бросился через коридор в безопасность своей собственной комнаты. Феликс успел лишь прошептать: "Прости", прежде чем Джисон исчез.       Так закончилась их пятилетняя дружба. Феликс оказался на самом дне закрытого ящика в сердце Джисона — за стыдом, рядом с виной. Он никогда не просил помощи. Никогда не исповедал этот грех, который мог бы совершить, если бы не выпрыгнул из постели Феликса. Он мог бы позволить тому поцеловать его. Но ведь Феликс был как остальные. Он участвовал в их болтовне, в этих пошлых разговорах. Если бы он поцеловал его, он бы захотел большего. А это неправильно. Джисон тогда не хотел этого. И, кроме того, даже если бы захотел — Феликс был парнем.       — Ты снова это делаешь, — прошептал Минхо, возвращая Джисона туда, где он находился: сидя у него на коленях, в миллиметре от его носа. — Вернись ко мне, — он улыбнулся. — Куда ты всё уходишь?       Это пространство внутри него оставалось открытым.       — О чём ты думал? — спросил Джисон. Когда Минхо приподнял бровь, он жестом указал на пространство между их телами. — Минхо, о чём ты думал?       Прикусив нижнюю губу, старший глубоко вдохнул — и сердце Джисона замерло. Кивнув, Минхо на секунду взглянул на его губы и прошептал:       — О тебе.       Дыхание застряло в лёгких. Лицо Минхо на миг вспыхнуло испугом.       — В этом нет ничего плохого, — продолжил он, так же шепча. — Прости, Джи. Я пытался… сделать как ты. Просто заставить это исчезнуть. Я…       Вспышка адреналина — внезапный толчок пронёсся сквозь тело Джисона. Энергия заполнила вены, словно кто-то другой внутри него выхватил управление, кем он был последние два года. Протянув руки, он схватил Минхо за лицо, сжав его щеки в ладонях. Глаза Минхо широко распахнулись. Наклонившись вперёд, он едва коснулся кончиком носа его собственного — их взгляды встретились, и у Минхо перехватило дыхание от страсти, которую излучал Джисон. Страсти и любопытства. Он держал его уверенно, но было видно, что в глубине души тот до смерти напуган       Кончиками пальцев надавливая на его кожу, Джисон поднес большие пальцы к его щекам и проделал трюк, который Минхо проделывал уже дважды: нежно касаясь его скул, исследуя прозрачную фарфоровую мягкость с небрежностью, но со всей осторожностью в мире. Лицо, к которому, как он теперь понял, ему давно хотелось прикоснуться. Лицо, к которому он стремился с того самого дня, как впервые переступил порог офиса Кристофера.       Кристофер.       Джисон должен был бежать от всего этого. От самого себя. От того, что он делает. Сейчас, когда он всё осознавал — полностью, ясно, без прикрас — он должен был мчаться к своему наставнику, стучаться в его дверь, будить его среди ночи и, падая на колени, изливать душу, умоляя о прощении, которое может даровать только Бог.       В любой другой день он бы спрятался за Кристофером. Джисон всегда прятался за ним — как за щитом, заслонявшим его от всего, что не вписывалось в его строго очерченную жизнь. Это чувство должно было сейчас кричать внутри, заглушая всё остальное. Должно было быть непреодолимым, громче всего, что он чувствует сейчас. Но нет. Вместо страха — он сидел на коленях у Минхо, держал его лицо в ладонях и… улыбался.       Где же был этот страх? Где же вина? Минхо смотрел на него снизу вверх. Его губы дрожали, а Джисон изучал каждую черту его лица. Вместо ужаса в груди поселилась тоска. Жгучее, щемящее ощущение, которому он не знал названия, но хотел узнать. Должен был узнать. Он был опьянён им, этим человеком, грубым, живым, глубоким, красивым. Минхо затмил всё, чему Джисон когда-либо верил.       И ради себя самого. Ради тех двух минут с Феликсом, о которых он теперь честно жалел. И ради Минхо, который сейчас смотрел на него так же, как когда-то смотрел его друг, несколько лет назад.       Закрыв последние миллиметры между ними, Джисон медленно прикрыл глаза и коснулся его губ своими. Минхо едва ответил, лишь позволил себе дышать сквозь соединение. По его венам разлилось пламя, бешено пульсируя от груди к животу. Они оторвались друг от друга с лёгким выдохом. Ни один не открыл глаз.       — Джисон? — Минхо прошептал едва слышно.       — Да? — также тихо отозвался Джисон. Его руки дрожали, сжимая чужие щеки.       Минхо сделал короткий вдох.       — Ты когда-нибудь целовался раньше?       На таком расстоянии он чувствовал тепло дыхания Минхо, ощущал, как оно переплетается с его собственным, создавая что-то общее, их общее. Проглотив комок в горле, Джисон сжал его крепче.       — Нет, — выдавил он, голос срывался от напряжения.       Минхо, как будто прочувствовав это, придвинулся ближе, провёл руками по его спине, приоткрыл губы — ему так хотелось сжать его в объятиях, расплавить, растворить, сделать из него беспорядок. Он едва не прошептал это вслух. Но сказал другое.       — Всё в порядке, — шепнул он и открыл глаза, чтобы увидеть нахмуренные брови Джисона, плотно сжатые веки. — Всё в порядке, — повторил он и кивнул, придерживая его лицо. — Посмотри на меня, Джи.       Он послушался. Его ресницы коснулись щёк, когда он поднял взгляд и встретил мягкую, обнадёживающую улыбку Минхо, но в глазах тут же застыли слёзы, делая всё перед ним размытым. Шкатулка в его сердце, долгое время хранившая чувства под замком, снова захлопывалась — он старательно запихивал в неё всё, что был не в силах выдержать.       — Прости, — прошептал он, с трудом сдерживая всхлип. — Я не знаю, почему… Я… Прости.       Минхо коснулся его щеки, осторожно смахнув скатившуюся слезу.       — Всё хорошо. Ты в порядке. Тебе не нужно просить прощения.       — Не убегай от меня.       Теперь уже обе руки Минхо легли на его лицо, а Джисон, опускаясь ближе, обвил мужчину руками за шею.       — Я никуда не уйду. Обещаю, — он прижал лоб к его лбу, моргая сквозь слёзы, которые капали на ворот его рубашки. — Я же говорил тебе, Хан Джисон, — он начал улыбаться. — Я тоже это чувствую.       — Что именно? — прошмыгал носом Джисон. Минхо сжал губы.       Сейчас ему придётся объяснить это. Тут уже не помогут книги, не помогут советы Кристофера. Если бы Джисон не жил в столь глубоком коконе, в столь вылизанной, отфильтрованной жизни, он бы давно понял. Он бы уже знал, что между ними происходит. Минхо чувствовал это с того самого взгляда, с первой встречи. Он намекал, и снова намекал, но Джисон был по-настоящему… потерян. Что удивительно, ведь он учился в Презо — школе, где сексуальные и любовные скандалы были почти традицией, как среди учеников, так и среди преподавателей.       Джисон считал, что не способен чувствовать нечто к мужчине. Ему твердили обратное, что это неправильно, что мужчина не должен ложиться с мужчиной, хотя Минхо знает, что это лучший секс, который у него когда-либо был. Джисон понятия не имел, что у него были чувства к Минхо. То ли романтические, то ли чисто похотливые, Минхо видел это, и он тоже их чувствовал. Мальчику уже хотелось плакать, но он приберег слёзы на потом, когда не будет спать и когда его мир не будет разрушен.       — Что это по-настоящему, — прошептал он. — То, о чём мы поговорим позже. Ладно?       Джисон сглотнул и кивнул.       — Ты доверяешь мне?       Он снова кивнул.       — Меня это не пугает, — добавил Минхо, удерживая его взгляд. — Я хочу, чтобы ты это знал.       — Хорошо, — выдохнул Джисон.       Минхо аккуратно взял его за подбородок, выравнивая их взгляды.       — Мне нужно, чтобы ты пообещал мне кое-что, — Джисон замер. Внутри него всё ещё трепетало, но голос Минхо заставил замолчать дрожь. — Ты должен говорить со мной об этом. Я знаю, это слишком. Я знаю, ты не понимаешь. Но я понимаю. Хорошо? Если тебе будет тяжело — приходи ко мне.       Джисон кивнул.       Минхо выдохнул.       — Мне нужно, чтобы ты сказал это, Джи. Пообещай. Кристофер не знает, что с этим делать, он не понимает. Никто из них не понимает. И никогда не поймут. Там, где я жил раньше, меня выгнали из-за этого. Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же.       — Выгнали? — глаза Джисона наполнились печалью. Минхо улыбнулся и сжал его щёки.       — Да. Поэтому я и здесь. Они хотели избавиться от меня. Я просил наставления, и когда со временем стало понятно, почему мне нужна была помощь, они просто спихнули меня. Я им был не нужен.       В глазах Джисона снова выступили слёзы.       — Крис… он знает об этом?       Минхо успокоил бешено колотившееся сердце глубоким вдохом, и Джисон вдохнул вместе с ним.       — Думаю, нет. Священник, под началом которого я служил… Скажем так, в какой-то момент он начал стыдиться меня. Не мог больше смотреть на меня. Чтобы никто не задался вопросами о нём самом, он никому ничего не сказал.       Джисон запустил пальцы в волосы Минхо.       — Мне жаль.       — Не нужно, — усмехнулся тот, улыбка мелькнула на его губах. — Сейчас мне гораздо лучше.       Повисла тишина — в голосах, в воздухе, в их дыхании. Джисон отвёл взгляд, посмотрел между ними, туда, где раньше была дистанция, но теперь её не осталось. Он снова поднял глаза и кивнул:       — Я обещаю. Тебе. Я обещаю тебе.       — Хорошо, — сказал Минхо, улыбка стала шире. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо из-за этого, Джи, — парень поёрзал у него на коленях, продолжая держаться за его густые волосы. — Ты чувствуешь?       — Я не знаю, — пожал плечами Джисон.       Минхо прищурился, глядя, как взгляд Джисона снова и снова мечется между его глазами и губами.       — Ты хочешь поцеловать меня снова? — спросил он почти шёпотом.       Джисон кивнул, язык показался между его губами.       — Тогда сделай это.       Его подбородок потянулся к Минхо. Губы в спешке приоткрылись. Но прежде чем коснуться его в поцелуе, он прошептал в воздух между ними:       — Прости, что расплакался в твой день рождения.       Минхо выдохнул со смехом и успел поймать короткий поцелуй, застав мальчика врасплох.       — Джи, это лучший день рождения за последние годы, — на лице Джисона, наконец, появилась какая-то улыбка, и Минхо ощутил глубокое удовлетворение. — Пожалуйста, поцелуй меня.       И он послушался — с силой подался вперёд, наваливаясь на Минхо, отчего тот с грохотом откинулся назад, ударившись о спинку кровати, на которую раньше опирался. Не зная, что делать, он просто следовал за Минхо, который, в свою очередь, без слов следовал за ним. Парень торопливо целовал его, прижимаясь губами к его губам, словно освобождаясь, забывая десять лет своего прошлого, возвращая их себе. Минхо позволял ему терзать его волосы пальцами, целовать его неуклюже, по-детски неумело — ведь у Джисона не было в этом опыта. Минхо купался в радости и терпении. Он позволял Джисону учиться, пробовать, двигаться поверх него так, как его тело никогда раньше не двигалось.       И только когда тот попытался вплести в поцелуй язык, Минхо резко отстранил его. Парень выглядел растрёпанным — волосы были откинуты назад, губы распухли и блестели от слюны, подаренной Минхо. В его глазах жила сонливость, и это было восхитительно — Минхо не сдержал улыбку.       — Что я сделал? — прошептал Джисон, пытаясь отдышаться.       — Тебе нужно лечь спать, — сказал Минхо, а Джисон застонал, вновь пытаясь прижаться к нему.       — Нет, Джисон, — засмеялся Минхо, крепко удерживая его за грудь, не подпуская ближе. — Сон. Завтра сможешь меня поцеловать.       Отняв руку от его волос, Джисон провёл большим пальцем чуть ниже губы Минхо, стирая с неё остатки влаги.       — Ладно.       — Ладно? — переспросил Минхо, склонив голову, чтобы поймать его взгляд, с лёгкой улыбкой на губах.       Джисон ответил слабой улыбкой, из его груди вырвался короткий смешок. Внутри него всё гудело от того, что он теперь мог назвать, наверное, счастьем.       — Ладно.

***

      Кристофер стоял в центральном проходе, твёрдо упершись ногами в пол, освещённый мутно-голубым светом, падающим сквозь витражи церкви, возвышающейся над его головой. Он смотрел на алтарь, стоя в глубине храма, с одной рукой, скрещённой на груди, и другой, чей локоть покоился на первой, с пальцем, прижатым поперёк губ. Его взгляд был сосредоточен на маленькой фигуре, что двигалась по алтарю — сосредоточенно, но поспешно. Джисон приводил всё в порядок: вытирал пыль, убирал, следил, чтобы всё было чисто и аккуратно. Ноябрь наступил, а Джисон не изменился.       Церковь только что приняла трёхдневные празднования — дни памяти, трапезы, молитвы. Толпы людей заполняли эти стены, окружавшие Кристофера, звучала музыка, пели голоса. Община сплотилась — их объединила месса и ужины, проходившие затем в одном из больших залов в центре городка Авида. Это было время оплакивания мёртвых, время скорби по ушедшим, но также и празднование вечной жизни, ожидающей на небесах.       Джисон, которого Кристоферу обычно приходилось уговаривать почувствовать хоть какую-то радость в это время года, на этот раз сам взял на себя инициативу почти во всём. Впрочем, это мало кого удивило. Осенью и зимой он становился более замкнутым, как и большинство людей. Но Кристофер заметил в его глазах совсем иной свет. Он всегда приходил вовремя, и там, где прежде была лишь сдержанная улыбка, теперь сияла искренняя. Раньше его карие глаза были погружены в себя, теперь же они сверкали, были живыми и бодрыми. Он взял на себя организацию, заранее составил расписания Кристоферу, Чонину и Хёнджину и передал им их ещё до того, как его об этом попросили. Он оставался допоздна, чтобы помочь с уборкой.       Около недели назад Хёнджин упомянул кое-что Кристоферу — тихим бормотанием в темноте коридора поздно ночью после бокала вина. Он будто на крыльях летает. И хотя младший священник радовался, что Джисон, похоже, не собирался в этом году впадать в зимнюю спячку внутри самого себя, он всё же ловил себя на мысли — что же изменилось? И почему он сам не имеет к этому никакого отношения? Джисон выполнял свою работу, продолжал практику, преуспевал в ней — работа Кристофера была выполнена. Джисон был на верном пути, и это было главное.       Но времени, проведённого с Джисоном, становилось всё меньше. Его новый темп превратил его в вихрь, который Кристоферу становилось всё труднее удержать рядом. Возможно, это мания — они все в какой-то момент думали об этом, даже обсуждали. Но Джисон оставался логичным, сосредоточенным, уравновешенным, твёрдо стоял на ногах. Возможно, это был внешний крик о помощи — вымученная улыбка, чрезмерное старание, бег вперёд, пока свет внутри не угаснет.       А может… он просто был счастлив.       Вспышек стало меньше, его упрямство ушло на второй план, что всех сбивало с толку, особенно Хёнджина. Тот, кто всегда был словно тень, питал особое любопытство к переменам в поведении Джисона, ведь ещё чуть больше месяца назад тот просто кипел от раздражения. Он говорил со своими братьями, вдаваясь в подробности с использованием длинных слов, которые Кристофер не мог припомнить. Но суть была в том, что для человека совершенно не характерно меняться так внезапно, так резко, как это произошло с Джисоном, без какого-либо внешнего влияния.       Он сразу упомянул Минхо — просто потому, что тот был единственным крупным изменением в приходе с тех пор, как Джисон здесь появился. Более того, его буквально приставили к Джисону — мальчику пришлось работать с ним, рядом с ним, делить с ним тесное пространство и кучу времени.       Кристофер не замечал этого. Их отношения не изменились. Всякий раз, когда они оказывались рядом друг с другом, они молчали, никогда не садились достаточно близко, чтобы спорить, да и даже просто чтобы разговаривать. После того как Джисон сначала с трудом адаптировался к появлению Минхо, казалось, что теперь он вполне справился. Начало было непростым, но его уверенность вернулась. Кристофер не видел того, что видел Хёнджин, но когда дело касалось Джисона, он был готов докопаться до сути.       Направляясь к алтарю, он засунул обе руки в карманы своих брюк, глядя на сияющий мраморный пол, залитый цветными пятнами от витражей. Подойдя ближе к Джисону, который теперь прислонился к алтарю и, казалось, ждал, пока Кристофер подойдёт, священник тяжело вздохнул и одарил его кривой улыбкой, на щеке появилось ямочка.       — Уходишь от меня? — весело спросил Джисон, его голос свободно разнёсся по пустому залу.       Пожав плечами, Кристофер ответил:       — Похоже на то, нужно наверстать кое-какие дела, — слегка склонив голову набок, он прищурился и спросил:       — Минхо не видел? — внимательно наблюдая за реакцией мальчика на это имя.       Но он никак не отреагировал.       — Может, он в офисе, в доме, — спокойно ответил Джисон, без смены интонации. — Чонин оставил нам целую гору бумаг. Почему вы всегда сваливаете это всё на меня перед Рождеством?       Улыбнувшись, Кристофер притворно склонил голову в притворном стыде.       — Потому что, — сказал он, резко поднимая голову и ухмыляясь. — Мы все хотим быть как ты, Джи. Пунктуальными и собранными. Но, увы, не получается.       — Ну так старайтесь, — поддразнил Джисон, улыбаясь всё шире, пока щеки не потянулись к глазам.       — Постараемся, — Кристофер нахмурился, что однозначно означало — ничего меняться не будет. Священники так и останутся вечными прокрастинаторами. Джисон хихикнул и отвернулся, чтобы собрать несколько книг у изящно вырезанных статуй. Кристофер наблюдал.       Обернувшись через плечо, Джисон состроил рожицу, снова рассмеявшись.       — Что я такого сделал, что ты сегодня так пристально за мной наблюдаешь? Такое чувство, будто ты следишь за мной уже несколько часов.       — Потому что я и правда следил, — сказал Кристофер на выдохе, из-за чего Джисон тут же резко обернулся, тревога отразилась в его взгляде.       Священник замахал руками.       — Нет-нет-нет, — поспешно сказал он и вздохнул. — Я просто… буду скучать, когда мы уедем. Ты помнишь, что это скоро, да?       Джисон перехватил книги, сдвигая их на бедро, отчего его тело немного склонилось влево.       — Ты имеешь в виду ту недельную поездку, которую вы трое каждый год совершаете в Северный Сент, чтобы встретиться с другими священниками и членами приходов со всей страны, — Кристофер чуть замешкался, но в итоге кивнул, на лице заиграла улыбка — Джисон всё точно знал. Они оба рассмеялись. — Да, Крис, я в курсе. Это происходит между этими святыми днями в ноябре, до конца календарного года, до начала литургического. Я остаюсь здесь, готовлюсь к рождению Иисуса Христа, а вы втроём уезжаете в Сент, занимаетесь чем-то своим, а потом возвращаетесь и ничего мне не рассказываете.       Как бы музыкально он ни говорил, в конце голос его стал тише, в нем слышалось разочарование.       Кристофер сцепил руки за спиной, крепко удерживая один палец.       — Ну… — он прочистил горло. — Возможно, в следующем году ты поедешь с нами.       У Джисона челюсть отвисла — на лице Кристофера тут же расплылась довольная улыбка.       Это был явный намёк. Такой намёк из разряда «Кристофер что-то знает и не может удержаться, чтобы не проговориться». Надо было срочно рассказать Минхо.       Провожая взглядом удаляющегося Кристофера, Джисон с трудом сдерживал радость — она рвалась наружу, и в итоге он не сдержался: открыл рот и издал счастливый вопль, настолько громкий, что тот отозвался эхом от высоких стен и сводов церкви, возвращаясь к нему же в уши. Поправив книги на бедре, он сорвался с места и побежал от алтаря, громко цокая по мраморному полу. Одной рукой распахнул тяжёлые двойные двери и ринулся в ризницу. Быстро запихнув книги на полку — без особого порядка — он бросился к старой деревянной двери.       На улице, в ноябрьской прохладе, он перепрыгивал мокрые листья, прилипшие к бетону. Холодный воздух немного остудил его пыл, но совсем чуть-чуть. Возможно, в следующем году ты поедешь с нами. Это случится. Где-то в течение следующего года — это произойдёт. Его мечты начинали сбываться.       Протиснувшись через заднюю дверь дома духовенства — она застряла на камне ступеньки — Джисон попытался втащить её за собой, но Энн, проходившая мимо, перехватила дверь, ударив его по плечу деревянной ложкой. Он отшатнулся, позволив женщине справиться самой, без лишних усилий. Она обернулась, с лукавой улыбкой взъерошила ему волосы.       — Что это ты такой весёлый сегодня, а? — её голос был хрипловат, с грудным надрывом, но от этого он был ещё роднее — Джисону становилось тепло. Засунув руки в карманы, он пожал плечами. — Ты всегда был ужасным лжецом, Джисон, давай уже, — сказала она, пододвигая табурет от плиты и предлагая ему сесть. — Рассказывай.       Он взглянул на табурет, положил ладонь на округлое дерево и ответил мягкой улыбкой:       — Я вернусь после ужина, мне нужно найти Минхо.       С этими словами он метнулся прочь, но не успел покинуть кухню, как его остановил мягкий голос женщины, заставив сделать шаг назад.       — Ты ужасно врёшь, — пропела Энн.       Оборачиваясь, Джисон приподнял бровь.       — Я не вру, — сказал он. — Я и правда иду искать Минхо.       Энн метнула в него выразительный взгляд — её седой хвост качнулся на спине, укрытой свитером и длинной юбкой в тон.       — Но вот после ужина ты уже не вернёшься, — добавила она, и на тонких губах заиграла многозначительная улыбка. Как Джисон наморщил лоб и возмущённо фыркнул, заставило её расхохотаться — смех, что когда-то звучал как песня, теперь больше напоминал ведьмин cмешок, но в нём по-прежнему жила доброта. — Я совсем не проводила с тобой времени с тех пор, как этот мальчишка тут появился, Джисон. Ты знаешь об этом?       Он сцепил пальцы перед грудью, задумчиво надув губы.       — Наверное, ты права, — прошептал он. — Прости, Энн.       Женщина махнула левой рукой, на которой поблёскивало золотое кольцо на безымянном пальце.       — Да брось, ты же знаешь, мне это не важно, — сказала она, но потом её голос стал серьёзнее. — Просто будьте поосторожнее, молодой человек, — она подняла палец и направила в его сторону. — Я слышу их шепотки.       У Джисона будто земля немного ушла из-под ног.       — Их шепотки? — переспросил он, и она кивнула. — Что ты имеешь в виду — их шепотки? Они что, про нас?.. Что они говорят?       Её палец коснулся губ.       — Помни, что я тебе всегда говорю, Джисон. Что я тебе твержу, когда их голоса становятся слишком громкими?       Он опустил взгляд на пол — плитка, как всегда, будто подбадривала его.       — Будь собой.       — Собой, — тихо повторила Энн, её улыбка заставила его улыбнуться в ответ. — Всегда будь собой, Джисон. Ты — исключительный.       — Спасибо, — пробормотал он, щеки начали теплеть от её похвалы.       Энн погрозила ему деревянной ложкой.       — Иди, — велела она. — Найди своего друга.

***

      Он нашёл его только после полуночи — вернее, не нашёл, а был найден сам.       Джисон сидел в кровати, прислонившись к изголовью, с книгой «Салемские Ведьмы» на коленях. Он жевал ноготь, глаза скользили по строчкам с невероятной скоростью. Слово за словом, буквы складывались в образы — история была захватывающей и пугающей. Колдовство, оккультные практики, женщины, вовлечённые в это… Всё казалось диким, ужасным — и особенно жестоким то, что с ними потом происходило.       Дверь в его комнату распахнулась, и он подпрыгнул так, будто его ударило током. Мирная тишина лопнула — в воздухе остались только его вздох и скрип петель. Минхо, беззвучно смеясь над его реакцией, прокрался внутрь, выглянул в коридор и аккуратно прикрыл дверь, проверив, чтобы ручка не лязгнула — настоящая операция по проникновению.       Отбросив книгу в сторону, Джисон сел прямо, на губах у него тут же появилась улыбка — такая же, как у Минхо, который приближался к кровати.       — Привет, — прошептал Джисон, с трудом сдерживая смех.       — Привет, — отозвался Минхо, и его голос словно вымыл все мысли из головы Джисона.       Опершись руками о матрас, он наклонился вперёд — кровать заскрипела, и оба замерли.       — Как прошёл остальной день? — спросил Минхо, через несколько секунд продолжив движение. Он попытался сесть, но кровать снова простонала под ним от усталости. Джисон зажал рот руками, пытаясь не расхохотаться, а Минхо с закрытыми глазами выдохнул. — Как ты вообще ночью на ней не гремишь? — и тут же распахнул их, уставившись на Джисона, который не выдержал и тихо рассмеялся.       Покачав головой, Минхо махнул рукой на себя.       — Иди сюда. Ты легче, тебя она пустит.       Джисон на четвереньках подполз к нему по одеялу, лёгкая фигура не вызвала у кровати ни звука. Он опустился на колени рядом с Минхо, ноги которого свисали с края.       — Остаток дня прошёл отлично, — сказал Джисон, стараясь быть как можно ближе. — Кристофер сегодня мне кое-что сказал.       Минхо облизал губы.       — Он мне тоже кое-что сказал.       — Сначала ты, — одновременно произнесли они оба, тут же рассмеявшись в полголоса.       — Нет, ты, — сказал Джисон сквозь смех. — Пожалуйста, расскажи.       — Этот их выезд… — начал Минхо, взгляд его скользил по лицу Джисона, будто он давно не мог по-настоящему на него посмотреть. — Неделя в Сенте? Он мне про это рассказал. Я даже не знал, что они уезжают.       — Это ежегодно, — вздохнул Джисон, голос его звучал спокойно. — Они встречаются с другими приходами.       Минхо отвёл взгляд и выдал короткий смешок, больше похожий на насмешку.       — Значит, он не врал.       Джисон нахмурился и склонил голову набок.       — А с чего бы ему врать?       Минхо снова посмотрел на него, лицо — пустое, не выражающее ничего, и лишь спустя мгновение он покачал головой.       — Не знаю… Просто странно, что это всплыло так скоро после моего появления здесь, — сказал он. Не прошло и шести секунд, как его взгляд потемнел, в глазах появилась тревога. — И я, если честно, с трудом верю, что мы и правда останемся тут одни на целую неделю.       Шепот пронзил кожу Джисона, и по ней мгновенно пробежали мурашки.       Его губы были слишком близко. Джисон смотрел на них, хотел наклониться, закрыть это пространство и поцеловать Минхо, но сначала нужно было сказать важное.       — Кристофер сказал, что на следующий год я поеду с ними, — тихо произнёс он, улыбка сразу озарила его лицо.       Минхо едва заметно посмотрел на его губы — буквально на долю секунды.       — Ты… ты поедешь с ними? — спросил он. Когда Джисон с радостью закивал, кудри на голове затрепетали, а Минхо опустил взгляд к ногам. — Значит, это может случиться уже совсем скоро, да?       — Да, — выдохнул Джисон, прикусив нижнюю губу. — Я до сих пор не могу поверить.       — Можешь, — фыркнул Минхо и метнул на него взгляд. — Ты много работал ради этого.       Но тон был не таким радостным, как ожидал Джисон — и от этого что-то внутри опустилось.       — Что случилось?       Минхо нахмурился.       — Ничего. Это же здорово, я рад за тебя.       — Нет, не рад, — Джисон наклонился ближе, заполняя оставшееся между ними пространство. Он смотрел ему прямо в глаза, и Минхо, не удержавшись, засмеялся. — Я серьёзно, — сказал Джисон. Минхо обвил его рукой за спину и кивнул.       — Я знаю.       — Тогда в чём дело? — прошептал Джисон. — Сколько раз ты говорил, что хочешь помочь мне этого добиться?       Проводя ладонью вверх-вниз по его спине, Минхо скользнул взглядом с губ Джисона на его прищуренные глаза.       — Много раз, — тихо сказал он. — И всё ещё хочу помочь.       Джисон положил подбородок ему на плечо, глядя снизу вверх сквозь ресницы. Его сияющие, широко распахнутые глаза, невинные и чистые, убеждали сильнее любых слов.       — Ладно, — выдохнул Минхо. — Наверное, я просто не был готов к тому, что всё случится так быстро.       Ненадолго замешкавшись, Джисон опустил взгляд в себе на колени, а потом решился — и перелез к нему на колени, обвивая ногами его талию. Обняв за спину, он прижался к нему грудью и поднял глаза с улыбкой. Минхо попытался ответить тем же, но улыбка получалась неуверенной, немного вымученной. Игнорируя тяжесть в животе, Джисон скользнул взглядом к его губам, наклонился и быстро, едва касаясь, поцеловал его.       — Ежедневный поцелуй, — прошептал он.       Минхо, с полуопущенными глазами, моргнул и усмехнулся.       — Спасибо, — выдохнул он.       Старший провёл руками по спине Джисона, обхватил запястья и затем обвил его за талию. Ему казалось, что если бы он постарался, то мог бы дважды обернуть руки вокруг этого мальчика. Смотря ему прямо в глаза с лёгкой улыбкой, Минхо сказал:       — Мы не делали этого уже… день? — Джисон покачал головой, их носы слегка коснулись друг друга. — Ты был так занят.       — Мы были заняты, — поправил его Джисон.       — Точно, — закатил глаза Минхо. — Мы были заняты. У вас тут с праздниками всё по-настоящему серьёзно.       Улыбка Джисона говорила, что он хочет, чтобы Минхо продолжал.       — Ужин, мессы, которые напоминали скорее зал для покера… — он услышал лёгкий смешок, и это было для него наградой. — Ты превзошёл себя, Джи. Надеюсь, ты гордишься собой.       Мальчик снова чуть-чуть потерся носом о его нос.       — Горжусь.       — Вот и отлично, — улыбнулся Минхо, но через несколько секунд его взгляд помрачнел. — Как же я буду справляться без тебя?       — Что ты имеешь в виду? — Джисон начал было выпрямляться, но Минхо крепко прижал его к себе.       — Я имею в виду… — он хмыкнул и поднял брови. — Что ты тут задаёшь планку. Не знаю, как мне тянуть до твоего уровня… — Минхо отвёл взгляд, потом снова посмотрел на него и слабо улыбнулся. — До тебя.       Тихий голос обжёг Джисона нежностью, и он порозовел.       — Ты тоже хорош в том, что ты делаешь, Минхо, — прошептал он, и улыбка Минхо стала шире. — У тебя всё получится.       Позволив своим словам затеряться в воздухе, Минхо медленно моргнул и прошептал:       — Спасибо, Джи, — прежде чем повернуть подбородок, чтобы поймать губы мальчика в поцелуе, которым он сам и повёл.       С ночи своего дня рождения именно Минхо брал инициативу в свои руки — только потому, что Джисон понятия не имел, что делает. Каждый раз, когда Минхо прокрадывался к нему после полуночи, — минуя свою комнату — он жертвовал своим временем ради него, позволял Джисону самому разбираться во всём, но мягко направлял его. Тихий шепот между сжатыми губами, лязг зубов, если Джисон становился слишком нетерпеливым, Минхо давал ему понять, что к чему, чего было слишком много, чего было недостаточно, что могло быть лучше, а что было хорошо.       Зная, каков Джисон, Минхо всегда давал ему понять, когда он делает что-то правильно — счастливым урчанием или прерывистым, нежным шёпотом. Тот учился быстро, даже быстрее, чем Минхо ожидал. Ему это нравилось — целовать Минхо, быть к нему ближе, дышать им, и хотя каждая ночь заканчивалась одним и тем же вопросом: "Ты в порядке? Всё хорошо?", Джисон каждый раз ошеломлял его поцелуем.       Как и сейчас — пальцы Джисона запутались в волосах Минхо, губы управляли происходящим: приоткрытые, мокрые, небрежные, горячие. Дальше этого дело не заходило — и, как ни странно, им обоим этого хватало. Джисон обожал сидеть у него на коленях, вжиматься в него, засовывать язык между губ Минхо, извиваться на его теле, пока они дышали в унисон. Что было дальше, он не знал. Вернее, догадывался, что бывает дальше… Но не мог этого. Пока не мог.       Он сам говорил об этом Минхо, когда тот скользил губами по его челюсти, к мягкой коже на шее, целовал, проводил по ней зубами. Даже тогда, когда его губы касались чего-то, кроме губ Джисона — это казалось неправильным, словно происходящее не должно было случаться вовсе.       Не должно было быть ни поцелуев, ни тяжёлого дыхания, ни этих прикосновений, ни того безумного количества слюны, которое они обменяли за последнюю неделю.       Но… ему это нравилось. По-настоящему. Это заставляло его сердце биться быстрее, в хорошем смысле. Он чувствовал возбуждение. Каждый день с момента дня рождения Минхо — Джисон думал только об этом. Прожить день — и ночью целовать Минхо. Сделать всё, что нужно, забраться в постель, ждать, пока Минхо ляжет в его кровать. Как по часам — Джисон обвивал его талию и пробовал целовать по-новому, не так, как вчера. Так, как целовались герои в книгах, которые они читали вместе. Даже если чаще всего это были супружеские пары.       Он всего лишь целовал Минхо. За поцелуи ведь нет наказания. Просто губы, прижимающиеся друг к другу. Невинное действие. И Джисон делал вид, будто это не приводит его в… затруднительное положение, как случилось с Минхо несколько дней назад. Он ничего не мог с собой поделать — Минхо начал приходить к нему во снах. И эти сны… не были добры к нему.       Минхо, конечно, целовал его, чаще всего в этой самой комнате, а иногда в местах, которые Джисон не мог узнать. Но с каждым разом сны заходили дальше. Его руки начинали скользить по телу. Они скользили везде, они хватали его в местах, где не полагалось.       Проснувшись от такого сна, он понял — у него проблемы. Его ломило, и он ничего не мог с этим поделать.       Игнорируя образы из туманных снов, где Минхо оказывался с ним под одеялом, дожидаясь, пока тот проснётся с этой… проблемой, Джисон ясно видел, как Минхо откидывает покрывало и обхватывает рукой…       — Джисон, — резко прошептал Минхо, его руки крепко сжали талию мальчика. Застыв, впиваясь губами в кожу на шее Минхо, Джисон ощутил, как быстро бьётся его сердце, как горит кожа и где именно он оказался на его коленях. Их бёдра были прижаты друг к другу, движения — прерванные, но очевидные. Откинув голову назад, он судорожно вдохнул и тут же выдохнул в панике. — Джи, всё хорошо, — поспешно проговорил Минхо, но Джисон уже начал терять почву под ногами.       Это случилось. Прямо сейчас. Джисон даже не мог понять — когда именно, как, почему… Хотя нет, он знал почему. Но… почему? Опустив взгляд между ними, его кожа горела, Джисон зажмурил глаза и тихо застонал. Попытался соскользнуть с его колен, убежать, исчезнуть, но Минхо не отпускал.       — Джисон, пожалуйста, — шептал Минхо, без сопротивления принимая все его неуклюжие удары и толчки. Руки мальчика не могли причинить вреда. — Послушай меня, всё хорошо, я хотел остановить тебя, прежде чем…       — Отпусти, — голос Джисона сорвался, достаточно громкий, чтобы Минхо разжал объятия. Его ноги коснулись пола, он отшатнулся назад, запустив руки в волосы. Но стоять не помогло — стало только хуже, очевиднее, отчётливее, и Минхо видел всё. Закрыв лицо ладонями, Джисон развернулся к двери, прижался к ней руками, перенёс вес вперёд — одно колено согнуто, другая нога удерживала равновесие.       Минхо, наблюдая за ним, тяжело вздохнул. Это было выучено. Отрепетировано. Видимо, так Джисон справлялся с этим.       — Джи, поговори со мной, прошу, — сказал он, но в ответ слышал лишь шёпот. Минхо не мог расслышать, но Джисон произносил их как молитву. Минхо вновь тяжело выдохнул и откинул голову. — Ты же обещал говорить со мной. Это уже случилось со мной, теперь — с тобой. Это нормально, это…       Джисон резко обернулся — глаза блестели от слёз, щёки горели.       — Замолчи, ты только усугубляешь, — выдохнул он, снова провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад. Прижал ладони к лицу, сжав бёдра вместе, будто это могло чем-то помочь. Его сбившееся дыхание и напряжённое тело говорили Минхо больше, чем слова.       Тот поднялся, медленно подошёл ближе, несмотря на то, как Джисон пытался вжаться в дверь, исчезнуть, уменьшиться. Но даже так — он не отпрянул от его прикосновения. Минхо обнял его за шею, и осторожно, как всегда, прижался поцелуем к его лбу. Шепотки прекратились.       — Джисон.       Мальчик опустил руки, держа их по швам. Блестящие глаза поднялись на Минхо, и его собственная проблема начала проявляться.       — Да?       Минхо провел большими пальцами по его подбородку.       — Ты не понимал, что делаешь, как двигался… Это нормально. Твое тело просто хотело, ты же не знал, есл...       — Знал, — прошептал Джисон, и челюсть Минхо резко сомкнулась. Парень кивнул, сдавленный стон застрял у него в горле. — Я… Я потерялся. Я думал о тебе в своих снах и не осознавал, что делаю, но я знал, чего хочу.       Минхо запнулся, прежде чем выдавить:       — Т-твоих снах? — он тяжело вздохнул, слегка тряхнув головой. — Что за сны? Ты никогда не говорил о снах… О чем ты? — Джисон моргнул. — Ты знал, чего хочешь, Джисон? Что ты этим хочешь сказать?       На губах парня дрогнула улыбка — едва заметная, но Минхо ее уловил.       — Ты мне снишься, Минхо, — он был уверен, что у мужчины подкосились бы ноги, если бы он снова прошептал эти слова. — Ты делаешь со мной… — он сглотнул, но Минхо уже смотрел на него, разинув рот. — …то, что говорил, будто делал с собой.       Минхо шагнул вперед, прижав Джисона спиной к двери спальни, а лбом — к своему. Захватив его в ловушку, он смотрел горящим взглядом, в котором было куда больше, чем просто любопытство. Сдерживая дыхание, он ответил лишь медленным морганием своих карих глаз.       — Расскажи, — прошептал он сквозь зубы.       Щёки Джисона вспыхнули. Он попытался вывернуться из хватки, отводя взгляд с нерешительным стоном.       — Нет, я не могу, я…       Но Минхо пальцами приподнял его подбородок, заставив встретиться взглядами — одинаково темными от желания. Старший стиснул зубы.       — Джисон. Говори.       То, что должно было испугать, лишь разожгло огонь внизу живота, в жилах, в ткани штанов. Другая его часть, которую он никогда не стремился узнать, нуждалась в том, чтобы узнать, что будет дальше: почему ему так хотелось прижаться губами к Минхо? Почему он мечтал о том, чтобы их тела слились в одном ритме? Почему его бедра сами тянулись к нему даже сейчас, а из горла вырвался тихий стон — и зрачки Минхо расширились еще больше?       — Ты целуешь меня, — прошептал Джисон, и Минхо ловил каждое слово. — Мы всегда это делаем. Но иногда… Чаще… Ты трогаешь меня, — их дыхание сплелось в один прерывистый ритм, челюсть Минхо напряглась. — Ты трогаешь меня там, где говорил, что трогаешь себя… Но я никогда не чувствую этого. Только вижу.       — Потому что тебя никто никогда не трогал, Джисон, — сказал Минхо, и парень покраснел еще сильнее. — Ты даже сам к себе не прикасался. Как ты можешь знать, каково это?       Сердце билось так громко, что он был уверен — Минхо слышит его. Глубоко вдохнув, он с усилием сглотнул и едва заметно кивнул.       — Как оно ощущается?       Минхо сжал губы.       — Оно как...       Джисон прервал его, обвив рукой его шею. Слегка коснувшись носами, он прошептал:              — Не рассказывай, — Минхо замер, затаив дыхание, и следующие слова Джисона едва не лишили его последних сил. — Прикоснись ко мне.       — Джи... — Минхо говорил осторожно, — Ты понимаешь, о чем просишь?       Парень кивнул, его выражение лица не изменилось.       — Хочешь, чтобы я прикоснулся... там? — Джисон снова кивнул, и Минхо фыркнул. — То, от чего ты только что пытался избавиться молитвой, а теперь хочешь, чтобы я к нему притронулся.       Еле заметная улыбка скользнула по его губам, но кивок был окончательным.       — Пожалуйста.       Горячая волна накатила на Минхо. Ему хотелось громко застонать, но трое спящих в соседней комнате вынудили сдержаться. Вместо этого он медленно провел рукой вниз по торсу Джисона, наблюдая, как тот резко втягивает воздух, будто от боли. Не отрывая взгляда от его глаз, выражения, эмоций, Минхо прошептал:       — Если захочешь, чтобы я остановился — скажи. Ясно?       Джисон кивнул, и сквозь зубы Минхо вырвался стон.       — Словами, Джисон.       — Ясно... — еле слышно выдохнул он, уже потерянный, хотя рука Минхо еще даже не добралась до ремня.       Когда пальцы наконец скользнули по кожаному поясу, колени Джисона подкосились. Резкий вдох вырвался из его груди, голова запрокинулась назад, а по телу разлилось невыносимое блаженство — оно проникло под кожу, в кровь, в мозг. Ладонь Минхо сжала его напряженную плоть, но тут же замерла, почувствовав такую бурную реакцию. Второй рукой он подхватил голову Джисона, защищая ее от удара о дверь.       Губы слегка приоткрылись, глаза затуманились за секунды. Дыхание Джисона стало частым и прерывистым. Он пульсировал — в груди, в ладони Минхо. Обычно его ум лихорадочно работал, но сейчас он не мог ни о чем думать, кроме двух вещей: его рука и его лицо. Он хотел, чтобы ладонь сдвинулась с места, и одновременно жаждал прижаться губами к его рту.       Будто прочитав мысли, Минхо наклонился, прижав полуоткрытые губы к его рту. Джисон с готовностью принял его язык, а глубокий поцелуй заглушил стон, когда ладонь наконец сжала его сильнее. Легкое движение руки — и волна удовольствия накрыла с головой.       Все началось медленно: робкие поцелуи, осторожные прикосновения. Но через мгновения они уже двигались резко, жадно, без единой мысли, кроме друг друга и нарастающего желания — дойти до предела, достичь абсолютного блаженства.       Горячее тяжёлое дыхание смешалось между ними, воздух в комнате стал влажным, насыщенным потом — особенно когда Минхо прижался своей напряженной плотью к бедру парня, двигаясь в такт быстрым движениям ладони. Джисон был уже беспомощным, задыхающимся комком нервов — и Минхо принимал это. Он также принимал тот факт, что пока это все, на что они способны... и ему было достаточно. В этот момент ему не хотелось бы находиться больше нигде в мире.       — Говори со мной, — прошептал Минхо между влажными поцелуями, вновь приникая к губам Джисона, чтобы заглушить его невыносимо трогательные стоны. — Приятно?       Немного отстранившись, он взглянул вниз на его приподнятые брови и растерянное выражение лица и усмехнулся. Глаза Джисона открылись, губы разомкнулись, и Минхо, быстрый как молния, вновь прижался к ним, смягчив звук, вырвавшийся прямо из груди парня.       — Хорошо, — еле слышно прошептал Джисон, когда Минхо отпустил его губы. — Та-так... хорошо.       Прижав нос к его виску, Минхо усмехнулся и позволил Джисону уткнуться лбом в его грудь — пусть почувствует, как бешено стучит его сердце. Вплетая пальцы в его кудри, он глубоко вдохнул, задержал дыхание на несколько секунд, а затем медленно выдохнул сквозь сжатые губы.       Каждое движение его бёдер, каждое трение о ногу Джисона сводило его с ума, потому что этого было недостаточно. Контакт, трение были в лучшем случае удовлетворительными. Но Джисон дрожал. Дрожал в его руках, хотя Минхо едва двигался. Даже в первый раз, когда кто-то прикоснулся к нему, он уверен — это не было настолько приятным.       Пока вдруг не стало.       Дыхание застряло в его горле, а пальцы непроизвольно сжались вокруг члена парня, вырывая у того стон. Джисон скользнул рукой вниз по их телам, по своему бедру и затем между ног Минхо. Они оба ахнули от неожиданности, его глаза закатились, прежде чем закрыться, и он снова откинул голову на руку Минхо.       — Джисон, тебе не обязательно это делать, — голос Минхо звучал сдавленно, и парень приоткрыл глаза.       — Я хочу, — прошептал он, задыхаясь. — Хочу прикоснуться к тебе. Почувствовать тебя. Хочу... — резкий вдох. — Хочу...       Но вдруг его вторая рука схватила запястье Минхо, отрывая его от себя. Тот посмотрел на него широко раскрытыми глазами, полными беспокойства.       — Что? — голос Минхо был едва слышен. — Ты в порядке? Прости.       Джисон моргнул раз, другой, пытаясь успокоить странное чувство, поднимающееся изнутри. Он облизнул губы, не отрывая взгляда от Минхо, и спросил:       — Что должно было случиться?       Минхо приподнял бровь.       — О чем ты?       — Это... — Джисон попытался собрать мысли в кучу, но они рассыпались, как песок. — Это чувство. Оно... становилось всё сильнее. Было приятно, но... Когда оно закончится?       Минхо расплылся в улыбке, проглатывая смех ради мальчика.       — Джи? — тот кивнул, и Минхо продолжил. — Держись за меня, поцелуй меня и позволь этому чувству случиться.       Обхватив его шею руками, Джисон начал:       — Но как я пойму, что это…       Минхо закончил:       — Ты поймёшь. Доверься мне. Я здесь, сосредоточься на мне, дай мне довести тебя туда, — они замерли на несколько секунд. — Хорошо?       Джисон кивнул.       — Хорошо.       Через мгновение они вернулись к тому, с чего начали: губы в беспорядке, тяжёлое дыхание, руки и объятия, цепляющиеся друг за друга в поисках опоры. Джисон слушал Минхо, сосредотачивался на нём, доверял ему, отдавался полностью, погружаясь в это чувство, и ещё одно, которое он пока не мог разобрать. Его рука двигалась как по волшебству, поверх брюк, но всё равно как по волшебству. Минхо был прав: это было безумно восхитительно. Сам процесс, нарастание, удовлетворение, эйфория. Это магия.       Это желание внутри него росло — то самое, что раньше его пугало. Не отрываясь губ от Минхо, он позволил своему телу двигаться так, как оно хотело, прижимаясь к его прикосновениям, к его выверенным, отточенным движениям, которые казались заученными, отрепетированными. И всё равно это было так, так хорошо, что Джисон не мог сдержаться: его ноги дрожали, сердце колотилось, разум затуманился белой горячей дымкой. Что бы ни росло внутри него, оно нарастало, и он извивался, и стонал, и Минхо хвалил его, когда не скользил языком по его губам, и Джисон умолял продолжать, умолял не останавливаться, и затем…       — О Боже, — простонал он, заглушённый ртом Минхо.       Бёдра дёрнулись, прижимаясь так сильно, что Минхо пришлось удерживать его, чтобы он не упал. Кожа гудела, вены пульсировали эйфорией, как и обещал Минхо. Всё, что он говорил, было правдой. Удовлетворение. Эйфория. Магия.       И всё это — потное, липкое, влажное, но, Боже.       Ослабив свою судорожную хватку на Минхо и извинившись за то, как пальцы впились в его кожу, Джисон перевёл дух и посмотрел на него. Улыбка на его лице говорила сама за себя.       — Что?       Минхо сжал губы, поцеловал его в лоб и прошептал:       — Заставил тебя кончить.       Подумав про себя и осознав, что Минхо всё ещё возбуждён, прижимаясь к его бедру, Джисон спросил:       — Могу я сделать это и для тебя?       Минхо резко выдохнул, его глаза расширились, а пульс подскочил.       — Не сегодня, — сказал он, и разочарование, промелькнувшее на лице Джисона, кольнуло его в сердце. — Нам нужно спать. Если начнёшь, мы пробудем здесь всю ночь, и не по тем причинам, о которых ты думаешь.