Над нами только мы

За окнами быстро темнеет. Розовый отсвет уходящего заката касается стекла, размывая силуэты в теплом полумраке. Комната наполняется вязкой тишиной — укутывающей, почти колдовской. Юичиро лежит, свернувшись на боку, дыхание еще сбивчивое. Его спина плотно прижата к груди Микаэлы — ледяной, но почему-то не пугающей. Тело Мики — словно вырезано из белого мрамора, но Юи в нем греется, как в огне. Потому что знает: он живой. Он здесь. Одна ладонь покоится на животе Юичиро, вторая — медленно, почти лениво скользит по шее, ключице, туда, где особенно отчетливо бьется пульс, — и ниже, к бедру. Исследует. Запоминает. Требует. Но в этих касаниях — трепет, осторожность, как будто даже сейчас он не до конца верит, что может позволить себе все это. Микаэла медленно вдыхает запах его кожи — знакомый, родной, соленый от моря и чуть сладкий от крема. Его губы подбираются к шее, но он замирает на долю секунды — все еще чувствует, как внутри на инстинкте екает страх: не задеть клыками, не надавить слишком сильно, не разбудить то, что он так долго учился сдерживать. Опускается чуть ниже — туда, где нет вен. И шепчет себе мысленно: я справлюсь. Он рядом. Он остановит, если станет страшно. Но Юичиро не останавливает. Только выдыхает — ровно, спокойно, словно и правда верит, что все в порядке. Мика чувствует: он держит себя. У него получается. Все хорошо. Прошла неделя. Неделя с того самого первого раза. В машине. Там, где на губах еще ощущался привкус крови, а на коже — пыль дороги и страх утраты. Где он впервые соединился с Юи и впервые не сорвался. С тех пор — тишина. Только взгляды. Только ожидание. Но сейчас — все по-другому. Осторожно. Плавно. И все равно — будто рушится мир. — Не молчи, Юи… — голос Микаэлы хриплый, натянутый, словно вот-вот сорвется. — Я же чувствую, как ты дрожишь. Хочешь, чтобы я взял тебя? Юичиро всхлипывает — коротко, с надломом. Он чувствует, как Мика сдерживает себя — из последних сил. Чувствует. И от этого дрожит еще сильнее. — Хочешь снова забыться? Чтобы я держал тебя, как тогда? Внутри. Глубоко. Так, чтобы ни одной мысли. Только я. — шепчет Микаэла. Юи не отвечает. Только приподнимает бедро. Ответ — телом. Без слов. Без колебаний. Но с уязвимостью: пальцы сжимают ткань простыни, он весь напрягается изнутри, дышит чаще — и Мика чувствует это. Он наклоняется, бережно касаясь губами лопатки: — Я вижу, как ты сжимаешься, — шепчет. — Не надо. Ты… ты невероятный. Не прячься от меня. — Мой Юи такой красивый… Даже в неловкости. Даже в стеснении. Особенно в нем. — Раскройся мне. Только мне. Юичиро все еще молчит, но дыхание сбивается. Он сжимается чуть меньше. Позволяет себе дышать. Микаэла одобрительно целует его в шею. Ладонью скользит вниз, медленно, будто хочет насладиться каждой секундой. Находит то, что искал, и выдыхает с довольным, низким гортанным звуком: — Уже такой горячий… — Мика… — Дай мне все, — выдыхает Мика, отводя волосы с его шеи. — Сегодня я веду. Хочу, чтобы ты ничего не делал. Ни о чем не думал. Только чувствовал. Он смазывает пальцы, подготавливает все мягко — с уважением и неоспоримой властью. В каждом движении — понимание. И право. И нежность. Юи сжимает зубы, губы дрожат, тело — как натянутая струна: — Хорошо… так хорошо… — Почти неслышно. Почти не в силах вынести. Микаэла приподнимается, колени обхватывают Юи сзади, бедра плотно прижимаются к телу. И он входит — медленно, с выверенной глубиной, словно хочет не просто соединиться, а раствориться в нем. Вернуться домой. Это не спешка. Это молитва. Юичиро захлебывается звуком, тело отзывается волной: — Ч-черт… Мика… — Ш-ш… — дыхание шепота касается затылка. — Дай мне все, Юичиро. Я сам унесу тебя в небо. Мика двигается плавно, ритмично. Его движения выверены до миллиметра, будто он помнит каждую линию изнутри. Рука обхватывает плоть Юи, но почти не двигается — просто держит. Присутствует. Контролирует. Как клятва: я с тобой. Даже в этот момент: — Ты не один. Я за тебя. Я в тебе. Ты мой. — Пусть все они смотрят. Хотят тебя, жаждут… Но ты — нектар, который я никому не отдам. Как сахар с привкусом греха, Юичиро. Мой грех. Моя сладость. Он сжимает сильнее, губами касается шеи, все еще избегая вен. Где-то на подкорке до сих пор ноет страх… Но нет: зверь внутри скован цепями. Все под контролем. И от этого — дрожь в теле: — Ты не с Шиноа. Не с этим Шихо, что вечно хочет сломать тебя под себя. Не с Йоичи или Мицубой, что мечтают о твоей боли и злятся на выбор. — И не с этим уродом Ашурамару, который угрожал овладеть тобой, будто вещью. Голос срывается. Микаэла толкается глубже. Мягче: — Ты — мой. По-настоящему. Без игр. Без нужды доказывать. — Они не знают тебя. Они тебя не стоят. Юичиро вжимается сильнее, почти прячется в ладони на животе: — Мика… я… не могу… это слишком… — Можешь. Ты создан для этого. Для меня. — Твой голос, твои стоны… я схожу с ума от них. Плачь, если хочешь — я вылижу все. Но не прячься. — Не прячься от меня. Слова будто впиваются в кожу. И в тот момент, когда Юи перестает держаться, когда его тело, слабея, отдается полностью — Мика чуть ускоряется. Но все еще держит темп. Себя. Юи. Их: — Твоя задница будто знает, кому она принадлежит… — хрипло выдыхает он, подается чуть глубже. — Сжимайся, малыш… да, вот так… — Черт, как же ты сладко сжимаешься внутри… будто создан быть в моих руках. — Твоих… только твоих… — шепчет Юичиро, голос рвется из самой груди. Они вспыхивают одновременно, как две искры в одном пламени. Юи содрогается в сладкой судороге, прижавшись к груди Мики. Он в его руках, в его теле, в его власти. Микаэла вжимается до предела, запрокидывает голову, с силой выдыхает ему в волосы. Он держит его как сокровище. Как откровение. Как свет. А главное — он сдержался. Не испугал. Не поранил… Теплая, щемящая радость распускается внутри. Потом — тишина. Только дыхание. И кожа. И ладонь на груди. Юичиро лежит, дрожит слегка, с влажными ресницами. Он не говорит. Не может. Ему и не нужно. Мика гладит его, целует в висок. Голос — низкий, чуть глухой от чувств: — Ты не представляешь, какой ты прекрасный, когда забываешься. Когда не думаешь. Когда просто чувствуешь. И еще тише: — Моя маленькая звезда. Мой Юичиро. Он все еще в нем. Но уже не только телом. Юи знает: это не просто очередная ночь. Да, это уже не первая их близость. Но первое слияние. Первая отдача даже в уязвимости. Оно — самое сакральное. Самое настоящее.После всех этих лет сейчас наконец есть просто… они. — Хочу, чтобы ты привык, — шепчет Мика. — Что ты — не один. Что тебя любят вот так. Всегда. Без ожиданий. Без условий. — Не они. — Я.

***

Свет просачивается сквозь шторы ленивыми солнечными пятнами. Скользит по постели, по обнаженной спине Юичиро, по спутанным простыням, по пустой чашке на тумбочке... В комнате пахнет кофе, жареными тостами и Микой. — Вставай, звезда, — бархатный голос — как теплая вода на границе сна. Микаэла сидит на краю кровати: одной рукой удерживает поднос, другой осторожно прижимается к плечу Юи. Его пальцы теплые, уверенные, чуть грубоватые, словно не раз забывали, каково это — касаться не в битве, а из нежности. Быть шелком — а не только щитом. Юичиро приоткрывает глаза — лениво, с недоверием, словно кот, которого разбудили в самый сладкий момент. На губах блуждает сонная улыбка. — Ты что, совсем с ума сошел? — сиплый, но мягкий шепот. — Завтрак в постель?.. Он переворачивается на спину, тут же кутается в плед — почти до подбородка. Будто случайно, но слишком быстро… инстинктивно. Только лицо остается на виду — чуть покрасневшее, уставшее и абсолютно счастливое. А Мика смотрит так, будто видит его впервые. Словно все, что нужно — этот вихор, этот сонный голос, эти ресницы, все еще дрожащие от недавней близости. Его Юи. Его дом. Его дыхание. Его искупление. Он улыбается. Мягко, почти мальчишески: — Конечно. Я же тебе говорил: мне достаточно просто того, что ты есть. Юичиро замирает. Смотрит вверх. В глаза, где столько тепла, что хочется отвести взгляд — но он не может. — Но… — брови сходятся у переносицы. В груди щемит, словно кто-то мягко сжимает сердце. — Я ведь… ничего не делаю. Просто лежу. Просто живу рядом. Все — на тебе. Твоя забота, твоя сила, твоя любовь. Он прикусывает губу, пряча глаза: — А я… я просто… существую. Микаэла тянется к нему. Кончиками пальцев касается щеки — медленно, с нежностью, словно дает обет: — И этого — уже достаточно. Он говорит тихо, но для Юи каждое слово — удар колокола. Как будто в сердце распускается что-то новое, прежде неведомое. Его любят. Не за бой, не за жертвы, не за поступки — просто за то, что он… есть. — Я знаю, что ты живой. — продолжает Мика, — Что ты рядом. Что я могу прижаться к тебе, если станет слишком пусто. И этого — более чем хватает. Даже если ты всю жизнь пролежишь вот так. Даже если не скажешь ни слова. — Ты не обязан заслуживать, Юичиро. Никогда не был обязан. Юичиро не отвечает. Он не может. Внутри — пролом. Старый мир, где любовь надо было выстрадать, крошится. В груди словно разливается мед — густой, горячий, слишком сладкий. И незнакомый. Он садится. Медленно. Откидывает плед, берет тост, делает маленький укус. Молчит. А потом будто спрашивает самого себя: — Как ты догадался… про отряд? Что они... Мнется, словно все еще не верит до конца: — …что они не просто друзья? Мика улыбается. С лукавинкой, но без злобы. Лишь с легкой тоской: — Это видно. Поднимает чашку к губам, делает глоток кофе: — Когда кто-то тебя любит, он меняется. Я почти не знал их, но не смог не заметить… Шиноа улыбалась и язвила, будто ей все равно, но в ее голосе слышался крик: «выбери меня!». Она хотела быть единственной, кому ты откроешься. Хотела, чтобы ты нуждался в ней — как в спасении. Но ты уже спасен. — Йоичи смотрел на тебя как на святого, был «добрее всех». И так медленно, шаг за шагом, привязывал тебя к себе. Рассчитывал стать твоей зависимостью. — Мицуба злилась. Не на тебя — на себя. Желала быть нужной тебе за свою силу, но не смогла. — А Шихо… Юичиро готов поклясться: он слышит, как в руках Микаэлы трескается фарфор. Но тот продолжает ровно: — …Шихо хотел сломать тебя. Подчинить. Сделать своим. А потом взорвать весь мир, если ты отвернешься. В комнате повисает пауза. У Мики в глазах — тьма. Та, что бьется под кожей с его жаждой. Та, что отнимает Юи даже в мыслях. — Они любили не тебя настоящего, — Микаэла смотрит прямо, без осуждения. — А ту идею, которую выстроили в голове. Ту версию тебя, что можно удержать, переделать, подчинить… — Да, они хотели быть твоими спасителями, но не твоими равными — уж точно. Юичиро откидывается назад. Смотрит в потолок: — Черт… Теперь у меня ощущение, будто я совсем не знал их. — И себя — тоже. — Теперь начнешь узнавать. — Мика вновь расплывается в улыбке. — И себя, и нас. Взгляд Юи опускается сам собой. За последнее время тишина между ними стала такой родной… как старый плед, что пахнет домом. Юичиро проводит пальцами по чашке, затем произносит почти шепотом: — А Ашурамару?.. Ты… ты спрятал меч… В голосе — почти детская тревога. Он словно боится, что демон все еще где-то рядом. Но Микаэла, не колеблясь ни секунды, отвечает жестко, резко: — Не думай об этом. В твоей жизни больше не будет демонов. Ни обычных, ни внутренних. — Пока я рядом — ни один из них к тебе не прикоснется. Он смотрит прямо, уверенно, голос звучит присягой. И Юи чувствует, как пальцы Мики сжимают его руку. Весь мир замирает. Действительно: неважно, кто что делает. Важно, что сейчас они здесь. Вместе. Он улыбается сам себе. И задумывается. Задумывается надолго…