Над нами только мы

Они ехали без карты и цели — просто вперед, туда, где заканчивалась старая дорога и начиналось их новое. Без «надо», маршрутов, границ… Смотрели, как солнце катится по небу, как пыль в воздухе превращается в золото, как города остаются позади размытыми пятнами на стекле — будто сны, от которых давно проснулись. Каждое утро было одинаковым. Микаэла просыпался первым и, не открывая глаз, тянулся к Юи — дотронуться до щеки. Убедиться, что он рядом. Что не исчез. А Юичиро, еще не приходя в себя, сжимал пальцы Мики и что-то бормотал сквозь сон. Иногда — его имя. Самое прекрасное, что Мика слышал на рассвете… Они ночевали где придется — в заброшенных домах, на краю кемпингов, в машине под звездами, будто сами были кометами: не привязанными ни к земле, ни к небу. Все это время Мика учился дышать воздухом свободы, а Юи — дышать вообще. Без приказов. Без битв. Без допинга и демонов. Только тишина. Только он сам. Иногда, глядя в небо, Юи вспоминал жизнь в армии. Друзей. В его голосе проскальзывала теплая ностальгия, когда он вдруг вспоминал, как Шиноа ехидно подначивала их насчет горячих источников по дороге в Нагою, на миссию по убийству вампиров-аристократов. «Мы тогда реально как на курорт ехали» — смеялся он. Говорил, что было бы забавно туда когда-нибудь сгонять — просто искупаться, просто отдохнуть, просто пожить… Он улыбался. Тепло, легко. Слишком легко. А Мика слушал, кивал — и молчал. Внутри поднималось что-то жгучее, соленое, как море в шторм. Он называл это тревогой. Обычной, разумной — мол, вдруг Юи захочет вернуться. Вдруг потянется туда, где осталась его старая стая… Но тревога прятала под собой другое. Глубже. Острее. Это была ревность. Тупая, тягучая, первобытная… Как голод. Как страх. Он не признавался себе в этом. Пока еще нет. Просто вставал раньше обычного и уходил на охоту. Дальше, чем нужно. Надольше, чем стоило. И каждый раз надеялся: когда вернется, Юи все еще будет здесь… Юичиро смеялся, когда впервые увидел океан — по-детски, до слез. Просто потому, что тот оказался настоящим: соленым, бескрайним, пахнущим водорослями и ветром. Прямо как в фильмах, которые они не досмотрели. Мика запомнил этот смех — как якорь. Как точку отсчета новой жизни. Дом у океана оказался старым: облупленные ставни, кривые ступени, скрип половиц — будто древние тайны бродят под ногами. Но им хватало и этого. Укрытие. Окно с видом на волны. Юи, бродящий босиком по песку с таким счастьем в глазах, будто нашел свой мир. Прошла неделя — легкая, прозрачная, почти невесомая, как ткань на просвет. Они мало говорили. Не потому что не о чем — просто слова были лишними. Они мешали дышать этим новым, нетронутым «жить». Порой Юи молчал днями, лежал на земле и смотрел в небо. Спрашивал, как устроен свет в телескопах… Мика отвечал — даже когда не знал. Иногда выдумывал, лишь бы говорить. Быть рядом. Удерживать эту новую, еще хрупкую связь между ними. Он готовил ему завтраки, как и обещал, даже если сам пил только кровь и не нуждался в еде. Охотился, ходил по заброшенным магазинам, жарил мясо, резал фрукты, носил горячий чай в термосе, когда Юи уходил встречать рассвет. А Юичиро, в ответ на все это, часто терялся. Ему казалось странным, почти неправильным, что кто-то делает для него столько всего просто так — не требуя ничего взамен. Ни силой. Ни телом. Ни информацией… В армии все имело цену. Даже спасение. Даже внимание. Даже привязанность. И он все еще ловил себя на том, что ждет подвоха — что Мика скажет: «Я же тебе…» или «Ты теперь должен…». Но Мика никогда не говорил. Только отдавал. Только смотрел. Так, будто боялся отвести глаза. И Юи впервые задумался: а точно ли ему нельзя «просто так»? Микаэла, в свою очередь, все чувствовал. И это пугало его сильнее любой войны. Было больно. Хотелось разорвать каждую цепь, что все еще держала Юи в плену прежних договоров: боль — в обмен на принятие, подвиг — в обмен на тепло. Ему хотелось, чтобы Юи просто… Наконец позволил себе принимать. Без условий. Кровь Мика пил осторожно. Только если Юи сам предлагал. И только в те дни, когда слабость становилась уж слишком ощутимой. Каждый раз он ненавидел это. Себя. Свою природу. Свою жажду. Но Юичиро знал, когда остановить его, и всегда делал это вовремя. Стоило ему произнести имя, коснуться пальцами — и жажда словно отступала сама по себе. Этот контроль, подаренный доверием, стал новой опорой. Микаэла даже почти научился не бояться себя. Они больше не прикасались — не так, как в ту первую ночь в машине. Мика ждал. Он знал: Юи еще только возвращается к себе. Учится жить, чувствовать, хотеть. Понимать, что он — не оружие. Что у него есть желания за пределами выживания. Однажды ночью Юи потревожил сон. Ашурамару явился в видении — непривычно серьезный, холодный, как лезвие, и не менее острый: — Ты забываешь, кому принадлежишь. — Я никому не принадлежу, — усмехнулся Юи, ни на миг не дрогнув. — Я могу овладеть тобой. Здесь. Сейчас. Сделать своим, раз ты забыл, кто тебя носит. Юи не испугался. По крайней мере, хотел в это верить. Проснувшись, он понял, что больше не хочет касаться меча. Ни в этот день, ни в следующий. И больше не касался. Ни разу. А когда Микаэла узнал об этом, он лишь сжал челюсть. Ничего не сказал. Но с того раза Юи больше не видел своего оружия. Он не догадывался, куда Мика его спрятал — да и не хотел знать. Только фыркнул для приличия и буркнул: — Главное — подальше. Теперь Юи находился под защитой, и Мика был этому почти безумно рад. А еще — рад тому, что рядом был только он. Один. Вместо всех. Это была не просто радость в классическом смысле — он наполнялся этим чувством до краев. Каждую ночь Микаэла обходил окрестности, выискивая угрозы: всадников апокалипсиса, других врагов. Рассматривал следы, чувствовал запах крови. Он не давал беде приблизиться. А на рассвете возвращался домой, поднимаясь по ступеням бесшумно, как тень. Юи спал. А он смотрел. Молча. Нежно. Мика не просил близости. Хотя желал. Желал страстно, почти болезненно, но скрывал. Только целовал волосы во сне. Ждал. Он хотел уважать каждую каплю этого возвращения — путь Юи к себе. И вот однажды все стало… Другим. Они стояли на берегу. Под ногами шуршал холодный песок, кожей чувствовалась влага ветра, а волны катились одна за другой — как дыхание, без начала и конца. Юи вдруг молча прислонился к Мике, уткнувшись в его грудь. Как будто не прятался — а просто выбирал быть рядом. Мика замер. Сердце гулко отозвалось в неверии, что это происходит. Он боялся дышать, чтобы не спугнуть. Слишком долго ждал. Слишком часто терял. И в этот момент понял: Юи позволил себе это. Довериться. Быть. — Смотри, — прошептал Мика, обвивая его за талию. — Как будто весь мир дышит… Ради нас. Юи не ответил. Только кивнул. Впервые за долгое время — спокойно, без страха. Даже перед тишиной. Мика наклонился к его уху, и голос стал тихим, нежным, как прибой: — Знаешь, кто ты для меня? Юи поднял взгляд. В его глазах отразилось небо — глубокое, бескрайнее, словно мир, в котором они наконец разрешили себе жить. — Ты… Мой океан, — выдохнул Микаэла, еле слышно, будто хранил это в себе вечность. Юичиро улыбнулся. Не губами — сердцем. По-настоящему. Они поцеловались. Без пыла. Без рвения. Просто… Как дыхание. Как «я здесь». Как обещание быть рядом. Всегда. А океан дышал вместе с ними.

***

Свет в коттедже мягко просачивается сквозь полуприкрытые шторы, рисуя на полу тонкие полосы янтаря. Юи сидит на кухне — в пижаме, босые ступни касаются прохладной плитки. В руках — кружка какао. Пахнет ванилью, морским бризом и поздним вечером. Он задумчиво смотрит на волны: те набегают на берег в ленивом, ровном ритме. Тишина почти абсолютна — до тех пор, пока за спиной не раздаются мягкие шаги. Теплые ладони нерешительно, будто с немой просьбой обвивают его сзади. Мика замирает на долю секунды, прежде чем несмело, едва касаясь, уткнуться носом в его шею. Он пахнет солью и чем-то до боли знакомым. Юи чуть напрягается — не от страха, от непривычности. Сжимает кружку сильнее, но не отстраняется. — Знаешь… У тебя плечи будто созданы для поцелуев, — шепчет Мика, неуверенно скользя губами по коже чуть выше ключицы, будто проверяя, можно ли. — Готов целовать их вечность… И все равно будет мало. Юи тихо хмыкает. Не отстраняется — наоборот, чуть наклоняет голову, подставляя шею. Он осознает, что делает. И Мика чувствует, что он осознает. Но даже это новое понимание между ними кажется хрупким — как стекло под пальцами. Так легко поранить. Так легко потерять. — Липнешь ко мне, словно в последний раз, — бормочет Юи лениво, но голос дрожит. Он не обвиняет — просто пытается удержаться в моменте. Не уйти в чувство, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мика улыбается — почти виновато. Его губы касаются мочки уха, дыхание сбивается: — Не могу держать себя в руках. Ты теперь моя зависимость. Но знаешь… Я все еще учусь прикасаться к тебе. Не спеша. Осторожно. — Пытаюсь не спугнуть. Юи заливается краской, но в голосе появляется все та же насмешка: — Ты так сладко говоришь, потому что просто хочешь меня снова трахнуть? Мика выдыхает через нос — почти смеется, почти сдерживается от желания. Его ладонь опускается на живот Юи — медленно, будто он дает возможность отступить, не пересекает черту полностью. — Не только, — отвечает он уже чуть грубее. — Я просто хочу, чтобы ты знал: тебя жаждут даже в молчании. Не за то, что ты делаешь. А просто потому, что ты — есть. Юи ставит кружку на стол и разворачивается. Встает перед ним, приподнимает подбородок — не вызывающе, просто открыто. В глазах сияют и свет, и вызов: — Ну так сделай что-нибудь. Или ты теперь у нас просто трогательный романтик? Усмехнувшись, Мика делает шаг ближе — медленно. Почти неуверенно. Будто каждый шаг дается ему заново. Будто они впервые ближе, чем друзья. Пальцы касаются щеки Юи, скользят к шее. Голос становится ниже, бархатным, почти хриплым: — Ты не представляешь, как сводит с ума, когда ты дерзишь с такой невинной мордашкой… Просишь быть жестче, а сам краснеешь, стоит мне прикусить тебе шею. Юи молчит. Сглатывает. На долю секунды кажется, что отступит — но он остается. Смотрит прямо. Не ломается. — Тогда, — шепчет он, — сделай так, чтобы я вообще не смог говорить.