Исправляя ошибки

ЗА ПОЛТОРА ЧАСА ДО

Мо Жаню нравились утра. Не то чтобы было какое-то время в сутках, которое бы ему не нравилось или которому он отдавал бы большее предпочтение. Юноша находил свою прелесть и в полуденном солнце, и в дымчатых вечерних сумерках, и в бархате ночей… Но именно это ласковое весеннее утро было особенно прекрасным. Дело ли в золотистых косых лучах, пробивавшихся сквозь густую крону парковых деревьев? Или же в ярких, пронзительных оттенках синего, что обрушивало на него высоко висящее чистое, безоблачное небо? Как бы то ни было, погода стояла чудесная. Сочная, молодая зелень не только благотворно действовала на глаза, но и определённо радовала их. Радовала она своей незатейливой красотой новой жизни и их владельца. Хотя, положа руку на сердце, Вэйюй справедливо считал, что не вся эта лирическая пастораль городского парка делает его таким счастливым. Будда заповедовал своим последователям принимать радости и горести с одинаковым спокойствием — лишь в том случае они смогут достичь Нирваны и познать истинное счастье. Но сейчас Мо Жань не мог сокрушаться своей неспособности противостоять наплыву эмоций, затопивших его целиком. Что ж, очевидно, в этой жизни ему не дано достичь просветления. Потому что причина его счастья оставалась мирно дремать в тёплой постели, когда он покидал квартиру. Ещё вчера эта причина сыпала хлëсткими ругательствами, упрекая в безалаберности, а после, позабыв все слова, кроме его имени, дрожала от удовольствия в крепких объятиях своего студента. И счастье, которое испытывал парень, было таким же прозаичным, как и на протяжении всех тысячелетий существования людей, когда один человек вдруг понял, что умеет любить другого. Что любит взаимно. Но в то же время — совершенно уникальным. Поскольку его, личное. И он не готов был добровольно отказаться от него теперь. Словно отвечая яркому весеннему солнцу, улыбка не исчезала с лица парня всю утреннюю пробежку, которая с недавнего времени стала проходить в небольшом парке, лежащем между универом и домом Чу Ваньнина, где он всё чаще проводил свои ночи. Время шло к завтраку, и, уже приблизившись к территории Бэйхана, Мо Жань задумался, не стоит ли заглянуть в маленькую закусочную, располагающуюся на пути, чтобы купить кофе для друзей и, может, что-то перекусить, как раздался сигнал вызова. Именно раздался, заставив юношу дёрнуться от неожиданности. В такой ранний час мог позвонить… Да никто не мог. Если только не случилось что-то из ряда вон. И он даже приблизительно не представлял, насколько прав, поспешно отвечая на вызов, хотя уже только имя звонившего заставило поперхнуться воздухом.

*входящий вызов*

— Ханьсюэ? Что-то случилось с Сюэ Мэном? — Ещë нет, но похоже, что сегодня его хватит удар. — Что?.. — Ссылка в сообщении. Не благодари… — Какого?..

*вызов завершен*

Хотелось бы спросить какого хрена, но уже не у кого. Волна омерзительных мурашек проскользнула по всему телу, не предвещая ничего хорошего. Как только ссылка прогрузилась, Вэйюй ошарашенно замер. Ничего хорошего — это очень, очень мягко сказано. Уже минут пятнадцать он продолжает набирать один единственный номер, но ответа добиться не в силах. Честно говоря, если Чу Ваньнин забыл телефон дома, это бы совсем не удивило. Проблема в том, что именно сегодня ему, как никогда, нужно, чтобы преподаватель ответил на звонок. Именно сегодня. Именно сейчас. Но в динамике по-прежнему лишь бесконечно долгие гудки. — Привет, — рассеянно кидает парень сидящему на своей кровати Ши Мэю. Они в комнате вдвоём, вероятно, Наньгун Сы потащился в душ, чтобы принять его, не выстаивая километровую очередь из желающих совершить утренний моцион. Голова Мо Вэйюя занята целой кучей мыслей, периодически сбивающихся в разрозненную толпу, подстëгивая панику, вот-вот готовую накрыть его с головой. Но даже в таком состоянии ощущение неправильности происходящего особенно сильно дёргает где-то внутри, заставляя выдохнуть. Что может быть ещё более неправильным, чем их с Чу Ваньнином совместные фото в общем чате университета с утра пораньше? Впрочем, оказалось, что есть ещë кое-что… Ши Мэй не смотрит на него, и юноша сразу же понимает: он в курсе. Молчание повисает в комнате прозрачным барьером неловкости, который трудно преодолеть. Мо Вэйюй чувствует, что должен что-то сказать, объясниться перед приятелем, но тот начинает первым: — Я не удивлён. — А? — зато удивлён Мо Жань. Ши Мэй никогда ещё с ним так не говорил. Чёрт, да он ни с кем никогда так не говорил. По крайней мере, невозможно припомнить, чтобы голос друга был так груб, а каждое слово сочилось ненавистью пополам с презрением. — Это же не только что случилось. Между вами ещё в школе что-то было, — утверждения ядовитыми змеями вползают в уши, устремляясь прямо к сердцу. Их путь не близок, но они сразу же взяли верное направление. — С чего ты взял? — Мо Жаню кажется, что своей речью Ши Мэй перекрывает ему кислород, отчего голос садится и начинает предательски сипеть. — А-Жань, — обращение по-прежнему ласковое, но в нём не ощущается ни капли теплоты. — Неужели ты думал, что никто этого не заметит? Или, по-твоему, все вокруг такие же беспросветные тупицы, как ты? Почти год таскался за учителем Чу, как привязанный, глаз своих с него не сводил. Думаешь, я не знаю этот твой блядский взгляд? Как блудливый кобель, увидевший течную суку. О, поверь, столько времени проведя рядом с тобой, кое-что поневоле придётся узнать. И вот что интересно, А-Жань, ты ведь столько раз намекал, даже почти признался, но никогда на меня так не смотрел. — А тебе бы… разве этого хотелось? — Нет. Но ещё больше не хотелось, чтобы ты так смотрел на него. — Что? — Мо Жань не может, да по правде, и не хочет скрывать растерянность, ни в голосе, ни во взгляде. Ши Мэй не мог всего этого ему говорить. Невозможно. Только не он. — Но почему? — Да потому что он мне тоже нравился! — одна из змей всё же достигла цели, жадно вгрызаясь в плоть, щедро насыщая её своим ядом. — Нравился. И я не знал, чем могу привлечь его внимание. Я был прилежным учеником, покладистым, исполнительным. Наверное, физика стала единственным предметом, который я готов был зубрить дни и ночи напролёт, лишь бы добиться его расположения. Но нет. Оказалось, для того, чтобы он подпустил к себе ближе, надо было всего лишь быть такой бесстыжей шлюхой, как ты, А-Жань, — склонив голову набок, парень мягко улыбается, будто не понимает, что слова его, сказанные этим сладким голосом, острее лезвий. — Так значит тогда, когда я предлагал тебе встречаться, и ты ответил, что есть кто-то небезразличный тебе… это был… — Да, это был учитель. И ты даже представить себе не можешь, какой пыткой было наблюдать, как ты постоянно лезешь к нему, как запросто болтаешь с ним, как он позволяет тебе всё это. Видеть и знать, что это ты. Из всех, именно ты, так близко к нему подобрался. Но зная твою гнилую натуру, единственное, на что я надеялся — рано или поздно ты не сможешь удержать свой член в штанах и накосячишь. И судя по тому, как резко прекратились ваши нежные отношения, а потом Чу Ваньнин вообще уволился, я оказался прав. Процессор Мо Жаня сбоит и просто напросто отказывается принимать и обрабатывать информацию. Этого не может быть, это всё не правда. Он сейчас просто проснётся, и всего этого пиздеца как будто и не было. Хорошо? Хорошо?! Но проснуться не получается, а Ши Минцзин тем временем продолжает: — И как же здорово ты всем пустил пыль в глаза, взявшись, наконец, за ум. Все были в восторге от твоих перемен. Даже бывшие приятели восхищались твоей силой воли. Мне казалось, что только я вижу, кому ты пытаешься подражать. Ты был его маленькой копией. Единственная правда заключалась в том, что ты никогда им не смог бы стать. Такие, как ты, не исправляются. Даже сейчас, где-то глубоко внутри, ты всё такой же. По ощущениям ещё пара змей присоединились к первой, отравляя его душу. — Но тогда… Зачем, Ши Мэй? Зачем всё это время ты был рядом со мной, раз испытывал такие чувства? — Ну, А-Жань, это же так просто. С тобой было удобно. Мне ведь даже просить никогда ничего не приходилось, ты сам рвался сделать всё, чего бы я ни пожелал. Не обладая никакими особыми талантами, очень удобно иметь возле себя весьма одарённого приятеля. Несмотря на то, что ты учился на год младше, ты всегда мог помочь с домашкой или докладами и рефератами, — Ши Мэй смотрит на него с притворным сочувствием, будто удивляясь неспособности Мо Вэйюя срастить очевидные вещи. — Все эти тупицы, наши школьные учителя, даже не пытались понять, какой чудесный самородок попал к ним в руки. Никто не хотел приглядеться к тебе повнимательнее. Кроме меня. Только я знал, сколько потенциала в тебе сидит. Только я и Чу Ваньнин. Он-то сразу всё понял. И ты должен был быть благодарен ему хотя бы за это. Но вот, что ты сделал вместо благодарности, — парень кивает на свой телефон, который находится на самом краю рабочего стола, и не надо быть гением, чтобы понять, о чëм он. — Надеюсь, хоть так до тебя дойдёт, какую цену ему придётся заплатить, чтобы быть вместе с тобой. Надеюсь, хоть после такого в тебе, наконец, найдётся достаточно совести, чтобы отстать от него и оставить в покое. Мо Жань буквально слышит, как шестерёнки в его голове с характерным щелчком стопорятся, будто зажатые на месте совершенно сумасбродной, но оттого не менее логичной мыслью: — Ты?.. Так это ты сделал? Ты слил эти фото? Ши Мэй равнодушно пожал покатыми плечами. — Даже если и так, что это меняет? Вас бы всё равно застукали, вы не особо скрывались. Тут юношу припечатывает другим воспоминанием, и он не может не спросить: — Раз уж у нас сегодня утро откровений, признайся: тогда, в школе, тот случай с моей фотографией на портале «Сышэн» — тоже твоих рук дело? — Ну что ты, А-Жань? — почти мурлычет соученик, сверкая сталью в миндалевидных глазах. — Разве я смог бы это всё провернуть сам? Нет. Я был лишь идейным вдохновителем. Было очень просто найти тех, кто тебя действительно ненавидел! Ха-ха, знал бы ты, как много было людей, поющих дифирамбы, но при первом же удобном случае, с удовольствием готовых смешать тебя с дерьмом. Им не хватало самой малости — решительности. Но я им её подарил. И вуаля — результатом мы все дружно и с большим удовольствием полюбовались. Жаль, недолго. Нашлись же дебилы, которые и правда поверили, что это всего лишь фотошоп, — будто уверенный в том, что ему ничего не грозит, Ши Мэй картинно потянулся, демонстративно разминая кисти рук. — Правда, в этот раз найти того, кому ты крупно насолил, было сложнее. Все прям пищат от тебя, настоящий бэйханьский айдол. — Но ты, конечно же, справился. — Конечно же. Должен признать, ты умеешь заводить не только друзей. Такими врагами надо бы гордиться. Сильный, влиятельный — один стоит сотни. Из всех возможных своих немногочисленных недругов Мо Жань знает только одного, который подходит под это лестное описание. Блядь! И как только Ши Мэй смог добраться до этого господина Мудака? Зато теперь всё вставало на свои места. Вряд ли старший соученик сам таскался за ними повсюду в ожидании наиболее удачных моментов для скрытой фотосессии. Да и светить лицом, в случае, если бы они его заметили — такое себе. А вот заплатить незнакомцу — отличное решение, особенно, если плата эта не из собственного кармана. — Так забирай его себе! — О, так я уже. Жаль, наше взаимовыгодное сотрудничество подошло к концу, но это был чудесный опыт. — Ты хоть представляешь, чем это грозит учителю? — И ты ещё смеешь так его называть? После всего, что с ним сделал? — аккуратная бровь изящно выгибается, будто вслед за губами повторяет вопрос. — Я сделал?! Не я следил за ним, как долбанный сталкер, чтобы докопаться до грязных подробностей. Не я выставил всё напоказ в таком свете, Ши Мэй! — Да неужели? — в персиковых глазах плещется безмятежность, но теперь даже не нужны никакие змеи: сам голос исходит сочащимся ядом. — Не ты ли причина? Разве не ты эта самая грязь, что запятнала его жизнь и репутацию? Мо Жань вскидывается, открывая рот, чтобы возразить. Но не может. Потому что, по факту, так и есть. Ведь он своими руками испачкал этого невинного человека, своего учителя. Что тогда, что сейчас. Это он по пятам следовал за Чу Ваньнином в старшей школе. Он навязывался и напрашивался, он действительно отчаянно флиртовал и, по большому счëту, зачастую сам это прекрасно понимал. Очевидно, несмотря на все чувства к своему ученику, профессор Чу никогда в жизни не позволил бы себе сделать первый шаг. Если бы Мо Вэйюй не был бы так эгоистичен и настойчив. Если бы страсть к этому мужчине не сжигала его ежедневно, не помутила его разум… Если бы… — Это твоя месть мне или ему? — А что если вам обоим? Будто пытаясь сдержать внутри разочарование и горькую обиду, парень сильнее стискивает челюсть, пока правая ладонь бесконтрольно, практически рефлекторно, сжимается в кулак и разжимается вновь. — Какая же ты всё-таки мразь, Ши Минцзин. Он дует на сбитые костяшки пальцев правой руки, перескакивая через две ступеньки вниз по лестнице. Однако боли не чувствует. Сейчас важно кое-что другое. Если хорошенько подумать, Чу Ваньнин ведь так ни разу и не сказал, что любит его. В ответ на все тысячи признаний Мо Жань получал лишь смущённые улыбки и одно единственное, бережно у сердца хранимое, «Я тоже». Совсем не те слова, которых так ждал. Но до сих пор — самое ценное, что получил. И теперь, когда Ши Мэй с таким хладнокровием ткнул его в это, как нашкодившего щенка носом в позорную лужу, малюсенький червячок сомнения продолжал вгрызаться в его плоть. Это правда, что он тот, кто разрушил доброе имя и невинность Чу Ваньнина, тот, кто прямо сейчас своим несдержанным поступком разрушает его карьеру и статус. После такого захочет ли физик оставаться с ним рядом? Посмотрит ли вообще на него хоть раз? Настолько ли сильна его привязанность к Мо Жаню, чтобы простить подобное? После без малого пятидесяти пропущенных, парень уже не уверен, что ему ответят и на этот раз. Но к его удивлению, гудки прервались практически сразу. — Где ты?! — Вовсе не обязательно так кричать, — сердце, и так стремившиеся догнать разбег ног, теперь бьётся о рёбра, как сумасшедшее. Как бы сильно он не храбрился, только услышав этот голос на том конце невидимой линии, Вэйюй осознаёт, что просто пиздецки переживает! И поводов для этого, хоть отбавляй. — Где ты? — Иду в деканат. — Не иди. Дождись меня, не иди один! — Мо Жань, что происходит? — Ты не знаешь?.. Черт, конечно же, нет. — Мо Жань? — Зайди в общий чат университета. Последний пост. Если не дождёшься меня, то не иди, пока не посмотришь, — он не знает, как облечь в слова всё, что чувствует сейчас. Страх, сомнения, вина, сожаление, привязанность. Любовь. И вся эта мешанина чувств и мыслей складывается в одно единственное, умоляющее: — Прости меня. Прости, это я виноват. — Я не понимаю… — Пожалуйста, Ваньнин, я не хотел, чтобы так получилось. — Мо Жань? — услышит он ещё хоть раз своё имя, произнесённое этими губами? С трудом проглатывая колючий ком, что застрял поперек горла, юноша просит: — Просто… Зайди в чат. Прямо сейчас, отключись и открой его. Хорошо? — Хорошо. Вэйюй сбрасывает вызов, прибавляя шаг. В конце концов, не так уж и важно, что именно движет Чу Ваньнином в его стремлении быть рядом с Мо Жанем. Не важно, возвышенны эти причины или низменны. Продлится ли его привязанность всю жизнь или иссякнет через месяц? А может и вовсе в мелкое крошево разлетится, столкнувшись с той ситуацией, которую им обеспечил Мо Вэйюй. Рассыпется, развеется, будто и не было никогда… Пока он бежит от общежития к главному корпусу, напрямую, игнорируя газоны и перемахивая живые изгороди и лавки, волнение, выкрученное на максимум, оборачивается железным ошейником, защëлкнувшимся на его шее. Траектория его жизни заключена в одном единственном имени, всего лишь в одном человеке. И он постарается сделать всё возможное, чтобы исправить свою ошибку. Потому что если в чувствах Чу Ваньнина ему ещё предстоит разобраться, то в своих он уверен на все сто.

СЕЙЧАС

— Вы в курсе, зачем вы здесь, профессор Чу? — Думаю, да, — Цзян Си ждал его в пустующем деканате. Когда Чу Ваньнин заходит, тот стоит лицом к окну напротив двери и поворачиваться, судя по всему, не собирается. — Тогда вы должны понимать, что у вас серьёзные проблемы. И он это прекрасно знает, как осведомлëн и об их последствиях. Но не это интересует его сейчас. Учёный немного помолчал, прежде чем задать самый важный для себя вопрос. — Что будет… Как это отразится на студенте Мо Вэйюе? — Да что ему сделается? В любом случае, он будет жертвой. Совращения или же клеветы… Но жертвой, — господин Цзян нехотя отвернулся от окна, будто его оторвали от созерцания чего-то действительно любопытного. Не исключено, конечно, что причина этой неохоты кроется в том, на кого ему пришлось перевести тяжёлый взгляд. Однако Чу Ваньнин не выглядит ни потрясëнным, ни растерянным: словом, ничто в его привычном отстранëнном облике не указывает на то, что этот человек находится сейчас в эпицентре громкого скандала, который грозит погрести под собой не только имя, но и его самого. — В отличие от вас. Тем не менее, всегда есть способы смягчить последствия… — Пустив его в расход? — понимающе хмурится физик. Что ж, чего-то такого он ожидал. Вряд ли декан будет требовать от него решительных действий, в конце концов, не такой он человек, но осторожно намекнуть на самый очевидный выход из сложившейся ситуации обязан. Чу Ваньнин и сам понимал, что сейчас у него есть всего два пути. Первый предполагал выступление с официальным заявлением о клевете: просто сказать, что снимки сфальсифицированы, и они с Мо Жанем стали жертвами недоброжелателей. Просто. Но не очень. В этом случае, скорее всего, им с Вэйюем придётся держаться друг от друга подальше, потому что каждое, даже вынужденное или мимолётное взаимодействие неизменно будет порождать новые волны слухов и сплетен. И это только в том случае, если удастся доказать, что кадры фальшивые. Что, конечно же, не так. Но даже при этом замечательном раскладе, вероятно, пройдёт ещё не один год, прежде чем всё окончательно уляжется, и их на самом деле оставят в покое. Да и где гарантия, что после того, как он сможет надавить на кого следует и приплатить кому следует, не найдётся тот, кто вытащит правду на поверхность? Но второй… Второй вариант как раз и предполагал правду. Признать их связь открыто и во всеуслышание. И о последствиях этого решения лучше не думать. Проблема была в том, что, даже находясь в этой щекотливой ситуации, Ваньнин не мог беспокоиться только о себе. Да, его неминуемо ждёт позор и забвение, и он был готов к такому исходу. Но что ждёт Мо Жаня? Сказать правду — всё равно что собственноручно поставить крест на его дальнейшей карьере. Вряд ли юноша планировал закончить свою научную деятельность, даже не успев её начать… Отрицать — потерять его на неизвестное количество лет. Снова. И если Чу Ваньнин готов был ждать сколько угодно, хоть всë то время, что ему отпущено на этой земле… То он не мог потребовать того же от молодого парня, который проживает самые прекрасные годы своей жизни. Это несправедливо по отношению к нему. Мо Жань заслуживает быть успешным, влиятельным — он сможет покорить те вершины, до которых даже Чу Ваньнин уже не доберётся. Ученик превзойдёт своего учителя. Пусть если для последнего это будет значить потерять его навсегда. И к этому он… Нет, не готов. Но если так будет нужно, что ж… Лучше так, чем ненависть, которой неминуемо обернётся любовь Вэйюя, когда он, наконец, поймёт, от чего ему пришлось отказаться ради этой любви. Но есть и другой выход. Тот самый, на который ему сейчас прозрачно намекают. — А если он откажется? — конечно, учёный даже не рассматривает тот вариант, при котором его студент берёт всю вину на себя, но как далеко готово зайти руководство университета, от чьего имени сейчас говорит Цзян Си? Ведь прогремевшим взрывом накроет и Бэйхан, а убытки, которые он при этом понесёт, будут исчисляться даже не тысячами юаней, уже вложенными в его проект. — Всегда есть способы это решение изменить. — И вы так запросто говорите об этом, — качает головой профессор. Хотя, наверное, правильнее уже будет сказать — бывший профессор. Потому что единственный вариант, при котором он может продолжить сотрудничество с университетом, тот самый, третий вариант, при котором его репутация будет восстановлена, при котором он сам обратится в жертву и никто не посмеет даже косо посмотреть в его сторону… Этот вариант совершенно точно не для него. — Похоже, вы не до конца осознаëте, в каком положении оказались, доктор Чу. Даже если снимки фальшивые, даже если это удастся доказать, а вы выступите с опровержением, на вашу репутацию уже брошена тень, — подтверждая его догадки, словно маленькому ребёнку, начинает объяснять господин Цзян. Но закончить мысль он не успевает. Потому что дверь в деканат, не выдержав силы удара, с грохотом отскакивает от стены, едва не захлопываясь вновь. — Это я! Господин декан! Профессор Чу ни в чëм не виноват! Это я!.. Из-за меня!.. — Замолчите, студент Мо! Влетевший в помещение Вэйюй с трудом дышит, будто только что пробежал марафон. Хотя Ваньнин ни на секунду не сомневается, что примерно так всё и было. И никак не может унять тепло, что перекрывает злость, зарождающуюся в груди: этому мальчишке не следовало сюда заявляться. Однако он здесь, с ним. И впервые с их последнего телефонного разговора, мужчина может вдохнуть полной грудью. Цзян Си молча переводит взгляд с одного на другого и обратно, пока с нечитаемым выражением лица не произносит: — Хм, думаю, вам двоим есть, что обсудить. И уходит, аккуратно прикрывая за собой многострадальную дверь. — Прости, — Мо Жань смотрит на безэмоциональное лицо любимого и боится представить, каково ему сейчас. — За что ты извиняешься? — а Чу Ваньнин в этот момент чувствует, будто небеса, наконец, разверзлись и отреагировали на его действия так, как и полагалось изначально, поразив молнией. Но вместе с этим сердце его обретает необъяснимую лёгкость, будто с него сняли тяжёлый камень, который тянул вниз, мешая биться спокойно и ровно, как и должно было. Шила в мешке не утаить, и, рано или поздно, правда в любом случае вылезла бы наружу. Если не сейчас, то, может, позже, когда Мо Жань остался бы учиться в аспирантуре. Это было неизбежно — люди чувствуют такие тайны и, словно стая оголодавших акул на плотный косяк рыбы, с радостью набрасываются на любые неувязки и недомолвки, что кажутся им подозрительным. Чу Ваньнин всегда был готов к этому. Не готов он оказался только к представшему перед ним выбору: как поступить. Потому что то, чего так желало его сердце, было в совершенно противоположной стороне от того, чего настойчиво требовал разум. — За то, что я подвёл нас. Тебя. Ты столько раз предупреждал, столько раз напоминал… А я всё равно… Всё равно сделал это так… — на экране смартфона, стиснутого в руках парня, всё ещё открыта та самая, последняя фотография. И на ней чётко видно, как студент абсолютно недвусмысленно, глубоко и страстно целует своего преподавателя. — Если бы не я, то твоя репутация оставалась бы чиста… — Но она не чиста, Мо Жань, — всё так же ровно отвечает профессор на его сбивчивый лепет. — Не важно, нашлось бы подтверждение или нет… — Но ведь мы ещё можем что-то с этим сделать, — не сдавался юноша, будто и не слыша, о чëм говорит этот мужчина. — Наверняка есть способ вытащить тебя из этого. — Есть. Только в этом случае тебя немедленно исключат. — Да какая разница?! — запальчиво кричит Мо Жань. В нём бурлит настоящий котёл противоречивых эмоций, а воображение рисует ужасные картины того, что сделают с Чу Ваньнином и его именем эти снимки. Сможет ли он оттереться от этого дерьма хоть когда-нибудь? Так что, исключение? Ха! Невелика потеря! Вэйюй сможет перевестись в любой другой университет страны — вообще без проблем. Если это будет нужно, чтобы защитить Чу Ваньнина, Мо Жань готов и вовсе отказаться от мысли о том, чтобы доучиться! Но разбег фантазии и идей на тему, чем он займётся после исключения, прерывает всё такой же спокойный и тихий голос: — И тебя совсем не волнует, что о тебе будут говорить другие люди? — Какое мне дело до всех этих людей?! Если это поможет… Если так я смогу защитить тебя, то меня не интересует, кто и что обо мне подумает! Я могу сказать что угодно! Например, что заставил тебя, что сделал это неожиданно, что… — Мо Жань, не нужно никому ничего говорить. — Но твоя карьера?! — Почему моя карьера волнует тебя больше, чем твоя собственная? — Потому что у меня её нет! — И если будешь поступать безрассудно, то не будет. — Кто сказал?! Почему ты считаешь, что для меня это так важно?! Неужели ты правда думаешь, что я не смогу заниматься чем-то другим? — парень усилием воли давит нервный смешок, боясь, что учёный неверно его поймёт. — Я начал заниматься физикой из-за тебя. Я поступил в Бэйхан из-за тебя. В каком-то смысле, я даже баскетболом заниматься начал из-за тебя. Я в самом начале пути, и, отбери у меня всё это, мне будет чем заняться, найду чему посвятить свою жизнь… Но ты? Если отобрать у тебя науку… — парень сокрушенно качает головой. — Неужели ты не понимаешь? Возможно он действительно сильно взвинчен, и адреналин долбит в голову, вызывая галлюцинации, но ему кажется, что уголки глаз Чу Ваньнина покраснели. Физик на пару секунд зажмуривается, зажимая переносицу пальцами, будто пытается спрятаться за этим нехитрым жестом. — Прекрасно понимаю, — мужчина открывает глаза и внимательно смотрит на своего ученика, позволяя себе быть как никогда откровенным в своих словах. — И всегда понимал. Когда впервые позволил тебе приготовить ужин, когда стал твоим преподавателем по каллиграфии, когда смотрел, как ты садишься передо мной на колени в тот вечер, когда выбрал тебя, ставя под угрозу и карьеру, и репутацию, и всё остальное… Я всегда понимал, что именно для меня это означает. Всегда знал, чем может закончиться, Мо Жань. — Ваньнин… — Вэйюй ошарашенно всматривается в любимые черты, словно впервые видит человека перед собой. Но не замечает в них каких-то разительных изменений. Они всё те же, какими были вчера вечером, когда Мо Жань осыпал это лицо ласковыми поцелуями. Какими были, когда он впервые увидел физика на пороге дядюшкиного дома. — Ты помнишь?.. Помнишь, почему ты поцеловал меня? — мужчина кивает на потухший смартфон, всё ещё крепко зажатый меж пальцев. — Как бы я мог это забыть?.. — Что ж, тогда… Девочка плакала навзрыд, мешая крупные горькие слезы с короткими всхлипами и растерянными причитаниями. Вцепившийся в толстую ветку высоко над ней снежно белый котёнок вопил едва ли не громче своей хозяйки. — Подержи, я быстро! — Мо Жань впихнул свой надкушенный рожок шоколадного мороженого в руки Чу Ваньнина, который даже не успел толком прореагировать на ситуацию. Людей в этой части парка было мало, несчастный ребёнок мог звать на помощь до хрипоты и всё равно не дождаться её ещё очень долго. — Ну всё-всё, — приговаривал парень, спуская малышку лет семи с нижней ветки раскидистой ивы, — и зачем ты туда залезла? Хотя правильнее было бы спросить «как?» Дерево и правда было огромным, исполинский ствол начинал ветвиться на достаточно приличной высоте. И если маленьким, но острым коготкам котёнка ничего не стоило вцепиться в растрескавшуюся древесину, чтобы взобраться почти к макушке, то навыкам девочки, влезшей на самую нижнюю ветку, оставалось только поаплодировать. Правда, подняться выше она так и не смогла, а потому спасать теперь надо было обоих. — Он… Он сначала сюда залез, — сквозь всхлипы объясняла пострадавшая, оказавшись на земле, — но когда я хотела его взять на руки, убежал от меня, и… И вот… — Не переживай, — Мо Жань ласково похлопал девчушку по макушке, которую венчал яркий пышный бант. — Сейчас мы его спустим. Юноша вновь вскарабкался на ту самую ветку, а с неё на другую, повыше. Подпрыгнул, повис, подтянулся… Глядя на эти акробатические кульбиты в вышине, Чу Ваньнин попеременно боролся то с тошнотой, то с головокружением. Про мороженное в руках он совершенно забыл, и оно холодными, вязкими дорожками стекало по его рукам на землю. Сердце же в ужасе замирало, когда его студент поднимался на очередной ярус, и пускалось в бешеный галоп, когда тот ярко улыбался, глядя вниз, давая понять, что у него всё под контролем. — Ну вот, я уже здесь, малыш, — заворковал Вэйюй, добравшись до цели и протягивая руки к притихшему животному. — Сейчас мы спустим тебя. Ведь ты наверняка и так здесь засиделся… А как его зовут? — крикнул парень, сгребая пушистый комок своей большой ладонью. — Б-бэйдоу, — шмыгнула носом юная владелица хвостатого непоседы. — Что ж, Бэйдоу, сейчас мы вернём тебя обратно… Ауч! Вероятно, котёнок не слишком разделял энтузиазм людей по поводу своего спасения, а может, ему просто не понравилось, как Мо Жань попытался засунуть его за пазуху своей толстовки, но результатом его протеста у парня протянулось четыре тонких, но достаточно глубоких царапины через всю щеку. — Простите его, — в страхе закричала девочка, вновь пытаясь удариться в слëзы, — он не специально! — Не переживай, — усмехнулся спаситель, — я знаю. Знаю, что малышам не нравится, когда их трогают всякие незнакомые мужчины. Но тут уже ничего не поделать, придётся тебе потерпеть, Бэйдоу… Продолжая нести всякий вздор, утешая котёнка или же его хозяйку, юноша спустился со своей ношей на землю. Миссия была успешно завершена. Девчушка пищала от счастья, прижимая к себе своё свежеспасëнное пушистое чудо, и не переставала благодарить новоявленного героя в лице Мо Жаня. Герой смущённо улыбался, сияя медовыми ямочками на щеках и свежей царапиной в пол-лица, шутил и сыпал глупостями. Чу Ваньнин же смотрел на эту картину, не замечая почти полностью растаявшего и растëкшегося по своим рукам, запачкавшего белые брюки мороженого… Смотрел и с каждым мгновением всё больше мрачнел. Смотрел и видел, как хорошо Мо Вэйюю удаётся ладить с детьми, как легко он находит с ними общий язык. Он и раньше это замечал. Но раньше его голову не атаковали мысли о том, что, возможно, когда-нибудь Мо Жаню захочется так же возиться и смеяться со своими собственными детьми. Что парень ещё так юн, и, вероятно, в дальнейшем он захочет то, чего Чу Ваньнин никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет ему дать. Сам он не мечтал ни о детях, ни о полноценной семье. Физик с трудом мог представить себя в роли отца… Но это он. А что же думает по этому поводу тот, кто стал самой большой ценностью в его жизни? Тот человек, ради счастья которого мужчина без раздумий откажется от своего. — О чём задумался, учитель? — помахав на прощание новой знакомой, студент вернулся к своему преподавателю. — О том, что нам срочно надо в аптеку. — Зачем? — Нужно быстрее обработать твои царапины. — Да это же ерунда. — От подобной ерунды в мире ежедневно умирают десятки людей. Ты хоть представляешь, сколько колоний микробов живёт на этих когтях! — Мне так нравится, когда ты переживаешь за меня, — юноша поднимает руку, скорее-всего, желая прикоснуться к лицу учёного, но меняет траекторию, делая вид, что стряхивает что-то с его плеча. И мужчина прекрасно понимает своего ученика: иногда держать дистанцию невыносимо сложно, особенно, когда они находятся в стенах университета и ограничивающие их рамки сужаются настолько, что можно почувствовать удушье. Ива — не единственное дерево-гигант в этой части парка. Зайдя в ближайшую аптеку за антисептиком, они вернулись обратно, в самую глубь, куда посетители забредали крайне редко, и разместились на старой лавочке, под сенью кряжистой липы. Мо Жань как наяву представил, какое потрясающее зрелище являет этот исполин в период цветения. А стоящий вокруг запах наверняка может вскружить голову не хуже выдержанного вина. Глядя на то, как Чу Ваньнин хмурится и с каким сосредоточенным лицом обрабатывает его царапины, юноша мечтает, как они придут сюда в начале лета. — Мо Жань? — Мм? — Ты когда-нибудь… Когда-нибудь задумывался о детях? Юноша наслаждается едва ощутимыми прикосновениями осторожных пальцев и рассеянно улыбается. Наверное, погрузившись в момент, он пропустил напряжение в плотно сомкнутых губах мужчины, как не заметил и тщательно скрываемой тревоги в голосе. — Да, было несколько раз, — легкомысленно отвечает он, пытаясь не тянуться вслед за этими ласковыми руками, что дарят ему столько тепла, несмотря на то, что сами по себе весьма холодны. Ваньнин замёрз? — Ты легко с ними ладишь… — Они забавные. По-другому смотрят на мир, и с ними бывает весело. — Но вряд ли люди заводят детей для веселья, — может быть, тон профессора стал слишком резким, а может, температура его опустилась на несколько десятков градусов? Или, возможно, причиной стало то, как между сошедшихся прямых бровей залегла тонкая глубокая морщинка… Но скорее всего, это всё вместе стало для Вэйюя тем самым предупреждающим знаком о том, что грядёт буря. Физик выглядел сурово, но по мелким деталям, которые Мо Жань умело подмечает, становится понятно, что человек перед ним скорее расстроен, чем рассержен. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, в чëм тут дело. — Вы абсолютно правы, учитель. Это вряд ли, — на дне чёрных, как самые далёкие глубины космоса, глаз вспыхивают и гаснут озорные лиловые искры. Юноша смотрит на мужчину и никак не может взять в толк: почему этот человек выбрал его? Чем он мог заслужить привязанность этого чистого и трепетного сердца? Ведь оно сейчас вновь переживает за него. За то, чем, как считает Чу Ваньнин, Мо Жань будет обделён в будущем. — Но если бы я и решился когда-то завести детей, то только от того человека, без которого не смог бы даже представить своей жизни. Без которого мне не нужен был бы и весь белый свет, не то, что ребёнок, — в этом уголке парка густые заросли деревьев и кустарников создают прекрасные натуральные ширмы для тех, кто хочет спрятаться от любопытствующих, и за ближайшие полчаса они не встретили здесь ни одного прохожего, а потому студент, осмелев, берёт лицо учителя в свои ладони, приподнимая, чтобы заглянуть ему в глаза. — И если этот кто-то — ты, Ваньнин, то какой мне прок от того, что у меня могло бы быть, не будь у меня тебя? Я не представляю, что или кто может сделать меня счастливее, чем ты в этот самый момент, просто находясь рядом, просто обрабатывая смешные царапины… Просто заботясь обо мне. Чего ещё я могу желать, Ваньнин? — и щемящая нежность, неизвестная ранее, пугающая своим напором и откровением, заполняет до краёв, вырываясь наружу долгим, сладостным поцелуем. — …тогда я не стану делать опровержение. — Что? — Вэйюй сперва не поверил своим ушам. — Но почему? — Потому что то, что есть между нами, всё то, что запечатлено на этих снимках — это правда. И эта правда слишком важна, слишком ценна для меня, чтобы я лгал и изворачивался, отказываясь от неё. Если ты не против этого решения, я не хочу как-то это комментировать. Не хочу, чтобы другие люди, которые нас даже не знают, делали какие-то заключения, переворачивая мои слова с ног на голову. Они и так это сделают, но помогать им я не стану. Стальные тиски, неподъëмными оковами сжавшие горло и сердце и, пожалуй, все внутренности разом, отпускают. Отпускают. Отпускают… Но на смену этой железной хватке приходит что-то тёплое и нежное, что-то мягкое и щемящее… Вот только это что-то схватывает ещё сильнее. Своими сладкими, шёлковыми объятиями причиняя настоящую боль. В разы сильнее той, которую только что сменила. Но он терпит её с радостью. Сам готов отдаться ей, броситься в её сети очертя голову. Ведь то, что собирается сделать Чу Ваньнин, чётче любых слов, громче самых честных заявлений, откровеннее самых жарких признаний, говорит о том, как Мо Жань ему дорог. Не оставляя даже крохотной возможности усомниться, этот поступок буквально кричит о глубине и искренности его чувств. Студент в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, порывисто обнимает своего профессора, прижимая к себе. — Я люблю тебя, Чу Ваньнин, — сбивчиво шепчет он, утыкаясь в шелковистую макушку, вдыхая этот знакомый, но неизменно будоражащий запах, отдалённо напоминающий аромат цветущей яблони. И что ещё он может сейчас сказать? — Так сильно люблю тебя…

***

Возможно в аудитории, где проводится слушание, действительно слишком душно. Ну или так только кажется. Как ни парадоксально, но под взглядами собравшихся, Чу Ваньнина до костей пробирает леденящий холод. Любопытство. Презрение. Ненависть. Отвращение. Разочарование… Всё это так явно читается в обращённых к нему глазах. И лишь один взгляд отличается от всех остальных. Лишь один держится особняком, выражая, пожалуй, самую уязвляющую эмоцию из всех, что здесь скопились. Насмешка. Но Чу Ваньнин не может себе позволить отвернуться. Не может смотреть мимо или сквозь. Потому что это было бы равносильно признанию своей вины. Но если мужчина и чувствовал себя виноватым перед кем-то, то явно не перед этими людьми, которые собрались здесь, словно на суде. И уж точно он ни в чëм не провинился перед этим конкретным человеком. А потому физик смотрит прямо и открыто, отвечая на всё новые и новые вопросы, которые, словно булыжники, прицельно летят в него. — Студент Мо когда-нибудь посещал вашу квартиру? Бам. — Да. — С какой целью? Бам. — Он мог принести переписанную работу, или не сданное вовремя задание, или… — То есть это не было единственным посещением? Бам. — Нет. — Как часто ваш студент бывал у вас… в гостях? Бам. — Периодически. — Вы много времени проводили вместе в неучебные часы? Бам. — У нас обоих не так много свободного времени для того, чтобы… — Да или нет, господин Чу? — Да… Бам. Бам! Бам! — Вы признаëте, что вступали в интимную связь со своим студентом Мо Вэйюем, господин Чу? Бах! — Да. — Кто был инициатором этой связи? БАХ! — Я. Вопросы сыпятся один за другим, и каждый попадает точно в цель. И теперь не совсем понятно, чего ради затевалось это заседание: в качестве детального рассмотрения вопиющего случая или же для показательной порки? Чу Ваньнин уже готов согласиться и с тем, и с другим, лишь бы это всё поскорее закончилось. Однако по-прежнему продолжает смотреть на одного единственного человека, наблюдая за тем, как идеальные губы на красивом лице, с каждым ответом, всё больше и больше разъезжаются в торжествующей улыбке. Пока, наконец, улыбка эта не начинает напоминать самый настоящий оскал. К сожалению, как бы сильно ему не хотелось, Чу Ваньнин не может так просто покинуть стены университета, громко хлопнув дверью на прощание, как когда-то давно покинул «Жуфэн». Увы, в этот раз он по рукам и ногам связан контрактом, а потому ближайшие два часа вынужден исполнять роль подсудимого на этом чудовищном слушании, в ожидании вынесения приговора. Который он, конечно же, знает и так. Знает заранее. И по его мнению весь этот фарс абсолютно лишний. Но только кто теперь будет интересоваться его мнением? — Господин Чу, задержитесь ненадолго, — властный голос с лёгкостью разбил свинцовую тишину, осевшую на плечи присутствующих сразу после того, как был озвучен заключительный вердикт. Однако члены комиссии не торопились расходиться, выжидательно поглядывая в сторону бывшего коллеги, надеясь получить хоть какую-то реакцию от этого человека. И, конечно же, их ожиданиям не суждено было сбыться. За всё проведённое в этом помещении время, ни один мускул не дрогнул на лице Чу Ваньнина, ни одна эмоция не смогла пробежаться по этой ледяной пустыне. Когда кабинет, наконец, опустел, в аудитории остались только двое: физик и теперь уже бывший спонсор его так и не реализованного проекта. — Помнится, вы говорили что-то о том, что такая связь невозможна и недопустима… — доселе сидевший на своём месте мужчина не спеша встал, чтобы подойти к учёному практически вплотную. — Что же заставило вас допустить такую возможность, а? — Что вам нужно, господин Чжан? Разве увиденного оказалось не достаточно? — Чу Ваньнин старается сохранить невозмутимость, приподнимая голову, чтобы хотя бы казаться на равных с этим человеком. — Признаю, зрелище вышло что надо, — вкрадчиво произносит тот, всей своей массивной фигурой нависая над недавним подсудимым. — Но, возможно, мне не хватило хлеба… — Вы сами прекрасно слышали сумму неустойки, которую я обязан выплатить. Можете купить себе пекарню. — Что мне с той пекарни… — мужчина наклоняется ещё ближе, с лёгкостью вторгаясь в личное пространство физика, чтобы, обхватив пальцами подбородок, поднять его лицо ещё выше, — если мой голод можно утолить только плотью? — Не смей прикасаться! — не сдержавшись, Чу Ваньнин резко отшатывается от него, плотнее сжимая губы, стараясь взять под контроль зарождающийся гнев. — Простите, доктор Чу. Мне сложно удержаться от того, чтобы прикоснуться к вам. — Чжан Цзюнь приподнимает брови, вновь возвращаясь к насмешливой улыбке, показушно скрещивая руки на груди. — Особенно после того, как вы целых два часа глаз с меня не сводили, знакомя нас с пикантными подробностями вашей личной жизни. Вы мне признавались в содеянном? — А разве всё это представление устраивалось не для одного единственного зрителя? — зло сузив глаза, отвечает физик. Он давно должен был догадаться об этом, ещё когда увидел этого человека в числе экспертной комиссии. Сейчас же не осталось никаких сомнений в том, кому именно понадобилось это бессмысленное разбирательство. — Чëрт, я уже и забыл, насколько сексуальна ваша проницательность, доктор Чу, — тихо смеётся мужчина. — Только ради этого стоило бы постараться. — Если вы закончили, то я… — Неприятная ситуация вышла, согласитесь? — господин директор испытующе смотрит на бывшего профессора, и в глазах читается мрачная решимость, а во всей этой фразе теперь отчётливо можно угадать скрытый подтекст. — Так это вы сделали? — после непродолжительного молчания, вернув себе, наконец, контроль над рвущимися наружу эмоциями, озвучивает догадку Чу Ваньнин. — Ну что вы, господин Чу. Неужели думаете, что я стал бы опускаться до такого? Сожалею, но даже вы не тянете на то, чтобы я лазил по кустам, наблюдая, как вас зажимает собственный студент. Но… — Но? — Но если вы помните, я всегда знаю, куда нужно вложить деньги, чтобы получить свою выгоду. — Ну конечно. Такой человек, как вы, господин директор, просто заплатит тому, кто с радостью сделает это за вас, — только вот, как бы он не держался, физик не может уйти от сарказма, скользнувшего в его ледяной тон. — Неужели ты действительно думал, что я смогу просто отойти в сторону? — А было бы неплохо. Что ж, я и правда был о вас лучшего мнения, господин Чжан. Выходит, слово Императора ничего не стоит? — Почему же? Тебе я обещал, что мальчишка будет жив. Ему — что прекращу с тобой общаться. Всё честно… Однако, не припомню, чтобы обещал вам хэппи энд.

***

— Что случилось? — Мо Жань застывает в проёме ванной комнаты, наблюдая за тем, как Чу Ваньнин безуспешно пытается оттереть ярко-красные пятна со своего лица. — Это… Это?.. — Нет, это не кровь. Всего лишь краска, — спокойным, ровным голосом отвечает мужчина, размазывая липкое пятно по нефритово-белой щеке. Всего лишь. Ситуация почти сразу вышла из-под контроля, обернувшись настоящей травлей. Несмотря на то, что документы об увольнении были подписаны в тот же день, физику пришлось ещё не раз появиться в университете. И каждый сопровождался унизительным смехом в спину, громким шёпотом обсуждений и презрительными взглядами учащихся. Преподавательский состав же, напротив, никак не реагировал на появление Чу Ваньнина в поле зрения, всячески игнорируя и идя на контакт только в случае крайней необходимости. Мо Жань знал это. Видел собственными глазами. Слышал собственными ушами. Конечно, ему тоже прилетало кое-что, особенно от сокурсников, но это не шло ни в какое сравнение с тем, через что проходил Чу Ваньнин. Как и сказал декан Цзян Си, в глазах окружающих студент Мо оказался жертвой совращения, и большинство были склонны жалеть его, нежели задирать. Но Чу Ваньнин… На следующий же день после того, как фото были выложены в сеть, с учёным прекратили сотрудничество все корпорации и фирмы, принадлежащие Китаю. Десятки гневных, нецензурных, полных ненависти и уничижительных фраз писем и сообщений беспрерывно сыпались на Ваньнина, словно ледяной град. Сам мужчина выглядел при этом совершенно равнодушно, но надо было быть абсолютным слепцом и глупцом, чтобы купиться на этот маскарад. И Вэйюй уже готов был выкинуть телефон вместе с лэптопом в настежь распахнутое окно, когда пришло уведомление о том, что все аккаунты физика отныне заблокированы. Но если бы только этого было достаточно. Уже к обеду того же дня, когда фото оказались на всеобщем обозрении, возле подъезда ученого начали появляться нелицеприятные надписи. На следующее утро к ним добавились возмущённые люди. Испытывая почти физическую боль за своего учителя, Мо Жань хотел оградить его от этого негатива, хотел защитить и безуспешно упрашивал не выходить лишний раз из дома. Увы, он не мог проконтролировать всё: юноша по-прежнему оставался студентом, всё так же вынужден был готовиться к сессии, ходить на тренировки, которые в преддверии заключительного матча стали ещё интенсивнее. В этот непростой период всё, чего он желал — быть нужным, быть рядом, поддерживать и оберегать. Но учитель оставался непреклонен в том, чтобы юноша закончил своё обучение. И хотя в общежитие он вернулся лишь раз, чтобы забрать кое-какие вещи и вновь вернуться к Чу Ваньнину, при всём своём желании, Вэйюй просто не мог избавить любимого человека от последствий их непростого выбора. Однако сейчас, глядя на яркие брызги красной краски, кровью запятнавшей белый костюм, понимает, что кое-что ему всё же подвластно. — Ваньнин, — парень протягивает свою широкую ладонь мужчине, — пойдём со мной? — Куда? — физик устало выдыхает, протерев лицо, на котором по-прежнему видны красные разводы, полотенцем. — Какая разница? — не опуская руки, Мо Жань заглядывает в тусклые, пустые глаза напротив. И на самом деле, ему так хочется сгрести этого невыносимого упрямца в охапку, спрятать от всего мира, ежеминутно, ежесекундно доказывая свою любовь и преданность. Но вместо этого ласково улыбается. — Просто доверься мне, Ваньнин. Просто доверься. И когда в его ладонь ложится холодная, чуть дрожащая кисть, он тесно переплетает их пальцы вместе. Так же тесно, как сейчас переплетаются их судьбы.