Драконы, Мистицизм и Некромантия

      Уже во второй раз наша обувь глухо стучала по древним каменным плитам Подкаменной Крепости, разнося эхо по высоким сводчатым потолкам. Где-то в глубине каменных коридоров капала вода, её монотонный перезвон нарушал звенящую тишину. Это место называлось Подкаменной Крепостью и, если говорить без прикрас, являлось ничем иным как резиденцией правителя Предела. Если копнуть глубже, то всё это великолепие было не чем иным, как древними двемерскими помещениями, которые кто-то когда-то выдолбил прямо в толще горы. Как подсказывали мне логика и «истинные» воспоминания из «того» мира, с высокой долей вероятности двемеры Предела использовали эти залы как главный вход и выход в свой подземный город, что скрывался под Маркартом. Но за многие тысячелетия эти созданные гномами помещения претерпели изменения, полностью переоборудованные под бытовые и политические нужды местных правителей, вместив в себя целую армию слуг и отряды стражи. Теперь здесь пахло воском и металлом, смешанный с запахом каменного уюта. Лично мне жизнь этой придворной обслуги, ютившейся в многочисленных комнатах данной каменной обители, была совершенно неинтересна, поэтому, ровно как и при первом посещении, мы без лишних проволочек направились прямиком к «Скорбному Трону» ярла Маркарта.              Тронный зал встретил нас холодным дыханием камня и приглушённым гулом голосов, отражавшимся от стен, словно шёпот забытых духов. Всё вокруг освещалось множеством рукотворных источников света — и надо сказать, львиная доля из них определённо была двемерского происхождения. Повсюду виднелись зелёные стержни, аккуратно упрятанные под металлическими защитными пластинами, которые светили на удивление ровным белым светом. Их холодное сияние отбрасывало резкие тени, превращая фигуры стражников в безликих исполинов, а наши силуэты — в призрачные очертания на стенах. Даже спустя целые тысячелетия эта технология, как, впрочем, и всё остальное наследие этих загадочных эльфов, продолжала демонстрировать поразительную надёжность, вызывая восхищение у жителей Тамриэля. Что касается лично меня, то я не разделял всеобщего восторга — развитие двемеров, безусловно, впечатляло, но я твёрдо считал, что их достижения вполне можно не только повторить, но и превзойти. Здесь, в этом зале, где древние механизмы всё ещё работали, словно насмехаясь над временем, это убеждение казалось особенно острым. Анимункулы, разношёрстные подходы к источникам энергии у разных кланов (взять хотя бы двемеров Скайрима, которые предпочитали заряжать свои технологии от камней душ), оптика, металлургия… Ну и, разумеется, двемерская тональная архитектура — этот метод точечного изменения реальности с помощью звука. Всё это, конечно, великолепно, но отнюдь не недостижимо. Если вдуматься: раз гномы смогли такое провернуть, то что мешает сделать то же самое? Ведь, один из трёх бывших живых богов Морровинда ещё века назад сумел не только дотянуться до их уровня, но и оставить позади. Честно говоря, даже жаль, что он в конечном итоге сгинул. Хотя… если прислушаться к «истинной памяти», то возникает стойкое ощущение, что Сота Сил всё же оставил после себя кое-что большее, чем просто упоминания в летописях. Но об этом — как-нибудь в другой раз.              Если же говорить начистоту, то главной особенностью глубинных эльфов вовсе не были их технологии. Это всего лишь следствие, а вот истинной их силой всегда был здравый скептицизм и трезвый подход к миру в целом и к самим себе в частности, да ещё подкреплённый холодной логикой. Их наследие жило не только в этих стенах, но и в самой сути этого места — в его строгой геометрии, в отсутствии лишних украшений, в том, как каждый камень был подогнан к другому с математической точностью. Именно этих качеств так отчаянно не хватает подавляющему большинству жителей Красоты Зари — Тамриэля. Так что нужно в первую очередь опираться на эти принципы, а уж потом добавлять что-то от себя.              Мы шли дальше, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, словно насыщаясь важностью момента. Впрочем, эти мысли пришлось быстро отбросить — дело в том, что мы наконец прибыли к месту. Перед нами оказалось не очень просторное, но достаточно безопасное на вид и основательно обустроенное помещение, которое служило тронным залом. Высокие колонны, украшенные выцветшими от времени барельефами, поддерживали потолок, а под ногами лежал ковёр, настолько старый, что его узоры уже сливались в единую рыжую массу. Прямо в центре возвышался большой каменный трон, судя по всему, собранный из разнородных плит, вырезанных из той самой породы, что когда-то была обработана двемерами — такой вывод можно было сделать, взглянув на характерный квадратный и треугольный орнамент, который был визитной карточкой гномов. Казалось, сам трон излучал холодное величие, словно напоминая всем, кто осмелится приблизиться, о бремени власти. Скорее всего, когда-то предки ричменов или нордов, добравшиеся до Предела, соорудили этот трон специально для какого-то давно забытого правителя этого каменного города.              Ну а теперь на этом самом «Скорбном троне» важно восседал нынешний хозяин Предела. Ярл Игмунд — довольно крепко сложенный норд, который, впрочем, отнюдь не производил впечатления закалённого воина. Его ладони, покоившиеся на подлокотниках, были мягкими, без привычных для воина мозолей, а взгляд, хоть и проницательный, не имел той закалённой в битвах жёсткости. Выглядел он не сказать чтобы старым — если судить по внешности, ему вряд ли было больше сорока, но уже сейчас его волосы и аккуратная короткая борода почти полностью успели поседеть. Седые пряди, словно иней, покрывали его голову, придавая облику что-то мудрое и в то же время усталое. Как и положено любому уважающему себя нордскому правителю, он щеголял в роскошных одеяниях с многочисленными золотыми вставками, некоторые из которых, по всей видимости, были чем-то вроде традиционного символа их народа — речь о двух круглых пластинах с тремя изящно выгравированными завитками на каждой. Золото поблёскивало при свете факелов, создавая иллюзию движения, будто по ткани ползали живые светлячки. Ну и, само собой, его плечи гордо украшала пышная шкура какого-то невезучего медведя — ведь какой нордский знатный господин, пусть даже в относительно тёплом климате этого холда, осмелится появиться на людях без этого обязательного атрибута? Медвежья голова, сохранившая оскал даже после смерти, смотрела пустыми глазницами куда-то за мою спину, словно предупреждая об опасности.              Игмунда со всех сторон окружали верные хускарлы в тяжёлых доспехах и прочие воины, состоявшие у него на службе. Их доспехи, покрытые тонким слоем масла для защиты от воды, тускло поблёскивали, а дыхание под забралами было ровным и спокойным — профессионалы, не привыкшие суетиться. Рядом с троном невозмутимо стоял одетый в дорогие ткани пожилой мужчина — не то помощник ярла, не то его личный управитель. Его длинные пальцы, украшенные перстнями с фамильными печатями, перебирали свиток, но глаза, острые, как лезвие, не отрывались от нас. К нашему удивлению, в отличие от прошлого раза, стражники не встретили нас с откровенным подозрением. Честно говоря, я их даже понимал: в конце концов, любой телохранитель неизбежно напряжётся, если к его подопечному внезапно приблизятся грозные иноземные воины, каковыми, без сомнения, выглядели я и Иниго. Но их напряжённость была сдержанной, словно они сжимали мечи в ножнах, не решаясь обнажить их без приказа. Но вот сам правитель, едва заметив Дюр, всё же не смог скрыть лёгкую усмешку.              — Надеюсь, ты не воспримешь это как оскорбление, Кровавая Тень. Мне хотелось сказать тебе это ещё при первом разе. — начал он, и его голос, глубокий и слегка хрипловатый, заполнил зал, как медленный поток воды, — Я никак не пойму, зачем тебе взяла с собой эту даму в столь опасное предприятие? Она совершенно не похожа на того, кто сможет устоять против Изгоев. Эти проклятые дикари и так-то не знают пощады, а уж такую хрупкую девушку и вовсе растерзают без малейших угрызений совести. — С этими словами он выразительно помотал головой, давая понять, что никак не одобряет моё решение. Его брови, густые и уже тронутые сединой, сдвинулись в искреннем недоумении.              Мне пришлось мгновенно пресечь возмущённый порыв Дюр, которая уже приготовилась что-то резко ответить. Моя закованная в металл рука, легко легшая на её плечо едва прикрытое лямкой платья, ясно дала понять — сейчас лучше промолчать. Её кожа под моими пальцами была горячей, как раскалённый металл, а мускулы напряглись, словно пружина. Пепеловолосая дракониха сжала губы, но всё-таки сдержалась. Она терпеть не могла, когда её принимали за слабую и беззащитную, и совершенно не понимала — как вообще можно воспринимать дова в таком ключе? Ведь драконы по определению были самыми что ни на есть могущественными существами, и глупые смертные всегда боялись их. Те же норды и вовсе когда-то покорно склоняли перед ними головы.              Но как объяснить ей, что в нынешнем облике, особенно в этой изящной маскировке, она выглядела не иначе как хрупкая и красивая девушка? Ситуацию ещё больше усугубляла её одежда — лёгкая белая сорочка, которая только подчёркивала её изящные формы. Ткань, тонкая, почти прозрачная, колыхалась при каждом её движении, словно туман, обволакивающий скалу. Что ж поделать — лично мне совершенно понятны сомнения ярла. Ну как такое, казалось бы, нежное создание может вообще сражаться? Откуда ему знать, что на самом деле перед ним — самый настоящий дракон с немалой долей силы?              Впрочем, мне всё равно нужно было осадить Игмунда в этом вопросе. Поэтому мой голос прозвучал хоть и без каких-либо откровенно негативных эмоций, но всё же был наполнен довольно ядовитым, неоднозначным ехидством. Он разлился по залу, как масло по воде, заставляя стражников непроизвольно напрячься.              — Ярл, ты правда думаешь, что такой человек, как я, станет связываться с непонятно кем? — Мой собеседник, восседавший на троне, явно напрягся, заметив холодную, как северный ветер, улыбку, скользнувшую по моим губам. Его пальцы вцепились в подлокотники, и я заметил, как побелели костяшки. — К твоему сведению, эта прелестная красавица способна в одиночку перебить весь твой гарнизон, что располагается за этими стенами, и истребить поголовно всё население. Лучше поверить мне на слово сейчас, чем пытаться разадраконить её и лично убедиться в этом.              — Я… вовсе не собирался никого оскорблять. Если что, прошу не воспринимать мои неловкие слова слишком серьёзно, искренне прошу прощения. — Буквально кожей почувствовав, что я не шучу, норд моментально подстелил себе соломку, нервно кашлянул и поспешно изобразил максимально дружелюбную улыбку в сторону моей молчаливой спутницы. Кашель его прозвучал неестественно громко в внезапно наступившей тишине.              А что до неё? Дюрневир, стоявшая чуть позади, явно была довольна таким неожиданным поворотом. Она даже не удостоила ярла взглядом, лишь медленно подняла свои загадочные глаза ко мне, и на её лице расцвело поистине очаровательное выражение. Её губы приоткрылись в едва уловимой улыбке, а в глазах вспыхнули золотые искорки.              — Благодарю, Кванарин. Я… высоко ценю это. — Казалось, она радовалась чему-то своему, таинственно склонив голову. Её серебристые волосы, словно жидкий металл, перетекли по плечу, отражая свет двемерских ламп. — Не сумей ты найти нужные слова, мне пришлось бы вежливо просить у тебя разрешения проучить этих самонадеянных йорре за их дерзкое отношение.              По-видимому, всю прелесть и милоты ситуации с Дюр оценил только я. Люди ярла, почуявшие шестым боевым чутьём смертоносную угрозу, исходящую от внезапно оживившейся Девушки, инстинктивно рванулись к оружию, но были моментально остановлены самим Игмундом — тот резко вскинул руку и бросил на подчинённых такой свирепый взгляд, что они словно окаменели. Звук десятков ладоней, одновременно схватившихся за рукояти, напомнил мне град, ударивший по крыше. Этот седой норд прекрасно понимал: если прославленный по всему Тамриэлю наёмник, чья репутация не вызывает сомнений, открыто заявляет, что его спутница может вырезать весь город — значит, так оно и есть. Тем более он, судя по всему, и сам располагал сведениями о моих возможностях — ведь именно он, в конце концов, нанял меня для выполнения столь деликатной миссии. Потому-то мудрому правителю Предела в последнюю очередь хотелось превратить меня в своего врага, сколько бы его горячие воины ни рвались проучить «наглого наёмника». Умный правитель, чего уж там. Немногие из знати могут похвастаться такой трезвой рассудительностью. Будь среди даггерофальской аристократии хоть половина таких, как он, я бы, возможно, до сих пор оставался в Хай-Роке.              Иниго, до этого момента соблюдавший почтительное молчание — он всегда оставлял право вести переговоры мне, как главе нашего маленького отряда что недавно пополнился новой спутницей— наконец не выдержал и слегка прыснул, отчаянно пытаясь подавить приступ смеха. Его усы, тёмные, как ночь, дёргались, а лапа в перчатке прикрыла лицо, но хриплый звук всё равно вырвался наружу.              — Нилгон, — с трудом сдерживая хриплое хихиканье, пробурчал синешёрстный кот в эбонитовой броне, — осмелюсь предположить, что наша подруга столь восхищена не твоей готовностью защитить её боевую репутацию от сомнений, а тем, как лихо ты назвал её «прелестной красавицей».              — …Обсудим этот тонкий момент при более подходящих обстоятельствах, Иниго, — нарочито медленно проговорил я, не отрываясь от внезапно застывшей, как изваяние, Дюр.              Кажется, его колкое замечание попало точно в цель… Зато ярл, наблюдавший эту сцену, внезапно осознал всю её комичность и громогласно расхохотался, будто забыв о только что витавшей в воздухе угрозе. Его смех, громовой и заразительный, словно заставил дрогнуть даже каменные стены.              — Ха-ха-ха! Чёрт побери, как жаль, что моего покойного отца нет рядом — он бы получил истинное удовольствие, увидев столь колоритную компанию! — Игмунд, похоже, искренне наслаждался ситуацией, без тени смущения демонстрируя свою бурную реакцию. — Я отлично помню его слова: «Смотри, сынок — вот такие непринуждённые, по-братски тёплые отношения между воинами — вернейший залог их будущих побед». Эх, как же мне не хватает таких верных боевых товарищей!              Он вытер слезу, появившуюся от смеха, и его лицо на мгновение стало почти что простодушным.              Каков наглец! Он воспользовался нашей заминкой, чтобы улучшить своё положение в переговорах. Повторюсь: было бы прекрасно, если среди даггерфолльской, да и в принципе бретонской знати было побольше таких, как он. Такие чуткие и умные люди — на вес золота. Глядишь, Хай-Рок при таком раскладе наконец смог бы объединиться в единое целое, стать настоящей страной, а не сборником враждующих королевств. Но это так, к делу не относится.              Что было важнее — то, что заставило мою улыбку растянуться в хищный оскал, прозвучало как раз сейчас. Эти слова заставили ярла поперхнуться воздухом, но поделать он ничего не мог. Альтернатив у него не оставалось. Я видел, как его глотка сжалась, словно он пытался проглотить колючий ком.              — Слушай, Игмунд… Я, конечно, человек честный, но у меня есть незыблемое правило: клиент должен выдавать всю информацию о задании. Без исключений. И раз уж ты и твои люди решили скрыть от меня такую ключевую деталь, я не приступлю к работе, пока не получу оплату — в пять раз выше ранее оговорённой. Моё время, сам понимаешь, слишком ценно, чтобы тратить его на игры в молчанку. — Мне пришлось сделать паузу, давая ему прочувствовать вес каждого слова, как удар молота по наковальне.              А дело было вот в чём. Одно из влиятельных семейств Маркарта — проныры из «Серебряной Крови» — оказалось виновато в нынешнем бардаке. Они буквально держали у себя предыдущего лидера ричменских бунтовщиков, что терроризируют население Предела. «Мадонах», или «Король в лохмотьях» — до недавних пор этот мятежник был всего лишь игрушкой в руках клана, который набивал себе цену, якобы борясь с угрозой Изгоев. Тот управлял ричменами буквально из их же тюрьмы, где его специально держали. Стены той тюрьмы, должно быть, помнили шёпот заговоров и звон серебра, перетекающего из рук в руки. Сами создали проблему, сами её и «решают»… Классика политики. У меня даже закрадывается подозрение, что они подсмотрели этот гнилой приём у некоторых знатных бретонских родов — те тоже любят разыгрывать спектакли с мнимыми угрозами.              Но шутки кончились. Всё это привело к последствиям, которых никто не ожидал. Совсем недавно Мадонах погиб — то ли в тюремной стычке, то ли от ножа подосланного убийцы — и теперь его отпрыск возглавил восставших ричменов. Проблема? Ещё какая. Но не зря же меня наняли — я не просто наёмник, а довольно известен в Тамриэле как тот, кто способен перевернуть даже совсем безнадёжную игру.              А ситуация, между тем, стала ещё хуже. Сын «Короля в лохмотьях» сумел собрать по-настоящему огромное войско и теперь грозится ввергнуть весь Предел в хаос, где реки крови заменят воду, а трупы станут мостовыми. Это уже нешуточная угроза в масштабах Тамриэля. Но самое поганое…              Он воскресил того, кого лучше бы оставить в покое. Красного Орла. Фалоана. Древнего героя предельцев, который ещё в Первую эру, перед самой смертью, вырезал под корень целый легион алессианцев, осмелившихся посягнуть на эти земли. И теперь, в нынешние времена, этот древний дух — как топор над шеей всего живого. При жизни он был настоящей грозой для врагов, а теперь… даже думать страшно, на что он способен. Имя его, произнесённое вслух, словно оставило после себя горький привкус железа на языке. С ним риск востания изгоев выходит на нешуточный уровень, грозя распрастронить эту конфликт за пределы Скайрима, и так терзаемого собственной гражданской войной.              И знаете что? Даже перед лицом такой угрозы я всё равно заломил цену многократно выше. Ну а что? Не надо было изначально морочить мне голову. Вот и получите — мне пришлось взять лишний день, чтобы раскопать правду и убедиться, что меня не ведут, как слепого щенка. Мои пальцы постукивали по рукояти Золотой Марки, словно отсчитывая секунды до его ответа.              А ещё… Да, можно смело называть меня жадной тварью. Звон монет в моём кошельке всегда звучал для меня слаще, чем любая песня барда. Даже Возвышение не смогло вытравить во мне любовь к золоту. Что поделать? Такая уж у меня натура...