Там, где не должно было быть нас

Кабинет мэра был безупречен, как всегда. Мебель выстроена с почти математической точностью, полы начищены до зеркального блеска, ни одна папка не лежит не на своём месте. Но сегодня всё казалось неестественно стерильным. Воздух — холодным и сухим, как в операционной. Ни звука, только гулкий тик часов на стене. Реджина стояла у окна, будто статуя, тень от её фигуры вытянулась вдоль ковра. Она не обернулась, когда дверь за спиной бесшумно закрылась. Только голос прорезал тишину: — Ты опоздала. Он был ровным, почти отрешённым, как будто она просто констатировала факт, не придавая ему значения. — У меня были дела, — так же тихо ответила Эмма, заходя в кабинет. Звук её шагов был глухим на мягком ковре, но Реджина всё равно чуть вздрогнула, уловив приближение. Эмма подошла к столу, положила на него папку. Простые документы, формальности, прикрытие — у обеих хватило чувства такта не называть истинную причину этой встречи вслух. — Реджина, я… — Если ты пришла снова извиняться, можешь сэкономить мне время, — резко перебила та. Реджина наконец повернулась. Взгляд — прямой, как удар. Лицо — маска, но глаза выдавали острое напряжение. Не ярость. Что-то более сложное. Сдержанная боль. Эмма сжала пальцы на краю стола, будто ища опору. — Я просто… я не могу оставить всё как есть. Мы обе важны для Генри. Мы… работаем вместе. Я не хочу, чтобы между нами всё оставалось… — Разрушенным? — голос Реджины стал едким. — Ты говоришь так, будто это просто недоразумение, Эмма. Как будто можно заштопать дыру, которую ты пробила, одним извинением. — Это не так, и ты это знаешь, — мягко сказала Эмма. — Я правда сожалею. Не о том, что спасла женщину… а о том, что причинила боль тебе. Тишина. Длинная. Удушающая. Реджина скрестила руки, будто ставя барьер. Барьер, за который Эмме больше не позволено. — Проблема в том, что ты всё ещё считаешь, что поступила правильно. Так почему бы тебе не гордиться собой? Почему приходишь ко мне с жалостью? Или ты надеешься, что я просто смогу простить тебя? Простить Робина и сделать вид, что это ничего не значит? Эмма опустила глаза. Не от стыда. От бессилия. — Я не жалею тебя. Я… беспокоюсь. Я хочу понять, как быть. Я хочу— — Ты хочешь, чтобы мне стало легче, чтобы я не злилась. Чтобы ты могла снова спать по ночам. Чтобы я снова улыбалась. Но я устала, Эмма. Устала быть сильной, правильной, вежливой. — Голос Реджины дрогнул на мгновение, но она тут же взяла себя в руки. — Только вот я больше не собираюсь жить по чужим правилам. Ни твоим, ни судьбы. И точно не собираюсь притворяться, что всё в порядке. Она резко замолчала. Только глаза горели. Эмма кивнула. Медленно. Почти невидимо. — Поняла. Но если когда-нибудь… если ты всё же захочешь поговорить — я рядом. Реджина отвела взгляд. Снова к окну. В плечах её будто что-то обрушилось — но она выпрямилась, как всегда. Молчание висело между ними, как тяжёлая штора. Непроницаемое. Эмма постояла ещё секунду. Ни слова. Ни звука. Потом повернулась и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Осталась только тишина. И одиночество. Реджина стояла у окна. Внизу проходили люди, Сторибрук жил своей жизнью. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Она смотрела, не видя. Губы сжались в тонкую, почти жестокую линию. И только тогда, когда была уверена, что её больше никто не услышит, прошептала: — Не приходи больше. Но комната была уже пуста.