Девяти кошачьих жизней Лисвены

Лисвена замерла. В тени старых берёз зашевелилась огромная тень, не принадлежащая ни человеку, ни обычному зверю – нечто иное, что-то древнее и могучее. Из глубины чащи выступил лось. Но не простой лесной обитатель: его рога сплетались, как корни вековых деревьев, а в глубине тёмных, бездонных глаз мерцали далёкие, крошечные звёзды. — Ты позвала? — прошептал лось, и его голос разнёсся шорохом листьев под осенним ветром, древним и полновесным. Лисвена не почувствовала страха. Она уже привыкла к странному – кошкам, что шептали человечьими голосами, деревьям, что незримо меняли свои места. — Я не звала, — ответила она спокойно. Лось склонил свою огромную голову, внимательно разглядывая девочку. — Но тебя позвали. Иначе твой взгляд не смог бы пронзить завесу между мирами. На замшелом камне рядом, чёрная кошка с белой лапкой выгнула спину и фыркнула, её жест был полон снисходительной насмешки. А серый кот Мило, утренний будильник Лисвены, преспокойно сидел на тропинке, вылизывая лапу с видом абсолютного безразличия. «Вот же хитренькая, – лениво подумал Мило, стараясь не выдать своего любопытства. – Даже не дрогнула. А ведь этот рогатый, со звёздами в глазах, определённо не из тех, кого встретишь на каждом шагу. Хотя, конечно, я-то пострашнее буду, если захочу.» Он лениво зевнул, сверкнув острыми, белоснежными клыками, и продолжил свои безмолвные размышления: «Ну что, девочка? Будешь стоять тут, как пень, или всё же пойдёшь дальше? Старая Марена не любит ждать. Она, конечно, и печеньки печёт… но может и кости толчёт, если настроение скверное. Тут уж как повезёт. В любом случае, её гостеприимство – лотерея с высоким риском.» Лось снова вздохнул – глубокий, протяжный звук, похожий на стон ветра в обнажённых ветвях осеннего леса. — Ты идёшь к знахарке. — Да. — Она знает, что ты идёшь. Лисвена крепче сжала в ладони голубой цветок, сорванный у ручья, чувствуя его прохладу. — И что? Лось посмотрел на неё – долгим, пронзительным взглядом, от которого по спине пробежал холодок. — Ничего. И он медленно развернулся, ступая обратно в чащу. Его огромный силуэт бесшумно растворился между деревьями, будто растворился в воздухе, словно его и не было. Тропинка вывела Лисвену к крохотной избушке, что стояла наперекосяк, но с удивительной гордостью, словно подвыпившая старуха, упрямо не желающая падать. Рядом, привязанная к старому пню, паслась коза – не молочно-белая и пушистая, как в детских сказках, а бурая, с одним-единственным рогом (второй, судя по неровному шраму, был когда-то отломлен). Она аппетитно жевала какой-то странный, лиловый гриб и бросала на Лисвену косые, подозрительные взгляды. — Ты опоздала, — прохрипела коза, даже не отрываясь от своего гриба. Лисвена удивлённо приподняла бровь. — Я не договаривалась приходить, — спокойно ответила девочка. — Ага, конечно, — фыркнула коза, и из её пасти вылетела жёлтая жвачка из пережёванного гриба. — Марена ждёт. Заходи, раз пришла. Из избы потянулся густой, сложный запах – травяной, горький, с примесью чего-то сладковато-приторного, такого, от которого слегка кружилась голова. Лисвена сделала осторожный шаг к порогу. За её спиной чёрная кошка с белой лапкой тихо зашипела – впервые за всё время их знакомства, словно предупреждая об опасности. «Ну вот, – лениво про себя подумал Мило, вылизывая лапу, – зашла. Ну и ладно. Я бы, конечно, и сам пошёл, из солидарности… но там же эта рогатая тварь! А она меня в прошлый раз так лягнула, что я до сих пор фантомную боль ощущаю. Нет уж, увольте.» Он с королевским достоинством умыл морду лапой, затем внимательно осмотрел свои когти – острые, как иглы, и предательски блестящие. «Хотя… может, всё-таки зайти? А вдруг там печенье? Или, что ещё лучше, мясо? Хотя нет, Марена – та ещё жадина, жмётся на каждую крошку. Лучше уж к Брониславе. У неё всегда пироги. Да и не лягнёт никто.» Но вместо этого он грациозно устроился у самого крыльца, прикрыл глаза и притворился спящим, изо всех сил изображая полное безразличие. Впрочем, одно ухо всё равно подрагивало, прислушиваясь к звукам из избы. «Ладно уж. Подожду тут. Вдруг девочка выбежит, а за ней – что-нибудь интересное, требующее моего героического вмешательства. Например, та коза. Вот тогда я ей покажу! Я бы её точно победил. В честном бою, разумеется. С первой же лапы.» Дверь избушки скрипнула, словно живое существо, выдыхая хриплое предупреждение: «Подумай, прежде чем войти». Лисвена переступила порог, и густой, пряный воздух ударил ей в лицо, наполняя лёгкие незнакомыми ароматами. Комната была мала, но до самых бревенчатых балок забита диковинными предметами: пучки сухих трав свисали, таинственно шелестя, будто вели незримый разговор. На пыльных полках стояли банки с мутными, тревожными жидкостями – в одной, откровенно жуткой, плавало что-то, подозрительно напоминающее глаз. В углу тлел глиняный котёл, источая сладковато-горький, дурманящий аромат – Лисвена узнала полынь, белену и… неожиданно, мёд? На стене висел ковёр из искусно сшитых шкур, но если смотреть на него слишком долго, узор начинал неуловимо меняться, играя с разумом. Посреди всего этого, на трёхногом табурете, сидела сама Марена – худая, как сухая ветка, обтянутая сморщенной кожей, с седыми волосами, заплетёнными в десятки тугих косичек. Её спина была сгорблена, но в каждом движении чувствовалась стальная сила. — Ну, заходи, — буркнула она, даже не поднимая головы. — Дверь закрой. А то сквозняк. Лисвена послушалась, тихо притворив за собой тяжёлую дверь. Марена неспешно ковыряла ножом какой-то тёмный корень, но её глаза – острые, как у совы, и зоркие, как у хищной птицы – не отрывались от девочки. Они словно видели её насквозь. — Пришла про сны спрашивать? — проскрипела старуха, и её голос был сухим, как песок. — Да. — А ко мне зачем? Мать твоя – травница, и разбирается в шептуньях не хуже меня. Лисвена сжала кулаки, чувствуя, как на ладони давит голубой цветок. — Вы… вы же научили меня понимать их. Животных. Марена на мгновение замерла, её рука с ножом повисла в воздухе. Затем она рассмеялась – звук, похожий на треск сухих веток, ломающихся под ногами в мороз. — Я? Нет, детка. Это в тебе с рождения. В самой твоей крови. Она ткнула ножом в сторону окна, где на подоконнике сидел чёрный кот с белой лапкой, наблюдающий за ними немигающим взглядом. — Они сами к тебе идут. Потому что ты родилась в их ночь. Под их луной. Серый кот Мило, воспользовавшись открытой дверью, проскользнул внутрь и теперь непринуждённо разгуливал по избе, обнюхивая каждый уголок с видом инспектора. «Фух, – думал он, морща нос. – Пахнет смертью, вареньем и чем-то… волосатым. И почему у всех старых ведьм в домах обязательно должно висеть что-то жуткое? Вот, например, эта штука…» Он с профессиональным любопытством ткнул лапой в висящую с потолка высушенную летучую мышь, осторожно ощупывая её коготки. «…совершенно не съедобная. Хотя, если очень постараться… может, попробовать? Вдруг это какой-то деликатес, о котором я, великий кот, до сих пор не знал?» Марена внезапно метнула в него деревянной ложкой. — Не трогай! Мило фыркнул, словно возмущённый оскорблением его исследовательского таланта, но попятился, вылизывая лапу с видом глубочайшей, невинной обиды. «Ну и ладно. Я и не хотел. Хотя, если бы она упала сама, прямо мне в лапы, я бы, конечно, из чистого любопытства попробовал… Может быть, и вправду деликатес. Но теперь – принципиально нет. Моя гордость не позволит.» Марена, кряхтя, поднялась – её кости скрипели, как несмазанные петли старого сарая, – и подошла к полке с банками. — Тебе снится одно и то же, да? — проницательно спросила она. Лисвена кивнула. — Лес. Кости. И… кошачьи глаза в темноте. Старуха достала маленький, неказистый мешочек, набитый чем-то шелестящим, словно сухие листья. — Это не сны, детка. Это они смотрят на тебя. — Кто? — сердце Лисвены забилось быстрее, предчувствуя ответ. Марена ухмыльнулась, обнажая редкие, пожелтевшие зубы. — Те, кто ждёт. Кто знает, что ты особенная. Кто видел ту луну, под которой ты родилась. Она сунула мешочек Лисвене в руки. Ткань была грубой, но изнутри исходило странное тепло. — Носи это под подушкой. Увидишь, какие сны придут теперь. Лисвена вышла из избы. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в тревожные, багровые оттенки синяка и меди. Мило выскочил за ней, тряся лапой – он всё-таки умудрился стащить маленький кусочек той самой высушенной летучей мыши. «На вкус как пыль, – с разочарованием размышлял он, жуя. – Но с перчинкой. Интересно, это считалось ужином? Или просто закуской? В любом случае, к пирогам Брониславы это не идёт ни в какое сравнение. Я определённо предпочёл бы пироги.» А на крыльце, по-прежнему привязанная, сидела бурая коза и смотрела на Лисвену слишком осмысленно, почти по-человечески. — Возвращайся, когда начнёшь тонуть, — сказала она своим грубым голосом, полным странного пророчества. И сплюнула на землю той самой жёлтой, жвачкой из пережёванного гриба, словно ставя точку в своём загадочном напутствии. ​