Исправляя ошибки

Ваньнин стоял около открытого окна и смотрел на ночной город, сияющий тысячами огней. Город, который никогда не спит. Где-то там, в этих домах и на этих улицах, все те люди, которые будут мило улыбаться тебе в лицо и превозносить за гениальность твоего ума… Они будут петь сладкозвучные дифирамбы и клясться в вечной преданности. Ровно до тех пор, пока ты готов сиять на самой верхушке пьедестала, куда тебя затащили, не особо интересуясь твоим мнением. И уж оказавшись там, будь добр, держись. Потому что стоит оступиться, сделать неверный шаг — ты обречён. Стоит хоть немного перестать соответствовать представлениям о тебе, как все, кто с таким энтузиазмом превозносил, обернутся сворой разъярённых фурий, готовых вцепиться в глотку, смешать с грязью, без всяких зазрений совести сторицей выливая на тебя всё новые и новые потоки ненависти и неприязни. Благосклонность толпы, пожалуй, самая ненадёжная вещь в этом мире. Хотя, если уж начистоту, он никогда и не рвался её заполучить. Всё, чего когда-либо хотел Чу Ваньнин — заниматься любимым делом, помогая другим. Да, возможно, это не та помощь, которую пророчил ему Хуацзуй, но он пытался и оставался доволен тем, что имеет. Ему не нужны были вершины и рукоплескания, но именно благодаря таланту мужчина заполучил всё это даже вопреки своим желаниям. И возможно, только лишь возможно, его опекун не был так уж и не прав, настаивая на своей точке зрения. Возможно… Вообще не факт, но возможно, если бы он прогнулся тогда, исполнил волю приёмного отца и отказался от того, чего требовало его сердце, падать было бы не так больно, как сейчас. Да и пришлось бы? Ведь скорее всего, не было бы той вершины, с которой столь стремительно рухнул вниз. Впрочем, ни сам Чу Ваньнин, ни Хуацзуй, который воспитывал мальчика в строгих рамках буддистских писаний, даже приблизительно не смогли бы вообразить себе ту причину, по которой это могло бы произойти… Чу Ваньнин тихонько вздохнул, прикрывая глаза. Он давно уже перестал считать свою персону образцом для подражания, но узнавать про себя столько гадостей было, мягко говоря, ошеломляюще неприятно. К тому же Мо Жаню тоже доставалась своя доля негатива, и это довлело над учёным ещё сильнее. Мужчина зябко повёл плечами, кутаясь в просторную тëмно-зеленую толстовку с каким-то мультяшным принтом на груди. Воздух, влетавший в приоткрытую створку, был тёплым, но Чу Ваньнину казалось, что он замёрз изнутри. Не спасли ни горячий душ, куда Мо Жань затолкал его сразу же, как только они приехали в отель, ни тёплая одежда парня, которую тот вытряхнул из своего рюкзака — единственное, что юноша в спешке прихватил с собой, увозя своего бывшего учителя из той квартиры. Только сейчас физик понимает: ужасно глупо было оставаться там после увольнения. Ужасно глупо продлевать контракт на аренду и делать вид, что всё по-прежнему. Терпеть и делать вид, что его никак не задевают оскорбления на дверях и стенах подъезда, на его собственном пороге. Никак не задевают подарки отвратительного содержания, об которые он раз чуть не споткнулся, выходя из дома. Что ему совершенно безразличны все те витиеватые фигуральные и, напротив, очень даже буквальные пожелания, вместе с брызжущей слюной вырывающиеся из искривлённых презрением ртов. Ужасно глупо было считать, что он выше всего этого и всё перечисленное никак его не заденет. Ужасно. Глупое. Упрямство… Вероятно, на этом своём пьедестале, куда его однажды впихнули, на этой своей высоте Чу Ваньнин и вовсе позабыл, что всего лишь человек и что ледяные доспехи безразличия больше его не спасут. Вероятно, он переоценил свои силы, хотя до последнего момента молча протествовал, отказываясь признавать очевидное. Надо было поддаться на уговоры Мо Жаня сразу же. В тот же вечер позволить ему усадить себя на мотоцикл, спрятаться за его широкой спиной и просто держаться покрепче, как когда-то учил его юноша. Но разве он мог? Приняв то судьбоносное решение, разве мог после прятаться, да ещё и таким образом. Ему положено было пройти этот путь до конца, с гордо поднятой головой, ведь все вокруг могли думать и говорить абсолютно всё что угодно — кому, как не ему известно истинное положение вещей. И оно было таково, что по большому счету, каяться оказалось не в чем. Проблема была в другом. Возможно, и находилась-то она лишь в его голове… Однако, несмотря на все свои убеждения, он был бесконечно благодарен Мо Жаню за то, что тот не послушал его и просто увёз подальше из того ада, в который превратилась его жизнь. — Ты не обязан это терпеть, — приговаривал парень несколько часов назад, практически волоча его на подземную парковку комплекса. Дрожащего от переполняющих эмоций, перепачканного красной краской, которая так ярко контрастировала с его кипенно-белым костюмом. — Только не ты… Да нет же! — хотелось поспорить мужчине. — Это именно то, что мне полагается. Именно то, чего я заслуживаю. И я должен… Должен… Чу Ваньнин уверен, что должен. Должен выдержать, должен пройти. Кому и для чего? Вряд ли нашлось бы рациональное объяснение. Он просто знает, что ничего хорошего в его жизни не может достаться легко. Просто уверен, что за всё в этом мире полагается своя цена. А цена за то, чтобы быть рядом с Мо Жанем, очевидно, заоблачна. И он обязан рассчитаться, ведь если её не выплатить… Что, если не выплатить? Возможно ли отдаться безмятежному счастью, не опасаясь того, что как-нибудь кто-нибудь предъявит ему неоплаченный счёт и отберёт? Что, если?.. — Даже по затылку видно, сколько мыслей роится в этой голове, — раздается тихое над самым ухом. Тёплые руки скользнули по его талии, обнимая, притягивая к твёрдой, пышущей жаром груди. Согревая. Утешая. Но… Не успокаивая. — Там всегда много мыслей, — резко отзывается Чу Ваньнин. Пожалуй, более резко, чем хотелось бы. Но что он может сделать, если рук и тепла не достаточно, чтобы почувствовать себя увереннее? Чтобы убедиться: это всё действительно принадлежит ему. Без каких-либо условий и критериев. Просто, потому что его выбрали. Просто, потому что любят… — Даже слишком, — тут же подхватывает Мо Жань, будто не замечая напряжения в интонациях мужчины. И тот привычно поражается: как парню это удаётся? С такой лёгкостью сглаживать его острые грани и неровности? Настолько мягко обтачивать углы и шероховатости. — Давай уедем? — внезапно роняет Вэйюй после пары продолжительных минут полной тишины. — Что? — удивлённо хмурится Чу Ваньнин. Они же только что уехали. Разве этого мало? Куда ещё им деваться? — Как только всё прекратится, когда я закончу университет, прошу, давай уедем отсюда, — суматошно продолжает объяснять его бывший студент, будто боится, что не успеет высказать свои мысли до того, как будет остановлен категоричным отказом. — Куда-нибудь в провинцию. В глухую дыру, где нас никто не будет знать. Снимем маленький домик, будем выращивать овощи… — Я не умею выращивать ничего, кроме плесени, — мужчина не понимает, что за ерунда посетила эту светлую голову. Неужели парень и правда предлагает ему всё бросить? Не то чтобы Чу Ваньнину действительно было что бросать. В конце концов, его больше не держала работа, почти все контракты с ним были разорваны. Даже квартира — и та… В данный момент он и сам не знал, чем будет заниматься дальше. Но Мо Жань? Это же совершенно другое дело. — Зато я умею, — тем не менее продолжает гнуть своё юноша, по-видимому, совершенно не понимая, почему физик так упрямится. — Мо Жань… Это не очень хорошая идея. Ты молодой специалист, ты должен начать строить карьеру после выпуска. Тебя ждёт блестящее будущее, но для этого ты не должен уезжать в глушь. Мегаполис — лучшая перспектива для тебя. — Я могу работать удалённо, из любой точки мира. Ты ведь сам так делал, когда преподавал в «Сышэн». — Это не одно и то же. У меня есть имя. Мне страшно почту открывать каждый раз, зная, сколько писем придётся разгребать. И это результат того, что в своё время я не сидел дома где-то в глухой дыре. — А вдруг мне этого не нужно? — Чушь… — А вдруг всё, что мне нужно — это ты? — зарывшись носом в его волосы, низким тоном произносит парень. — Я имею право на это счастье? И хотя дыхание от такого признания привычно перехватывает, это не может сбить учёного с толку. Ещё нет. — Будешь жить за мой счёт? — Ну нет, — фыркает ему в макушку Мо Жань, — ни за что в жизни не стал бы этого делать… — А если бы… Если бы я этого хотел? — конечно, Чу Ваньнин уже давно не видел в Вэйюе ребёнка, который не способен о себе позаботиться. Не исключено, что проблема, как раз в том и заключается — он изначально так к нему не относился. Но что-то в этой идее определённо есть. Что-то, что могло бы позволить ему обмануться иллюзией необходимости. Что-то, что сделало бы его действительно нужным. Возможно, так ему было бы проще понять и успокоиться. И на какую-то долю секунды ему даже кажется, что эта идея не так уж и плоха. Не так уж и отвратительна. Пока по затылку не бьëт осознанием — отвратительнее некуда. — Даже если бы хотел, боюсь, ты не в том положении. Забыл о процентах по кредиту? Думаю, содержать такого здорового пса, как я, для тебя сейчас слишком накладно. — Ты только что сравнил себя с собакой? — Ага. Сюэ Мэн постоянно так делает, почему мне нельзя? — Какой же ты глупый, — качает головой физик, инстинктивно подаваясь назад, прислоняясь ближе, пытаясь ещё отчётливее почувствовать подаренное ему тепло. Всем телом впитать это ощущение. Хотелось и вовсе закутаться в объятия, как в большое одеяло, чтобы осталась только способность чувствовать, но не думать. — Я много раз говорил тебе об этом, — и даже не обязательно стоять к нему лицом, чтобы знать: Мо Жань широко улыбается, будто бы этот факт стоит того, чтобы им гордиться. — Знаешь, тогда я не понимал, почему ты так поступил. Почему ты решил исчезнуть из моей жизни, — спустя какое-то время задумчиво прошептал юноша, положив подбородок на плечо Чу Ваньнина. — Я так долго считал тебя просто трусом, который не признаёт своих желаний. Позже пришёл к выводу, что ты меня так наказываешь. Потом — что себя… Мне проще было называть тебя чëртовым морализатором и злиться на твою высокую социальную ответственность. Но в итоге я понял, почему ты поступил именно так. Ведь зайди всё дальше тогда, последствия были бы куда хуже. — Ммм, простым увольнением и хэйтерством мы бы не отделались, — согласился Чу Ваньнин, склоняя голову, прижимаясь виском к щеке своего бывшего ученика. — Так значит, не отрицаешь, что останься ты тогда, всё зашло бы дальше? — в голосе послышалось неприкрытое озорство. — Ты был распутным мальчишкой, пробующим на вкус эту жизнь и ставящим под сомнение все социальные нормы, — не может не возмутиться учёный. — Ты был влюблён в Ши Минцзина, и это было ясно даже слепому! Ты… — Но ведь ты любил этого мальчишку? — ласково перебил его Мо Жань. — Уже тогда любил? Я… Я так поздно понял это. Нет. Так не пойдёт. Он не может и дальше просто слушать всё это. Ему необходимо видеть Мо Жаня. Мужчина разворачивается, оказываясь лицом к лицу с юношей. Медленно подняв руку, кладёт свою изящную ладонь на щеку студента, тонкими пальцами поглаживая скулу, заглядывая в полные ласкового света глаза. И видит в них столько эмоций, что его тут же захлёстывает приливной волной: ещё чуть-чуть и смоет, утащит в самую бездну океана. Он всегда ощущал себя так рядом с ним. Будто идёт по самой кромке обрыва, за которой ворочается нечто настолько огромное, что невозможно объять ни взглядом, ни умом. И лишь один неверный шаг, малейшее дуновение ветерка, способного поколебать равновесие, и ты рискуешь свалиться туда и уже никогда не выбраться. Проблема всегда заключалась в том, что ему не было известно, что за волны плещутся у ног. Это океан страданий, стыда и беспросветного одиночества? Почему-то он всегда считал, что именно так, ведь какие ещё воды могут омывать его жизнь? И хотя сердце всегда жаждало обратного, лелея крохотную надежду на счастье, разум был неумолим. Тем вечером, несколько лет назад, Чу Ваньнин не смог сдержаться и, боясь поверить в лучшее, решил, что намного безопаснее будет просто не знать. Сбежать, оставив всё, как есть, продолжая холить свою надломленную гордость и непорочный статус. Мо Жань был прав: он просто трус, который отгораживался не от общественного мнения и последствий. Нет. Он пытался скрыться от той возможной боли, которую боялся испытать, вновь доверившись другому человеку. Он не мог вручить себя в руки непутёвого ребёнка, каким был тогда Мо Жань… Однако… Однако. Тогда. И сейчас. Я люблю тебя. Просто люблю. И почему?.. Что же в этом плохого? Но отчего не может произнести этого вслух? Видит, как Мо Жань выпрашивает это признание, как нуждается в нём. Вот только сам Чу Ваньнин почему молчит? Ведь нисколько не сомневается в своих чувствах. Тогда что же? Привычно не дождавшись ответа, парень склонил голову, легонько коснувшись его губ своими, и обнял ещё крепче. — Ваньнин… Им не обязательно понимать нас. Главное то, что между нами. И Чу Ваньнин, заменяя слова действиями, привстает на носочки, чтобы дотянуться до самого дорогого лица, с упоением прокладывая дорожку из поцелуев от одного сладкого, чарующего омута, через губы, — к другому. Как же он хотел этого! Все эти годы, рядом с Мо Жанем, вдали от него… Может, эти милые ямочки — его личный фетиш, но это так приятно, что он не может сдержаться. Очевидно, парню сдерживаться тоже тяжело, потому что с глухим стоном ловит его губы своими, скользнув руками под толстовку, грубыми подушечками пальцев ведя по твердому, подтянутому животу, обхватывая талию, притягивая ближе. — Ваньнин… — имя звучит так глубоко, так проникновенно, забираясь под кожу, забиваясь под рёбра, что у мужчины бегут мурашки по самому позвоночнику. — Не возбуждай меня… Я не смогу сдержаться… — предупреждающе рычит юноша в поцелуи, давая рукам большую свободу. — Так не сдерживайся… Ах!.. — в ответ на эти провокационные слова парень, и впрямь не сдерживаясь, уже с силой дёргает его на себя, прижимая вплотную. Время ли? Место ли для этого сейчас? Они находятся где-то на окраине Пекина, в одной из не самых дорогих гостиниц города. Сбежавшие сюда от нападок возмущенного этой самой их связью общества. Тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что их друг у друга может кто-то забрать… Нет. Определённо не время и не место. Но что с того? Имеет ли это значение, когда рука Мо Жаня собственнически, но при этом осторожно и ласково ложится на шею, кончиками пальцев нежно касаясь волос, проходясь по позвонкам? Есть ли смысл задумываться об этом, когда теснимый ласками и поцелуями, в поисках опоры, мужчина садится на высокий подоконник, прижимаясь спиной к холодному стеклу? Насколько важны все эти условности, когда и без того мизерное расстояние между ними и вовсе исчезает, стоит обхватить парня ногами, скрещивая лодыжки на пояснице? Обладает ли всё это хоть каким-то весом, когда севшим от возбуждения голосом, Вэйюй отчаянно, бесконтрольно, нуждаясь, шепчет в его губы: — Хочу тебя… — Тогда… — Чу Ваньнин немного медлит, прислушиваясь к себе, отчётливо понимая, насколько сильно это желание резонирует с его собственной нуждой. До полного отчаяния. — Тогда сделай это… — Что? — Мо Жань на мгновение замирает, будто застигнутый врасплох. Хотя, в каком-то смысле, так и есть. Мужчина ни разу ещё не позволял себе ни таких откровенных действий, ни, тем более, таких провокационных слов. — Я… — тот смущённо отворачивается, едва слышно проговорив: — Я тоже тебя хочу… По-настоящему, чтобы ты… Но для него это слишком. Заявить такое вслух — настоящее бесстыдство. Однако Мо Жань думает иначе. Ему буквально жизненно необходимо услышать это, прежде чем утопить их обоих в наслаждении. Он давно готов к этому, но в то же время — нет. И если уж начистоту, то нервничает куда больше, чем в свой первый раз. Очевидно потому, что на самом деле, это и есть его настоящий первый раз. Действительно значимый и важный. И пускай технически, в отличие от Чу Ваньнина, с девственностью юноша распрощался давным-давно, благополучно забыв об этом знаменательном событии своей жизни. С лёгкостью смешав и потеряв это воспоминание в череде таких же проходящих… То, что происходит сейчас, он уверен, как никогда, абсолютно точно не забудется и из памяти не сотрëтся. Даже если сам этого захочет. Хотя и вообразить себе не может такого — чтобы реально захотел. — Скажи это, — просит, слегка прикусывая мочку уха, тем самым вырывая из мужчины сдавленный стон. Мо Жань действительно готов выпрашивать. Он должен быть уверен до конца, должен получить это право непосредственно от Чу Ваньнина. Поэтому, даже зная и видя, насколько тому неловко и как сильно тот смущён, продолжает настаивать: — Чтобы я что? — Сделай меня… Сделай меня своим, Мо Жань… Я хочу принадлежать тебе… Парень шумно выдыхает. Глупо было ждать, что этот неискушенный и застенчивый человек попросит его трахнуть посильнее, но подобрать такие слова для этой просьбы, пожалуй, мог только он. — Ты ведь и не представляешь, что со мной делаешь, правда? — жарко шепчет Мо Жань, прежде чем поцеловать ещё раз. И ещё. И ещё не раз. И не только поцеловать. Вряд ли кто-то из них сможет точно сказать, как именно они оказываются на кровати. Совершенно точно ни один, ни второй не вспомнит, в какой момент остаются без одежды. Переплетаясь на жёстких гостиничных простынях, прижимаясь друг к другу — кожа к коже — даря ласку, и прикосновения, и поцелуи, и страсть… Забывая обо всём том мире, что существует за этими стенами, забывая обо всём, что находится за пределами этой кровати, забывая себя, утопая, растворяясь друг в друге. И вся Вселенная окончательно сводится только к ним двоим. К рукам, и губам, и тихим, едва сдерживаемым стонам, и хриплому дыханию, и глазам, горящим огнём желания. Мо Жань старается действовать осторожно, разводя колени Чу Ваньнина в стороны. Он изо всех сил борется с диким желанием задрать длинные, сводящие его с ума ноги, и просто ворваться в это тело, подчиняя и порабощая. Грубо присваивая… Юноша боялся собственных желаний. Опасался того, что не сможет сдержаться. Что не оправдает доверия. Он должен быть внимательным и осторожным. Чутким и заботливым… Будто поняв, о чëм тот думает, мужчина непроизвольно зажимается, ища его взглядом. — Мо Жань, я… — Я знаю, — парень старается придать им обоим уверенности, выдерживая этот уязвимый взгляд. Затем, наклоняясь, опускается поцелуями по его груди, оставляя жаркий шепот на разгоряченной коже. — Знаю… Не бойся. — Кто здесь боится? — Я, — честно признаëтся Вэйюй. — Боюсь сделать что-то не так. Боюсь сделать тебе больно или неприятно. Боюсь, что тебе не понравится, и ты опять сбежишь от меня… Что никогда больше не позволишь к себе прикоснуться… Я боюсь, Ваньнин. Настолько честно, настолько откровенно, что мужчина на несколько секунд перестаёт дышать, и Мо Жань это, конечно же, замечает. — Но это не значит, — мягко усмехается юноша, приподнимаясь и вновь заглядывая в подëрнутые туманной пеленой удовольствия глаза, — что я этого не сделаю, — он целует Чу Ваньнина медленно, тягуче, позволяя прочувствовать всю сладость их близости. — Я хочу, чтобы ты сам почувствовал… Почувствовал меня… И снова припадает к распластанному под ним телу, затягивая их обоих в безумие… И исступление… И упоение… И они с готовностью проваливаются в этот бурлящий водоворот безумия и упоения, с головой уходят на самое дно, вновь и вновь разбиваясь, чтобы затем собраться заново. Вэйюй лишь на несколько мгновений выныривает оттуда, чтобы дотянуться до рюкзака, который валяется возле кровати, и успевает кратко поблагодарить своё предчувствие, что заставило закинуть туда смазку — не ошиблось. Но когда использует её по назначению, все мысли из головы вышибает подчистую. Сколько раз он занимался этим? Вряд ли удастся сосчитать. Механические действия, в которых в любой другой момент не было ничего особенного. Но сейчас — в который раз убеждается… Сейчас особенно всё. То, как Чу Ваньнин сбито дышит прямо в его рот. Как кусает губы, пытаясь привыкнуть к ощущениям. Как надломленно вскрикивает, когда парень добирается до искомой цели. Как жадно хватает воздух, широко распахивая глаза. Как его тело бьётся в удовольствии. Бесконтрольно. Откровенно. — Мо… Ааах. Мо… — чёрными голодными глазами Мо Жань, не отрываясь, смотрит на то, как Чу Ваньнин мечется, как пытается стряхнуть с дрожащих губ его имя… И зависая где-то в этом моменте, юноша думает о том, что даже если сегодняшней ночью дальше растяжки дело не продвинется, то он не особо против. Потому что… Черт! Один только вид такого Ваньнина стоит всего полноценного секса, который у него был до этого. Ведь наслаждение мужчины жаркими волнами накрывает самого Мо Жаня, вливаясь за рёбра горячими потоками того тепла, что руками не потрогать — что ощутить только сердцем. Он приказывает себе успокоиться, приказывает притормозить, ведь изначально всё, чего ему хотелось — это смотреть внимательнее, постараться запомнить каждую крохотную деталь, каждую реакцию, каждый жаждущий стон. Вэйюй планировал распалить их обоих неспеша, томительно и плавно, чтобы насладиться моментом. Насладиться процессом. Но. Глядя на такого Чу Ваньнина — восприимчивого, горячего, до температуры кипения крови, такого, который сам навстречу бедрами подаётся… Понимает, что должен хотя бы попытаться придержать себя. Потому что какие уж там стойкость, и контроль, и плавность, когда он в шаге от того, чтобы наброситься на него, как сорвавшийся с поводка дикий зверь, с одной только целью — насытиться, утоляя отчаянный голод. Но когда его плечи обхватывают дрожащие руки, Мо Жань вмазывается в глаза феникса, заполненные лихорадочным возбуждением, затопленные темнотой, которая на деле — бездонная глубина. И… Ох… Он хочет шагнуть в эту бездну, погрузиться на самое дно. Глубиной темноты этой захлебнуться, даже если бы это значило в ней погибнуть. И скорее догадывается по движению губ, читает по сбитым, хныкающим стонам, отчаянное, молящее… Пожалуйста… — По… М-мгх… Пожалуйста… И как может не подчиниться? Пальцы зарываются в мягкие, шелковистые волосы, язык скользит внутрь жаркого, жадного рта, он сам весь до самого основания, всем своим естеством, каждой замыкающей от наслаждения клеточкой своего тела погружается в Чу Ваньнина… Ощущая тугую, до боли, сладость. Погружается туда, где — жажда и ласка. И голод — и тепло… Туда, где грубость — до трепета. И наслаждение — до слёз… Туда. Где. Присваивает и вручает. Властвует и подчиняется. И время растягивается, но в то же время ускоряется, переворачивая вверх дном все законы Мироздания. И среди беспорядочных, несдержанных движений, среди стонов и вздохов, и шумного дыхания, и глубоких поцелуев, Вэйюй теряется… — Мой! — хрипло рычит он, ощущая, как искры разбегаются по венам от сильных, размашистых толчков. И сердце заполошно бьётся куда-то в кадык, сходя с ума. С ума сходя по Чу Ваньнину. — Твой… — эхом выстанывает тот, выгибаясь навстречу необузданным движениям. — Я… я твой… Ммх… Тво. Но последнее признание юноша жадно проглатывает, прижимаясь губами. Словно хочет распробовать его на вкус. Словно ему мало просто брать Чу Ваньнина. Мало его тела — нужен весь. Полностью и без остатка. Сквозь накрывающую пелену вожделения, он едва расслышал обессилевшее, почти скулящее: — С-стой… Погоди… — Что-то не так? Тебе… Больно? — с трудом выговаривает, замедляясь. — Мо Жань, я… — Чу Ваньнин обхватывает ладонями его лицо и, притянув ближе, затягивает в суматошный, чувственный поцелуй. — Я люблю тебя… Люблю… И от этих желанных, долгожданных слов, что-то взрывается внутри, и всё вмиг становится на свои места, всё вдруг становится таким правильным и естественным. И в это мгновение оба ясно и чётко понимают, что может случиться всё что угодно, пусть хоть весь мир поднимется на дыбы… Но теперь, получив, наконец, они друг друга больше не отпустят. Нет такой силы, что смогла бы их разъединить. И удовольствие срывается с губ рваным криком. И Мо Жань вслед за ним — как с края пропасти срывается. В комнате — тишина, лишь в приоткрытое окно едва заметно вкрадывается мерный гул городского шума. Они смотрят в потолок, всё ещё оглушëнные и дезориентированные, пытаясь отдышаться. Но именно в этот момент безмолвие вспарывает громкий звук входящего звонка. — Чëрт… — Мо Жань нехотя тянется к телефону, чтобы, увидев имя, вернуть его на место, откидываясь обратно на подушки. — Не ответишь? — парень улыбается тому, как поперёк его груди опускается рука, а голова любимого приятной тяжестью ложится на плечо. — Это Сюэ Мэн, — сам же заключает мужчину в объятия, слегка рассеянно перебирая шелковистые волосы. — Третий день настаивает на встрече. Грозится, что это конец, и он вырвет мне глотку… — Даже так? — Чу Ваньнин приподнимает голову, заглядывая в лицо юноши, тот же в ответ насмешливо фыркает. — …голыми руками. — Встреться с ним, — тихо просит мужчина, больше не обманываясь напускной бравадой и бесшабашностью в голосе — они уже не скрывают того, что юноша нервничает, а, возможно, даже побаивается встречи с братом. — Он наверняка переживает. Мо Жань зарывается губами в блестящий чёрный шёлк прядей. — А ещё… Не хотел говорить тебе об этом сейчас, но… дядя звонил… — … — Просил приехать… — … — Нас обоих. — … — …? — Я никуда не поеду! — безапелляционно заявляет бывший профессор, выпутываясь из тёплых объятий и с головой залезая под одеяло.

***

Конечно же, он не мог не поехать к Сюэ Чжэнъюну. Единственный человек, перед которым ему хотелось оправдаться, но который никаких оправданий не требовал. Хотя нельзя сказать, что из-за этого разговор вышел простым. Пожалуй, Чу Ваньнин предпочёл бы оказаться на ещё одном слушании, чем поговорить по душам со своим другом. — Сюэ… — Зря я всё это время пытался тебя женить, а? Не в той стороне искал, получается, — слабая улыбка, что прячется в аккуратной бороде директора школы «Сышэн», то тускнеет настолько, что и вовсе гаснет, то снова украдкой проскальзывает на лицо. Но лишь, чтобы вновь куда-то исчезнуть. Ему неловко. И Чу Ваньнину от такого — хоть сквозь землю провались. Но это было бы слишком просто. Слишком большая милость для того, кто должен пройти этот путь до конца. — Что ж, очень выгодная позиция во всяком случае: привлекательных парней в стране явно побольше… — Если это шутка, то крайне неудачная. — Наверное, я просто не знаю, что сказать, Чу Ваньнин. Впервые в жизни. Кхм… — собственное имя из уст друга ощущается, как пощёчина. Заслуженная, однозначно. И даже, в какой-то мере, более желанная. Но оттого не менее болезненная. — Я всегда относился к тебе, как к части своей семьи, но и представить себе не мог, что ты по-настоящему войдëшь в неё… Тем более, так… — Сюэ, прости. Прости меня. Я правда пытался… Я пытался… — сможет ли Сюэ Чжэнъюн понять, каких усилий Чу Ваньнину стоила эта борьба против себя же самого? Удастся ли найти слова, чтобы объяснить, что это не просто прихоть, сиюминутная слабость, что его чувства к Мо Жаню невозможно взять под контроль или отказаться от них даже ради дружбы. Даже ради себя и всего, что у него было, этого сделать так и не получилось. — Не надо, — останавливает его мужчина, устало проходясь ладонью по лицу, будто это как-то сможет избавить и от разговора, и от ситуации в целом. — Я и так это вижу, — тяжело вздохнув, он покачал головой, будто собираясь с мыслями, а после: — Ответь мне только. Тогда, когда ты был учителем в «Сышэн»… У вас с Мо Жанем?.. — Что?! Нет! Конечно… — но воспоминания яркой вспышкой проносятся в голове, заставляя захлопнуть рот на середине фразы. — Это… Это не просто объяснить… — Но я уверен, что возможно. — Сюэ. Прошу, не заставляй меня… — Что ж… — тот будто и не замечает, как отчаянно неловко его другу, как тяжело ему даётся этот разговор. Возможно именно потому, что самому Сюэ Чжэнъюну тоже очень непросто. — Не могу сказать, что так уж сильно удивлён. В конце концов, я слишком хорошо знаю Жань-эра. И что-то мне подсказывает, что именно мне надо извиняться за него. — Это не так, я… — Да ладно тебе, Чу Ваньнин. Наверняка это он выкинул что-то, от чего ты так поспешно сбежал. — Я тоже виноват. Я должен был нести ответственность за случившееся, а вместо этого просто уехал, — физик отворачивает голову, пряча взгляд. Он не помнит, чтобы когда-то испытывал такой стыд. Стыдно ли ему за сам поступок или за то, что вынужден обсуждать это именно с Сюэ? По его мнению, это не так уж и важно. Однако, вопреки его ожиданиям, приятель не начинает кидаться упрёками и обвинениями, а напротив лишь отрывисто смеётся. — Ответственность? За Жань-эра? Да кто вообще мог тогда взять ответственность за то, что он вытворял? Или ты думаешь, что я не понимал, какими вещами он занимался? — Он не такой. Уже нет. — Нет… Только, похоже, что благодарить за это нужно именно тебя. Как раз за то, что не попытался взять ответственность за его поступок… — Это не только… — Помолчи, Чу Ваньнин! Тебя я тоже знаю достаточно хорошо, чтобы понимать, кто из вас двоих… В общем, спасибо, что предоставил Мо Жаню самому разобраться со своей ответственностью и с тем, что он натворил. — Меня не за что благодарить. — Да нет, есть, Юйхэн… Есть… Но я, если честно, не понимаю. Наверное, мне нужно время, но пока я не понимаю ваших отношений… — Сюэ… — Хотя и не могу не принять. Вы оба очень дороги мне. И вас обоих я считаю своей семьёй. Семья. После ухода Хуайцзуя, Чу Ваньнин остался один. У него никогда даже аквариумной рыбки не было, чтобы о ком-то заботиться, чтобы кто-то просто ждал его, потому что он кому-то нужен. Нужен не как специалист, блестящий учёный или «всезнающий» преподаватель. А как Чу Ваньнин. Человек со своими радостями и горестями, успехами и трудностями. Сюэ всегда были для него примером того, как должны относиться друг к другу близкие люди. Именно глядя на них, он понял, что поддержка, забота, терпимость и защита — это не просто слова. Это действия, на которые должны быть способны люди, называющие себя твоей семьёй. И ты сам должен быть готов к этим действиям. — Спасибо. В конце концов, он не знает, что ещё ему нужно сказать. Поэтому какое-то время каждый из них молчит о своëм. — Это что же, выходит, — широко улыбаясь, говорит вдруг приятель, — что ты теперь мой… сифу или эрси? — Сюэ Чжэнъюн! Какой вздор ты несёшь?! — Пытаюсь разобраться в твоём статусе по отношению ко мне, — Чу Ваньнин сводит брови вместе и хмурится от того, как нелепо всё это звучит. Хмурится из-за того, что это ведь и правда такая себе тема для шутки. Но впервые за вечер, впервые за всю эту напряжённую до натянутых нервов беседу, Сюэ Чжэнъюн откидывает голову, разражаясь своим привычным, грубоватым хохотом… И Чу Ваньнин перестаёт так сильно нервничать. Перестаёт думать о том, как сильно подвёл своего единственного друга, как разрушил то крепкое и настоящее, что у них было. И тонкая складка между бровями очень медленно и неохотно исчезает. А уголки губ слегка приподнимаются в глупой улыбке. — Чуцин приготовила ужин, — отсмеявшись, наконец, проговаривает приятель. — Ты ведь останешься? — Ужин?.. С удовольствием.

Но ещё раньше состоялся совсем другой разговор…

— Я жду объяснений! — Сюэ Мэн, наверное, если и переживал, то хорошо это скрывал. А вот что точно бросалось в глаза, так это его злость. Нет. Пожалуй, немного не так. Сюэ Мэн был ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ЗОЛ! Однако, глядя на виноватое (так бывает?!) лицо своего братца, довольно быстро понимает, что объяснений больше не требуется. — Так это правда? Блядь, Мо Вэйюй! Какого хрена? Я не верил! Не хотел верить! Но неужели ты и правда совсем не изменился, так и остался похотливой псиной?! Это же Учитель! — наверное, если бы не разделяющий их стол, Сюэ Мэн не смог бы себя сдержать и набросился на брата с кулаками, невзирая на то, что они, вроде как, в общественном месте, и если устроят драку, то их попросту вышвырнут из ресторана. Совсем, как в старые добрые. Мо Жань очень давно не видел его в таком состоянии. — Это же Чу Ваньнин!.. Он же нас ещё мальчишками учил!.. Это… Это… Красноречие, наконец, оставило его. Парень задыхался от негодования, но облечь в слова своё возмущение оказалось не так-то просто. Наверное, каким-то краем своего подсознания, он всегда ожидал от старшего братца чего-то такого. Даже тот факт, что молодой господин Мо сильно изменился в последнее время, не смог вытравить этого маленького червячка сомнения из его сердца. Сюэ Мэн видел, каким стал Мо Жань, каких усилий ему стоила эта работа над собой, и искренне им восхищался. И он правда полюбил этого человека. Но, наверное, совсем стереть из памяти образ взбалмошного подростка, который безо всякого стыда мог вытворить и сказать любому всё, что в голову взбредёт, было невозможно. Надо отдать должное — с этим Сюэ Мэн тоже смирился и принял, как приходится нам принимать не самые лучшие качества в близких людях. И если он готов был простить Мо Жаню его прошлое, то это!.. Как можно закрыть глаза на то, что он сделал сейчас? Сюэ Мэн был уверен в своём кумире: Чу Ваньнин никогда и ни при каких условиях не стал бы делать того, о чëм пишут во всех этих грязных сплетнях. Его школьный учитель — образец морали. Это непреложная истина! И может хоть земной шар напополам треснуть, хоть все основы физики вывернуться наизнанку, но он бы никогда не стал принуждать своего студента к близости. И раз эта псина даже не пытается оправдаться, тем самым подтверждая все эти грязные сплетни, наводнившие интернет, значит вот он — корень зла. Прямо перед ним. Это его драгоценный старший брат — средоточие порока! Знали бы поборники оскорблëнной невинности, какое лицо на самом деле скрывается под этой обезоруживающей улыбкой! Даже он повёлся… И от этого факта было настолько отвратно, что к горлу подкатывала тошнота. — Всё не так, Сюэ Мэн, — всё-таки пытается защититься Мо Жань. — Да ты что? Ещё скажи, что это он тебя… Тебя… Что они все правы, и ты действительно жертва! — Я такого не говорил. — Конечно, ты не мог бы такого сказать, потому что совершенно ясно, что это не так! — Слушай, на самом деле Ваньнин не… — Не смей его так называть при мне! — рассерженное шипение Цзымина постепенно набирает обороты, грозя перерасти в настоящий крик, что не может не вызывать заинтересованные взгляды. — И как же мне называть его? При всём желании, ты не можешь отрицать очевидного. Мы с ним… — Заткнись! — Теперь… — Я говорю, заткнись! — Вместе… — Я сейчас тебе лицо разобью! — Вряд ли он это оценит. — Значит, разнесу твою тупую башку! — Думаешь, это ему понравится больше? — Хватить прикрываться учителем! — Я просто пытаюсь сказать, что это и его выбор тоже, нравится он тебе или нет, — наконец, выговаривает Вэйюй, обрушивая эту информацию на голову младшего брата. Тот же смотрит на него ошеломлëнно и, словно выброшенная на берег рыба, в безмолвии открывает и закрывает рот. Пока обессиленно не плюхается на своё кресло, будто кто-то выпустил из него весь запал, как воздух из шарика. — Ты мой брат. И я люблю тебя. И не хочу, чтобы наши отношения окончательно испортились из-за этого, если ты не захочешь понять и принять, — Мо Жань, пользуясь затишьем, продолжает. — Но если ты решишь, что это слишком для тебя. Если ты… — приостанавливается, медлит, не желая даже озвучивать свои мысли. — Я готов к тому, что от меня отвернëтся весь мир, если это будет означать остаться с ним. И Чу Ваньнин… У нас не то, за что ты меня обвиняешь. За что всегда обвинял. Может, его серьёзность, сменившая вечную шутливость, придаёт веса словам, а, может, сами слова попадают в ту цель, по которой они выпущены… Но только Цзымин, глубоко вдыхая, подтягивает к себе меню. Его злость никуда не делась, она ещё в нём, горит, жжëтся, грозясь дотянуться до Мо Вэйюя. Но интенсивность её уже и вполовину не такая, как была изначально. А с тем, что осталось, он сможет справиться. С этим уже можно работать. Гасить пламя постепенно, маленькими шагами возвращаясь туда, где однажды хрупкая дружба смогла пробить себе путь сквозь неприязнь и обоюдную грубость. Пока однажды не раскрылась крепкой привязанностью и поддержкой. — Я слышал, здесь подают неплохое хого? — Да. Тебе понравится, — несмело улыбается брат, радуясь тому, что это совершенно точно ещё не конец.

***

Три месяца спустя.

— Всего хорошего, господин Мо! Отдохните как следует! — Слушаюсь и повинуюсь, — Мо Жань шутливо отсалютовал двум женщинам, возившимся на просторной кухне, прежде чем покинуть помещение через заднюю дверь. Вечер был ещё совсем ранним, прозрачным, прекрасным. Ни единый луч золота пока ещё не коснулся земли, лишь удлинились тени на асфальте, лишь спала немного полуденная жара, дав шанс вечерней прохладе, что робко скользила меж домов, таилась в тени пышных крон. Да, чудесный вечер, проведённый в объятиях любимого — чего ещё можно хотеть в свой день рождения? Пружинящей походкой, насвистывая что-то нестройное, спустился с высоких ступеней и на мгновение обернулся. Лапшичная «Алый лотос» была открыта совсем недавно, и нормальной вывески у неё ещё не было. Но это не мешало заведению ежедневно привечать всё новых и новых посетителей и потихоньку обзаводиться постояльцами. Вначале, когда Чу Ваньнин узнал, как именно парень собирается распорядиться деньгами, полученными от продажи Ночного Стража, вместе с патентом и правами на него, он был в недоумении. Но Мо Жань довольно быстро убедил его в том, что эта идея стоит того, чтобы воплотить её в жизнь. По правде, в последнее время Мо Вэйюй всё чаще задумывался, насколько близок был к истине, заявив однажды своему учителю, что собирается стать шеф-поваром в крутом ресторане? И, так уж вышло, что идея стать владельцем собственной лапшичной оказалась даже более заманчивой. Жалеть о своём решении юноша не собирался. Тем более что, судя по всему, Чу Ваньнину тоже здесь нравилось. К тому моменту, как скандал немного утих, а Мо Жань сдал заключительную сессию и защитился, он уже точно знал, куда они поедут. И, к его удивлению, по-видимому смирившись с тем, что выдающимся учёным этому ученику не стать, физик охотно поддержал предложение переехать из Пекина в небольшой городок в пригороде Наньпина. Окружённый горами, утопающий в зелени, петляющий старинными извилистыми улочками и красующийся аутентичными постройками — образцами классической китайской архитектуры — городок влюблял в себя с первого визита, и они оба не смогли сопротивляться его чарам. Определённо, уговорить Чу Ваньнина расстаться с мегаполисом — едва ли не лучшее, что он сделал для них обоих. Потому что мужчина сколько угодно может выказывать равнодушие и незаинтересованность, но кто, как не Мо Жань знает, насколько его учитель рад этим переменам. Хотя и не перестаёт время от времени бурчать о том, что юноша даже не понимает, от чего отказался. А что ушёл из баскетбола — вообще дурак. Что ж… В отличие от того же спорта, карьера, по меркам Мо Жаня, не такая уж и большая плата за то счастье, что есть у него сейчас. Хотя погонять в мяч с ребятами иногда очень даже хочется, чего уж там. Пусть связывать своё будущее с профессиональной сборной он и не собирался. — Я дома! — но прежде чем парень успевает скинуть обувь с ног, в его нос врезается запах… беды, не иначе. Абсолютно точно в этом доме совсем недавно что-то горело, и остаётся только надеяться, что Чу Ваньнин не подпалил себя самого. Неужели взялся за новый контракт? Вроде бы, ни один из тех, над которыми сейчас трудился физик, не предполагал ничего такого, что могло бы обернуться катастрофой для их жилья. — Ваньнин? На самом деле их дом был достаточно маленьким, не страдал какими-то излишествами или дорогими вещами. Им обоим он понравился в первую очередь тем, что из кухни можно было выйти в небольшой дворик, полный зелени, а комнаты, хоть и были маленькими, но в них было всё, что нужно для комфорта. Ну и скромной арендной платой, не в последнюю очередь, да. После выплаты неустойки Бэйхану Чу Ваньнин не только обнулил все свои счета, но и вынужден был влезть в кредит. И хотя теперь ему по большей части приходилось иметь дело с либеральным Западом, от которого он частенько отказывался раньше в пользу родины, учёный всё ещё не вернулся в прежнее финансовое равновесие. Заведение Мо Жаня же дебютировало всего лишь месяц назад. И тот факт, что сейчас у него отбоя нет от посетителей, ещё ни о чём не говорит: туристический сезон на самом пике. После же есть реальный риск и вовсе разориться. Но Вэйюй предпочитает не думать о том, что будет после. А зайдя на кухню и вовсе перестаёт думать о чëм-либо, потому что тут… Не то чтобы весь этот погром можно было бы описать в несколько цензурных фраз. Но очевидно, что следы пытались замести. Не особо умело и, не сказать, что удачно, однако старания Мо Жань оценил. — Ваньнин? Но снова в ответ лишь тишина. Стараясь не смотреть на то, во что превратилась кухня, он выходит в сад, где и находит Чу Ваньнина, сидящего у миниатюрного летнего столика с самым, наверное, скорбным лицом, которое впервые за их совместную жизнь видит Мо Жань. — Привет? — парень пододвигает ещё один стул, присаживаясь рядом. — Здравствуй, — золотистые глаза рассеянно смотрят куда-то в пространство, не желая обратить свой взор на него. — С тобой всё в порядке? — Что со мной может случиться? — Ну, не знаю… Кухня выглядит так, будто кто-то там точно потерпел поражение, — спешит добавить Мо Жань: — И я уверен, что это не ты… На нас напали адские чудовища, а ты отважно с ними сражался? Раздражение и злость в глазах феникса уступают место скептицизму. — Тебе надо поменьше играть в видеоигры и смотреть аниме. — Вообще-то, я дунхуа больше люблю… — Пф!.. — И всё же я хотел бы взглянуть на тех монстров, что посмели потревожить твой покой, — Мо Жань продолжает шутить и улыбаться, подбираясь всё ближе к мужчине, пока незаметно для того не оказывается почти вплотную. Идеальное расстояние, чтобы можно было полной грудью вдохнуть лёгкий аромат цветущей яблони, обхватывая учёного за талию, притягивая к себе. — Но что-то мне подсказывает, они все пали смертью храбрых, — Чу Ваньнин никак не реагирует на его манипуляции. — Что случилось? — наконец, без обиняков спрашивает молодой человек, кончиком носа ласково потираясь о щëку учителя. — Я хотел поздравить тебя с днём рождения и сделать сюрприз. — Звучит шикарно, — именинник ведёт губами по подбородку, но физик будто и вовсе не замечает его действий, продолжая находиться в прострации. — Так в чём проблема? Ты приготовил пельмешки? — Н-не совсем… — Чу Ваньнин всё так же безучастно кивает на стол. — С днём рождения. Парень отрывает взгляд от мужчины, переводя его на несколько чашек, накрытых крышками. Что ж, Мо Жань примерно знает, что его может ждать. Он поднимает крышку с одной из них, и вместе с паром на свободу вырывается запах. Не сказать, что неприятный, просто… Странный. Но не это заставляет растерянно уставиться в тарелку. В мутной воде плавало что-то сильно напоминающее варёных дождевых червей. Очень жирных и достаточно длинных, юноша таких только в передачах про дикую природу видел, но ассоциация возникла стойкая, и развидеть это было непросто. Сверху на «червей» была выложена половинка яйца, которое держали в кипятке явно не один час. И по всему этому великолепию, словно ряска по поверхности сюрреалистичного пруда, были разбросаны аккуратные, мелко нарезанные колечки зелёного лука. — Это?.. — он не решается озвучить своё предположение, но Чу Ваньнин сам снизошёл до ответа. — Лапша долголетия. — Оу… — Оу? — физик поджимает губы и вовсе отворачивается. — Не ешь, если это так ужасно, — подытоживая, скрещивает руки на груди. — Её приготовил ты. Для меня. Как это может быть ужасно? — Рисовую кашу я тоже для тебя готовил… — Ты помнишь?.. — Что ты назвал её оружием массового поражения? У меня был шанс не запомнить такую лестную характеристику? — Тогда ты должен был запомнить и то, что в итоге я её всю съел. Больше тех трёх порций, что ты мне положил, между прочим. Ни рисинки не оставил. — Ты был голоден. У тебя были занятия допоздна, а после ты напросился ко мне… — Будда милостивый, ты даже это помнишь? — слегка касаясь пальцами чужого подбородка, Мо Жань разворачивает мужчину лицом к себе, заглядывая, наконец, в его глаза. И не может не улыбнуться тому, как отчаянно краснеет физик от этих слов. — Я впервые готовил для кого-то ужин! Как я мог не запомнить детали? — Ваньнин… Ведь это было ещё в школе… — Я же сказал… — начиная сердиться, сводит брови учёный, но Вэйюй опережает, наклоняясь совсем близко, почти касаясь его лба своим. — Ты такой милый. — Я не… — однако прежде, чем он успевает продолжить, парень накрывает его губы своими, затягивая их в неторопливый, чувственный поцелуй. — Это… — с трудом отрываясь от соблазна и переводя дыхание, Чу Ваньнин всё же пытается вернуться к первоначальному разговору. — Это такой способ избежать праздничного угощения? — Нет. Это такой способ предупредить, что после основного блюда я потребую десерт. — Десерт… — мужчина кидает быстрый взгляд в сторону открытой двери на кухню, из которой до сих пор тянет гарью. — Боюсь, сегодня тебе придётся обойтись без десерта. — Правда? — лукавая улыбка юноши всë больше растягивается, пока не становится совсем хищной. И от этого преображения физик отчаянно краснеет, понимая, что его бывший ученик вовсе не о еде сейчас говорит. Мо Жань демонстративно облизывает губы, не сводя с него своих заметно потемневших глаз. — Ведь учитель такой сладкий, — и Чу Ваньнин даже не успевает заметить, как оказывается сидящим на чужих коленях верхом. — А ты!.. Всё такой же бесстыжий… — пытается возмутиться в ответ. — И тебе по-прежнему это нравится, — парирует Вэйюй, освещая его светом тысяч звёзд, сверкающих только для него одного. — Что ж, раз так… Покорми меня. — В каком смысле? — Раз уж я сегодня новорождённый, я хочу, чтобы мой Ваньнин сам накормил меня со своих рук. — Невозможный, — ворчит мужчина, едва не закатывая глаза. Однако сдержать мягкой улыбки, тронувшей губы, никак не может. Да, пожалуй, не особо и хочет это делать. Из открытого окна приятно повеяло долгожданной прохладой. Глубокой ночью, утомлённые взаимными ласками и обессилевшие от удовольствия, на разворошенной постели, в тесных объятиях друг друга лежали двое. — Ваньнин?.. — Мм?.. — Сегодня мой день рождения, я ведь могу пожелать чего угодно, и ты не вправе мне отказывать, так? — прижимая любимого к себе, Мо Жань лениво гладит обнажённую грудь мужчины, кончиками пальцев проходя по темно-розовому продольному шраму с левой стороны. — Учитывая время, чисто технически, твой день рождения уже прошёл, — тихо отзывается физик. — А если, — юноша проводит губами по белоснежной шее, ласково прикусывая нежную кожу, — я очень хорошо попрошу? — Допустим… — осторожно отвечает бывший профессор, не зная, в какую несуразицу его хотят втянуть на этот раз. — Я сделаю вид, что не знаю, который час… — Тогда… Тогда можно спросить тебя кое о чëм? — Спрашивай. — И ты обещаешь не жульничать и отвечать честно и развёрнуто? — Мо Вэйюй, я ведь могу передумать, несмотря на день рождения! — Просто… Я столько задавал тебе этот вопрос, но ты ни разу ещё толком мне на него не ответил. Хотел избежать очередного повторения… Почему ты выбрал физику? — Ну серьёзно, учитель Ваньнин, ведь физика это так скучно. Мужчина поморщился: — Я много раз просил не называть меня так! Это неподобающе. — Простите-простите, учитель Чу! — Мо Жань поднял руки в защитном жесте, сверкнув улыбкой. Он не мог признаться, что ему доставляет особое удовольствие обращаться к этому холодному и сдержанному человеку по имени. Это создавало иллюзию, что между ними есть нечто большее, чем просто отношения учителя и ученика. Что он значит для Чу Ваньнина чуточку больше, чем все остальные. В конце концов, это же просто шутка, правда? К тому же, у мужчины от такого обращения едва заметно аллели кончики ушей. А это было ужасно забавно. Мо Жань ещё шире улыбнулся своим мыслям, отчего ямочки на щеках стали глубже, а он сам буквально сиял своей непосредственной красотой. — Так почему физика? Ну ведь скука смертная! Чу Ваньнин отвернулся от него и проговорил куда-то в сторону. — Наверное, потому что запретный плод сладок… Мо Жань ждал продолжения, но его всё не было. Золотистые глаза словно подёрнулись дымкой воспоминаний, а взгляд их обладателя уткнулся в книжную полку. Там, среди плотно прижатых друг к другу корешков стояла невзрачная, потрёпанная книжка. «Введение в робототехнику» гласила надпись на обложке. Чу Ваньнин помнил, как увидел её впервые. Издание явно было рассчитано на детей. На некогда глянцевой поверхности был изображён робот, будто сошедший со страниц фантастического романа. Она стояла в витрине книжного магазина, и мальчик невольно замедлил шаг, чтобы получше рассмотреть её. Они с Хуайцзуем шли на рынок, прикупить продуктов к праздничному столу накануне дня рождения мальчика. Условного, конечно же, ведь его опекун не имел представления о точной дате. Маленький Ваньнин едва научился читать, но знал, что просто не может отпустить этот недосягаемый мираж. Хотелось дотронуться до него своими детскими ручками, сжать покрепче так, чтобы уже ни за что не отпустить. Он невольно дёрнул Хуайцзуя за рукав с вопросом о подарке. Вообще-то этот ребёнок никогда так не делал. Выпрашивать для себя подарок, даже спрашивать о нём — для него это было недопустимой наглостью, ведь он был примерным, хорошо воспитанным малышом. Но неуёмное детское любопытство, вкупе с желанием обладать этой вещью заставило его пойти на такое. С некоторым недовольством Хуайцзуй ответил, что его ещё нет, и тогда мальчик, с замиранием сердца, показал на витрину. Это был первый и последний раз, когда он сам выбрал подарок себе на день рождения. Подарок, изменивший всю его жизнь. — Возможно, это была судьба, — наконец, туманно ответил учитель. Чу Ваньнин сделал глубокий вдох, с таким видом, будто собирался погрузиться на дно грязной запруды. Он понимал, что если раньше ему не составляло труда уйти от нелёгкой темы, то теперь так сделать не сможет. Не потому что у него нет на это права, а, наверное, из-за того, насколько важно это оказалось для Мо Жаня, который спрашивает об этом едва ли не вторую сотню раз. Мужчина задумался, прежде чем развернуться к Вэйюю лицом и продолжить: — Мой… Эммм, Хуайцзуй был против физики. Он хотел, чтобы я пошёл в медицинский. — учёный ненадолго умолк, собираясь с мыслями. — Он с детства меня готовил к этому. Обычно маленькие дети засыпают под сказки с картинками. Я засыпал под медицинский справочник. Он был одержим этой идеей. Тогда я этого не понимал и принимал, как должное, пытаясь соответствовать его ожиданиям, — Мо Жань представил маленького серьёзного Ваньнина, который изучает методичку по анатомии. Это было бы забавно, если бы не было так грустно. И глядя на сосредоточенное лицо своего бывшего учителя, парень уверен, что у этой истории не самый весёлый конец. — Но в один из дней рождения я уговорил его подарить мне книгу по робототехнике… — Погоди, не ту ли самую? Которая до сих пор у тебя? — Да, именно её. Наверное, после он проклинал себя за это решение. Но было уже поздно: первая костяшка домино упала… Закончив школу, я подал заявку на поступление в университет Шанхая. Тогда ответ не могли прислать по электронной почте, отправляли обычной. Моё письмо с ответом о поступлении Хуайцзуй разорвал на мелкие клочки. Мо Жань стиснул зубы, чувствуя, как просыпается внутри глухая и совершенно бессильная злоба. Не сложно представить, как ощущал себя школьник, прошедший строгий отбор в учебное заведение мечты. А затем смотрящий, как эту мечту топчет единственный близкий человек. — Он кричал, что никогда не позволит этому случиться, что я должен спасать людей, что я… — Чу Ваньнин не стал заканчивать фразу. — Я хотел помогать людям. Но при этом моим желанием было как можно меньше контактировать с ними. — Ах, ты, наглый сопляк! Неблагодарный мальчишка! Кому нужна твоя физика? Она сможет помочь человеку с больным сердцем? Отвечай! — мужчину трясло от неконтролируемого гнева. Он даже не думал сдерживаться, крича и сыпя оскорблениями. — Если вам так нужно, чтобы я спас чьё-то сердце, возьмите моё и сдайте его на органы, отец. — Что ты сказал? — Хуайцзуй сделал вид, что не расслышал. А может, и правда, настолько был ошеломлён этой дерзостью, что смысл слов не сразу дошёл до его сознания. — Повтори! — Моё сердце бьётся только благодаря вам. Если так я смогу отплатить, заберите его, — голос Чу Ваньнина был решителен и спокоен, но буря, что разразилась в его душе, грозила поглотить сознание. Волны отчаяния, паники, разочарования и боли одна за другой накатывали на него, когда, словно сквозь дымку, наблюдал за тем, как самый родной, самый близкий человек в мире хватается за нож, который так кстати, будто в насмешку, оказался прямо под рукой. Подросток никогда даже подумать не мог, что душевная боль может быть настолько сильнее физической. Наверное, поэтому, когда тот, кого он привык называть отцом, наносит первый удар, Чу Ваньнин практически ничего не чувствует. Он смотрит в эти безумные глаза, что некогда дарили ему столько тепла и доброты, и не может поверить в то, что это происходит с ним на самом деле. Почему? Сколько бы впоследствии не задавал себе этот вопрос, находился только один разумный ответ: он не достоин чьей-то любви. Такой человек, как он, её попросту не заслуживает. В конце концов, это же так очевидно. Сначала его, как ненужную вещь, выбросила та, которая подарила жизнь. Теперь, когда Хуайцзуй понял, что воспользоваться им так, как собирался, не удастся, ему ничего не остаётся, как получить хоть что-то за свои старания потраченные, как оказалось, впустую. Да, Чу Ваньнин согласен: это будет правильным решением для них обоих. Ведь после того, как его мир, треснув, осыпался мелким крошевом, у него не осталось сил двигаться дальше. Кровь брызнула во все стороны, заливая стол, плиту и кухонные шкафчики. Тяжёлый, сладковатый запах металла повис в воздухе, вызывая тошноту… — Он вызвал скорую сразу, как пришёл в себя. Мне повезло, хотя сердце было задето, повреждение удалось… залатать. Лицо Мо Жаня потемнело. Он знал, что это произошло в далёком прошлом, и ничего не может сделать с этим. Всё, что ему оставалось, крепче обнять мужчину, слушая эту непростую исповедь. Тихонько гладить по волосам, давая понять, что тот больше не одинок, что Мо Жань ни за что не даст ему вновь почувствовать боль предательства. Юноша уже было начал жалеть, что снова поднял эту тему, но по мере рассказа приходил к осознанию, что Чу Ваньнину это необходимо. Как сорвать засохшую корку с воспалëнной раны, чтобы выпустить весь гной — только так появится возможность её излечить. — Реабилитация заняла больше времени, чем я думал. Не знаю, что именно он сказал врачам, почему никто не спрашивал о моём ранении, но после выписки пришлось вернуться в его квартиру. Из которой я сбежал, как только появилась возможность. У меня были кое-какие сбережения на первые пару месяцев университета. Учебный год давно начался, так что с поступлением я опоздал. И всё же мне повезло, а может, это действительно была судьба, ведь приехав в Шанхай, я сразу же помчался в «Университет Науки и Технологии». Оригинал письма с зачислением мне так и не удалось увидеть, как и узнать, какой балл получил. Так что я отправился туда, чтобы выяснить, каковы шансы на поступление в следующем году. Но, как оказалось, баллы были достаточно высокими, и после беседы с ректором мне дали возможность экстерном сдать экзамены за пропущенные полгода, после чего зачислили на курс. Ну а дальше ты наверняка и сам знаешь. Так же, экстерном, доучился. На программу вуза ушло три года. Магистратура, аспирантура — ещё год… Хуайцзуй появился через несколько лет после окончания ВУЗа. Он умирал от саркомы. Болезнь развивалась стремительно, и ему уже нельзя было помочь. Спустя пару месяцев после того, как он снова объявился в моей жизни, его в ней не стало окончательно. Квартиру и всё, что в ней было, он оставил мне. Тогда-то, разбирая его вещи, я узнал кое-что о его прошлом. Он был осуждён за непреднамеренное убийство: врачи единогласно подтвердили состояние аффекта. Не знаю, что они там не поделили, но он подрался с приятелем, в какой-то момент достав нож и всадив его тому в сердце. За примерное поведение Хуайцзуя освободили раньше срока. Как раз за год до того, как он нашёл меня, замерзающего на помойке, — голос Чу Ваньнина звучал ровно, словно он рассказывал сюжет книги, что прочитал недавно, а не о своей собственной жизни. Так вот она — причина, по которой этот человек был так отстранён и холоден к окружающим? Ведь если ты ни к кому не привязан, разве тебе можно причинить столько боли, что потом будешь всю жизнь восстанавливаться? Мо Жань в который раз дал себе мысленного подзатыльника — так долго ненавидел своего преподавателя за это равнодушие. Столько времени обвинял его в бессердечии, но если бы только знал о причинах. Распутный, ветренный, в открытую липнущий к Ши Мэю — именно так этот ученик выглядел в глазах своего учителя, того, кто больше всего на свете боялся быть преданным, брошенным. Разве мог Чу Ваньнин серьёзно отнестись к словам такого мальчишки? Разве мог поверить ему тогда? Между тем ровный голос мужчины продолжал: — Очевидно, он посчитал, что это его шанс исправить свою вину. Он подобрал меня с тем, чтобы вырастить доктора. Чтобы я мог спасать жизни людей. Отсюда эта маниакальная одержимость медициной. Но я не оправдал его ожиданий… — А разве должен был? Горечь от рассказа вполне осязаемо оседала в глотке, в трахее, проваливаясь всё ниже, глубже, застревая в сердце. Хотелось крепко сжать этого человека в объятиях, гладить, ласкать, целовать и не отпускать никуда и никогда, ежесекундно доказывая, что он достоин самой искренней, самой сильной и нежной любви. Чтобы он знал и ни секунды не сомневался, что самый желанный и самый драгоценный. Такой долгожданный. Единственный. Мо Жань же… Именно это всё и делает.

***

— Для протокола: я всё ещё злюсь на тебя, — вместо приветствия заявляет Сюэ Мэн, не успев появиться на пороге лапшичной. — И тебе привет, братишка, — правда, вопреки бодрому тону, улыбка получается немного неуверенной после такого заявления. В конце концов, это не он упрашивал Цзымина приехать. Сообщение о прибытии упало в личку, как снег на голову ранней весной. Возмутиться тому, каким таким ветром его сюда понесло, Вэйюй не рискнул, дабы не разрушить хрупкую благосклонность младшего. Да и понятно же, что не воздухом целебным приехал подышать, хотя напирал павлин именно на это. — Голоден? Как примерный хозяин, Мо Жань считает, что гостя надо для начала накормить и обогреть, а остальные вопросы позже. Правда, обогрев в такую жару — удовольствие сомнительное, но радушный хозяин радушен во всём. Поэтому пару секунд (всего пару, но Мо Жань их отчётливо фиксирует и обещает себе проработать этот момент) длится ожесточённая борьба с желанием мстительно посадить вновь прибывшего подальше от кондиционера, где жара грозит приблизиться к отметки «невыносимая». Но здравый смысл побеждает, и он уже готов выделить брату самый лучший столик из всей дюжины, что имеются в его скромном заведении. Однако Цзымин сам его притормаживает. — Давай лучше пройдёмся. У тебя кофе подают? — Только чай. — Как аутентично, — недовольно закатывает глаза Мэнмэн. — Ну давай, удиви меня палитрой вкусов. Вэйюй подхватывает два дешёвых картонных стаканчика с чаем «Облака и туман гор Лушань» на вынос, прежде чем покинуть «Алый лотос». — Ты к нам надолго? — Не знаю… — О, как… Родители в курсе, где ты? — Да. Отец передавал привет. Матушка передала печенье для учителя… Он… Ты сообщил ему? — Да, конечно. — И… — Сказал, чтобы я проявил тактичность и пригласил тебя на ужин. Предупреждаю: готовит он. Поэтому лучше заранее запасись какими-нибудь лекарствами от несварения… — Да как ты можешь такое говорить?! — Поверь, я как раз знаю, о чем говорю. И он… Он действительно самый лучший, потрясающий, самый… — Эй! Сбавь обороты! Меня сейчас стошнит! — Я думал, ты готов слушать дифирамбы учителю вечно. — Только не в твоём исполнении. — Короче, он может быть самым невероятным человеком из всех, кого ты знаешь, но… готовка не его конёк. Так что если на столе будет стоять что-то, что не пельмешки, то лучше послушай совета старшего брата. У них не было какой-то определённой цели, они просто шли куда глаза глядят, гуляли. Но ноги сами привели его именно сюда. На заброшенную баскетбольную площадку, которой, судя по всему, уже давно никто не пользовался. Бетонное покрытие опасно потрескались, щит у кольца обветшал, а сетки не было вовсе. Он уже бывал здесь несколько раз и хотел бы посещать это место чаще, тем более что находилось оно недалеко от работы. Но играть одному — совсем не то же самое, что с кем-то. — Сыграем? — У нас даже мяча нет. — На твоём месте я бы не был так уверен, — хитро улыбаясь, Мо Жань выудил из непролазных с виду зарослей кустарника старый, потрёпанный мяч. — Ну что ж, — Цзымин ставит полупустой стаканчик на разваленную лавочку, рядом с тем, что оставил брат. — Считай, что сам напросился, — предупреждает он, принимая пас. Вряд ли Мэнмэн на самом деле собирался обставить бывшего игрока бэйханьской сборной, но двигался юноша действительно неплохо. Мо Жань подумал, что если бы только Сюэ-младший захотел, то мог бы добиться хороших результатов. Вот только тот даже слышать об этом не желал, предпочитая оставлять баскетбол в категории хобби, не более того. Час пролетел практически незаметно. Разгорячëнные противостоянием, они сидели на остатках той самой лавочки, допивая остывший чай. — Неплохо размялись, — замечает старший, вытягивая свои длинные ноги перед собой. Он видит, как брат нервно вертит пустой стакан в своих пальцах, как отводит взгляд, будто не решаясь спросить о чём-то, что действительно важно. Что-то, из-за чего, Вэйюй не сомневается, сюда и приехал. Но не торопит его, даёт возможность собраться с мыслями, набраться решимости, чтобы: — Мо Жань? — Мм? — Как ты понял? — Понял что? — Не прикидывайся идиотом, тебе для этого достаточно просто быть собой! Ты прекрасно понимаешь, о чём речь. И Мо Жань, конечно же, понимает. Только вот и предположить не мог, что дело именно в этом. — Серьёзно? Это ты меня сейчас спрашиваешь о таком? — Кого я ещё могу спросить? — Дядюшку? Тётю? — Нет, они… Боюсь, они не поймут… — Так. Я уже на грани того, чтобы начать нервничать. — Лучше бы ты был на грани того, чтобы объяснить по-нормальному. — Ты встретил кого-то? — Я… Можно сказать и так… — Наверняка это замечательная девушка, раз ты обратил на неё внимание. — Это… Сложно объяснить, — мимо взгляда не проходит то, как отчаянно краснеет Сюэ Мэн на этих словах. И в голову Мо Жаня закрадываются некие сомнения. — Поэтому я хочу быть уверен. — Угу… Только не думаю, что ты обратился по адресу. — Это ещё почему? Ты же говорил, что… — Я прекрасно помню, о чём говорил, — перебивает старший, кивая. — И от слов своих не отказываюсь. Но… Ты же знаешь, что думать — не совсем моё. — Тогда, как же?.. Действительно, как? Не то чтобы он об этом задумывался, но… — Я задыхался всё то время, когда его не было рядом. И мог почувствовать себя по-настоящему живым только с ним. Неважно, что он делал и что говорил. Когда мне казалось, что ненавижу его… — Мо Жань широко улыбается, воскрешая в памяти каждое драгоценное мгновение, что было связано с его школьным учителем. Широко улыбается тому теплу, что топит изнанку, когда воспоминания проплывают перед его внутренним взором. — …я просто злился за то, что он лишал меня своего внимания. Что не позволял мне дышать… А когда он исчез, мне оставалось только наблюдать, как мой мир рушится. Я сам был разрушен, и каждое утро, вставая на пробежку, жалел только о том, что не сдох по-настоящему. Единственное, что толкало меня вперёд, было осознание того, что не хочу его снова подводить… — Всё-всё, тормози! — замахал руками Цзымин, для которого такие откровения, по всему судя, оказались перебором. — В каком смысле «подводить»? И что значит «исчез»? Только не говори, что ты ещё в школе… — Не уверен, что ты захочешь это знать. — Ой, бляяяя… — младший прячет лицо в ладонях, словно пытается скрыться от свалившегося на него осознания. — Ладно, думаю, на этом вечер признаний можно считать оконченным? — Погоди, — тут же вскидывается Сюэ Мэн, хватая его за локоть. — Как… Как ты думаешь… Можно ли испытывать чувства к двум людям одновременно? Мо Жань приподнимает бровь, пытаясь заглянуть в лицо брата, который старательно отворачивается. — Мэн-эр? Мы сейчас о… близнецах говорим? Но тот сразу же вскидывается, ощетинивается, выставляя вперёд всю свою колкость, словно меч. — Какая тебе разница? Это вообще никого не касается, ясно?! — Но ты же… — Эй! — от резкого мальчишеского окрика оба вздрагивают, оборачиваясь на источник звука. — Что вы здесь забыли? Это наша площадка! Очевидно, братья так увлеклись разговором, что не заметили, как на потрескавшийся бетон высыпало с десяток мальчишек. Самым младшим было около семи, а старшие едва ли давно перешагнули одиннадцатилетний рубеж. — Так уж и ваша? — тут же переключаясь, озорно щурится Мо Жань. — Что-то я табличек здесь не видел. — Наша! — настаивает самый взрослый из ребят. — Мы всегда здесь играем. — Какое странное совпадение: я тоже, — не отступает молодой предприниматель, подначивая. — А что, может, сразимся за неё? — В каком ещё смысле? — пацан с некоторой опаской смотрит на внушительную фигуру говорящего. — Сколько вас тут? Десять? Одиннадцать? — Двенадцать. — Отлично! Двенадцать против одного. У вас десять минут. Всё просто: если я забрасываю больше мячей, площадка за мной. Если вы — она ваша. Идёт? Мальчишка оглядывается на приятелей, которые шумно поддерживают это предложение, и одобрительно кивает: — Идёт. Не сказать, что победа даётся легко. В конце концов, ребята, по всей видимости, правда занимаются и настроены весьма решительно. Но есть ли у провинциальной ребятни, держащейся на голом энтузиазме, шансы против без пяти минут участника Национальной сборной? — Что ж, — Мо Жань показушно крутит мяч на указательном пальце, подводя итог короткому соревнованию. — Уговор есть уговор, верно? — Да брось, — до этого молча наблюдавший за происходящим Сюэ Мэн, не выдержав, влезает в разговор. — У них против тебя изначально не было шансов. — Но они согласились. — Согласились, не зная, кто ты такой. Это было нечестно, — качает головой Цзымин, подмигивая помрачневшим ребятам. — Но их было больше! — Мо Жань в шаге от того, чтобы расхохотаться и выдать весь их шутливый спектакль. — Уверен, это не последняя площадка в городе, так что… — Последняя, — глухо роняет лидер мальчишек, и веселье Вэйюя заметно убавляется. — В каком смысле? — не может сдержаться он. — Открытых площадок больше нет. Только в школах, но они для занятий по физкультуре, просто так туда не пускают. — О… Что ж… — после некоторой заминки юноша опять широко улыбается, отчего на щеках его проступают подкупающие ямочки. — Тогда, я думаю, мы сможем прийти к соглашению, правда? Самая настоящая правда заключалась в том, что он собирался просто подшутить над ними. Конечно, у него и в мыслях не было присваивать себе место, где играли ребята, даже если бы таких площадок было по пять на каждый район. Но к такому удручающему повороту он, конечно, не был готов. Как и к последующим словам мальчишки: — Старший брат. Если вы тоже будете тренироваться, можно мы будем приходить и смотреть? — Чего? — немного опешив, Мо Жань смотрит на Сюэ Мэна. Но тот совсем не помогает, пожимая плечами в ответ. — Мы бы хотели учиться у вас, — поясняет пацан под одобрительный галдёж товарищей. — Но я тут нечасто бываю… К тому же, нет определённого времени, и вообще… — Тогда… Тогда станьте нашим учителем. — Чего? — кажется, он начинает повторяться. — Тебя в наставники зовут, придурок! — не выдержав, как можно доходчивее подсказывает брат. — Вот, как раз, это я понял очень даже хорошо. Но моя задача… — Теперь твоя задача — взять ответственность за этих пацанов и не подвести. Ты ведь не подведëшь их, образцовый наставник Мо? — но только в голосе нет ни прежней издёвки, ни иронии, с которой прежде звучало это прозвище. Только серьёзность и… Что-то очень, очень похожее на надежду. И потому не совсем понятно, что именно имеет ввиду Цзымин. — Нет. Не подведу, — и Мо Жань вновь улыбается, но в тоне его — твёрдость и решимость. И это не просто ответ Сюэ Мэну. Это также и обещание. Этим мальчишкам, что смотрят на него с надеждой и доверием. Близкому человеку, в глазах которого больше не хочет видеть разочарование. Себе… Но в первую очередь тому, кто не может сейчас этого обещания даже услышать. Он сделает всё возможное, всё, что только будет от него зависеть… А если понадобится, то и невозможное сделает тоже — всё, что угодно, но он ни за что больше не совершит ошибок перед Чу Ваньнином. Не подведёт его. Как и обещал.

А на ужин были пельмени. Пухлые, ровные, соблазнительно выглядывающие из бульона, красноту которому добавляла щедрая порция масла с острым сычуаньским перцем…