За гранью реальности

      Тяжело приоткрывая глаза, молодая девушка постепенно возвращалась к сознанию. В ее голове пульсировала неприятная боль, а сердце стучало неистовыми ударами, отражая настроение ее разбитого сердца. С чувством дискомфорта она медленно попыталась приподняться, оперевшись об спинку кровати, и глубоким всхлипом удалось выдохнуть. Пробуждаясь, она пронзительно посмотрела вокруг себя. Глаза встретились с старыми стенами и холодным блеском дерева, окружающими ее. Все это напомнило ей о жесткой реальности. Анна приходила в себя, пытаясь разглядеть все вокруг. Ее глаза скользили от одного элемента к другому, пытаясь собрать образ небольшой комнаты, больше похожей на камеру пыток, в которой она находилась. Холодные поверхности и старая деревянная мебель окружавшая ее тяготила... Ощутив непривычную боль на своих губах, она медленно подняла руку к лицу. И, приглядевшись к своему окружению, заметила зеркало, установленное на пыльной тумбочке. Стекло отразило ее изумленные и тревожные глаза. Плавно наклонившись вперед, она внутренне прокляла всё это, скривив зубы. Столько времени прошло, а немцы до сих пор здесь...        Ее сердце замирало, когда пальцы коснулись ран, и она медленно начала исследовать свои повреждения. Пластыри небрежно прикрывали ее губу, волосы взъерошены, а лицо выглядело дрябло и обесцвечено, словно окутано тенью бледности. Минуты растянулись во времени, когда Аня сосредотачивалась на своем отражении, каждая линия и рубец на ее лице приносили только горечь, которая пронизывала сердце. Ее нежные руки, одна за другой, дотрагивались до ран, сковывая боль, возникающую с каждым прикосновением. В конце концов она с напряжением закрывала глаза, стараясь снять старые повязки.

***

       Наша маленькая деревушка, у которой была всего одна улица, стремительно быстро была уничтожена. В тот день, меня и несколько десятков пленных доставили в Тюрингию в немецкий концентрационный лагерь SIII. Был ливень, лаяли собаки, и немецкая надпись на брусчатке: Добро пожаловать на курорт! Как оказалось, я из немногих, кто знал немецкий, поэтому на мое плечо напялили белую повязку, которая была только у переводчиков. Теперь мы ходили под немцами. Со временем мне стали больше доверять, разрешали разгуливать по территории. Но я не говорила ровным счетом ничего. Ничего из того, что они хотели слышать. Когда нас только привезли сюда, я сильно простыла, так как были круглосуточные ливни. Была сильная температура, лихорадка. Я ждала сестру, которую посадили в другую машину в тот страшный день. Я не сомкнула глаз всю ночь. Но она не пришла. Около шести утра пришли немецкие офицеры, одного из которых я запомнила. Тогда, еще в деревне, он спрашивал знаю ли я немецкий. Он тоже узнал меня. Он подошел ближе ко мне и с ухмылкой сказал: –du hattest doch eine Schwester, oder?(У тебя ведь была сестра, верно?) Он схватил меня за руку, притягивая к себе. Для него я была как пушинка...В сердце восцарил страх и ужас. –ihr Körper liegt jetzt irgendwo auf dem Platz, vielleicht ist sie sogar noch am Leben... (ее тело сейчас лежит где-то на площади, возможно, она даже еще жива.) От испуга меня ещё сильнее бросает в жар, а когда солдат притягивает еще ближе к себе, сердце падает куда-то вниз. –weißt du, du solltest mir sehr dankbar sein für das, was ich dir gesagt habe... (знаешь, ты должна быть мне очень благодарна за то, что я тебе это рассказал.) Я затряслась в немой истерике, а затем, не в силах больше стоять, размахнулась и со всей силы дала ему пощёчину. Ни оставляя ни секунды, я ринулась бежать. Все ещё дрожа от страха, что придавал силы не останавливаться, я бежала на площадь. Мертвых стало больше. Сегодня утром их было больше, чем вчера. Я видела, как у стены расстреливали невинных людей. Я очень надеялась, что даши там не было. Наконец-то добравшись, я уже не отличала мертвых от живых. Я искала сестру. Я услышала чей-то плач и узнала ее голос. Она была в ужасающем состоянии. Во сне я до сих пор вижу ее такой. Даша сказала: «Как же ты долго». Я извинилась и ответила: «Я бежала со всех ног».        Там был небольшой госпиталь, и я стараясь не попадаться солдатам на глаза, потащила ее туда. Как оказалось, там работали даже пару русских медсестёр. У меня до сих пор был жар, вокруг всё кружилось. Они отнесли Дашу в палату. Было очень много раненных, поэтому они не могли ей помочь. Мы были одни. Я не знала, что делать. Я не медсестра, я вообще поступала в театральный... В ее ранах были белые личинки и липкая непонятная жидкость. Я попробовала их промыть, но стала сходить кожа. Личинки лезли отовсюду. Их нельзя было смахнуть, не содрав кожу и мышцы. Я стала их выбирать. Она спросила, что я делаю. Я сказала: «Всё будет хорошо». Она кивнула. Через четыре часа она умерла. Все это время я держала ее на руках. Даша говорила: «Я не хочу умирать», и сказала что постарается не умереть до дома. Но я видела, как ей было больно, и она плакала... Она умерла у меня на руках, повторяя: «Я не хочу умирать». Вот что такое смерть. Неважно, какая на солдатах форма. Неважно, какое у них оружие. Я подумала, если бы все видели то, что видела я, мы бы никогда больше не воевали. Тогда мы и познакомились с Клаусом. Штандартенфюрер СС–Клаус Ягер. Холодный, бессердечный и по настоящему преданный своему военному делу солдат. Ему, наверное, доложили что сбежала переводчица и он пришел в больницу. Он увидел меня с трупом на руках. Он ничего не сказал. Сердце тогда на мгновение остановилось и провалилось в глубокую бездну. Холод скользнул между подрагивающими пальцами, сковывая руки. Мы долго смотрели друг на друга. В моих глазах был непередаваемый ужас. В них метался страх в перемешку с последней, угасающей надеждой. Боль и скорбь полного осознания показывали всю сторону души. А на его глаза легла тень, что была мрачнее ночи. Усталость билась в темных зрачках, делая взгляд холоднее и тяжелее. Клаус отправил меня в эту же больницу на лечение. Даже приходил пару раз в палату и спрашивал о моём самочувствии. Я иногда помогала тем русским медсёстрам: присматривала за больными, меняла капельницы и повязки. А потом мой больничный закончился...

***

      Он постоянно водил меня за собой. Поначалу эсэсовец смотрел с высока, я чувствовала на себе эти презирающие взгляды, насмешки, издевки, пропитанные ненавистью. Он показывал мне, кто теперь власть. Мы иногда сидели у него в кабинете. Просторная большая комната с рабочем столом, на котором лежала куча непонятных немецких бумажек, и даже стояла кровать возле стены. Он позволял мне сесть с ним за один стол, и пока он курил трубку и пил вино, ранее предложенное и мне, я уселась напротив и молча наблюдала...               В приглушенной полумраком комнате, пропитанной впитавшимся в стены послевкусием обгоревшего табака, застыл силуэт мужчины, уютно погруженного в кресло. Его порывистое движение пальцев с самокруткой, заставляя облака дыма, словно танцоры, ловко переплетаться в воздухе, создавая волшебную симфонию. Даже как-то приятно было наблюдать за тем, как тонкое вихревое облачко поднимается к потолку, создавая прозрачное полотно.       Курить, кстати, тоже он меня научил. Где-то спустя полгода после нашего знакомства. Я помню, как боялась, когда впервые была так близка к немцам, без оружия и без возможности драться. На чужой территории, в каком-то непонятном лагере, который буквально кипел фрицами, о побеге думать было глупо. А потом Даша умерла... Ещё и этот Клаус появился...       Однажды мы снова сидели у него, и я смотрела как манящие клубки дыма летали в воздухе. Он тогда заметил мой интерес и предложил попробовать.

***

             Каждый сантиметр моего тела выл и раскручивался щемящей дрожью, рассыпаясь болезненными покалываниями абсолютно везде — даже на ногтях и мочках ушей. Я честно не помню, сколько времени уже прошло с момента начала войны: день и ночь в моей голове смешались и превратились в нечто серое и бессмысленное во всех своих проявлениях. Я не плакала, нет. Лишь изредка жмурилась, впечатываясь после остекленевшим взглядом куда-то в пространство перед собой, нахмурив брови; что бы вокруг не происходило— признать свою боль и дать ей возможность вылиться выше моих сил. Расползающийся в небе мрак почему-то начал просачиваться сквозь окно. Не просто сквозь стекло— я чувствовала, как гнилостная чернота выворачивает меня наизнанку, оплетая ребра, и я заметила, что Клаус Ягер тоже это почувствовал. Он взглянул на меня холодными глазами, будто что-то заметил. Будто что-то трескается внутри меня. Подавляемые долгие годы чувства пробивались сквозь толщу вбитого в голову безразличия и приливали к горлу и груди комками пульсирующего разноцветного стекла. Резали живьем, сдирая кожу и оголяя нервы. Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Я не прощу себе, если хваленый самоконтроль треснет по швам именно сейчас... Звонко щелкает колесико зажигалки. В полутьме и прохладе пламя блекло отсвечивает, одаривая молочную кожу лица и ладони штандартенфюрера теплым оранжевым светом. Я даже не заметила, как он достал из кармана портсигар и цепко вытянул оттуда одну; за последние пару месяцев это действие стало настолько привычным, что перешло в категорию неосознанных и совершаемых на автомате. Такое же обыденное, как заварить кофе и почистить зубы с утра. Он протянул мне одну. Первая затяжка всегда сбивает с ног, если курить натощак — дым спускается по горлу в легкие, жжением вызывая мучительные спазмы. Я закашлялась, и посиневшие от холода губы непроизвольно скривились. Клаус с каким-то особым мазохизмом смакует вкус табака, языком перекатывая во рту остатки дыма. Выдыхает, делая очередную затяжку, и прикусывает губу, ощущая осевшую в носоглотке приторную пленку. С каждой затяжкой приятная дымка в голове становится все более густой. К концу третьей сигареты меня и немца отпускает окончательно — он откидывается назад, прижавшись спиной к креслу, и в очередной раз тушит окурок о стеклянную пепельницу. Мне нет до этого дела. Нужно отвлечься, успокоиться и запечататься еще плотнее, чтоб вся спрессованная, состоящая из обилия всего невысказанного и подавленного гниль не прорвалась наружу соцветиями гноящейся черноты. Лишь бы не замарать этой плесенью все, чем я еще могу дорожить. Время на часах отбивает девять часов вечера. Я засовываю руку в карман, и нащупываю небольшой складной ножик, словно готовый к бою меч. Тревожные мысли снова появляются в голове, заставляя вздрагивать и биться сердце быстрее. Я подняла голову, всматриваясь в тёмное небо за окном, заволоченое тяжелыми тучами. "Война закончится, просто не сегодня и, вероятно, не завтра." –я делаю окончательный вывод в своих мыслях, стараясь не накручивать себя, а затем перевожу взгляд на фрица, который смотрел на меня и слабо посмеивался моим жалким попыткам вдыхать в себя ядовитый дым.

***

      С тех пор у меня появилась вредная привычка, полученная от Клауса. Теперь вместе мы всегда курили. И когда оставалась последняя самокрутка, он делил её со мной напополам. Я честно не понимала, почему он так ко мне относится. И от этой доброты становилось только страшнее. Подпускает ближе, чем остальных... В такие моменты сердце на мгновение останавливается и проваливается в глубокую бездну. Я видела его разного. Но больше всего в нем было раздражении и усталости... Я тогда только зашла в кабинет, что бы снова передать стопку бумаг. Клаус, сидя за столом с письмом в руках, глядел на последние новости, которые удалось выведать от кого-то. Его эмоции было невыносимо сложно описать, ведь всё будто смешивалось в одну кучу, непонятную массу. Гнев и отчаяние боролись за первое место, не давая сосредоточиться. Из-за чего внешне эмоции почти не показывались. Но это только на секунды. Буквально в тот же момент он подорвался со стула, который отлетел назад. Видимо самая ужаснейшая его эмоция взяла вверх. Агрессия, то, что он никак не может удержать в себе. Раньше хоть как то пытался подавливать её и сидеть смирно, моментально успокаиваясь. Но всё было на грани. Нервов не хватало и ни на один вздох. Вся энергия и разъярённость, переплывала в кисти рук, которые горели от желания уничтожить ими что-то. Пальцы судорожно дергались и постепенно сжимались в кулак, которым удалось разломать хрупкий телефон, который стоял рядом. Устройство сразу полетело в пол, разваливаясь на разные части. Я осталась стоять возле двери. Не успев вымолвить и слова, меня сразу перебил немец, давая понять, что сейчас не лучшее время для диалога. Его гнев вырвался не только физически, но теперь и в разгворе. Повышенным тоном, он, на удивление, сказал что бы я зашла позже. Он напряжено склонился нам столом, нервно стуча пальцами по дереву. Я, не теряя ни минуты, быстро вышла из кабинета, от греха подальше. Стопка бумажек так и осталась у меня в руках...