Там, где не должно было быть нас

Эмма стояла перед дверью кабинета, не торопясь входить. В руках — папка с отчётом, в голове — сумбур. Она не видела Реджину вне мэрии уже больше недели. Не слышала ни саркастических замечаний, ни острых шуток. Только сухие ответы, официальные письма и равнодушный голос в трубке. Реджина снова выстроила вокруг себя стены — даже выше, чем раньше. Только теперь они не казались холодными — они были мрачными. Плотными, как туман после грозы. Эмма чувствовала это с первого взгляда: Реджина не просто злилась — она уходила вглубь себя. Пряталась в бумагах, отчётах, бесконечных делах, словно в броне. И чем больше Эмма пыталась достучаться — тем сильнее откликалась тишина. Она глубоко вздохнула, постучала — и вошла. — Отчёт по патрулям за последние двое суток, — произнесла она ровно, кладя папку на стол. Глаза искали взгляд Реджины, хоть на миг. Та даже не подняла головы. Пальцы перебирали бумаги с такой резкостью, будто каждый лист обжигал. — Можешь оставить, — бросила она. — Я ознакомлюсь позже. Эмма не ушла. Воздух в кабинете был странный — не ледяной, как прежде, но напряжённый, ломкий. Реджина выглядела… не то чтобы уставшей, больше сломанной. Не внешне: макияж на месте, строгий пиджак, прямые плечи. Но в её лице было что-то то ещё, что-то что она всеми силами пыталась скрыть. — Всё в порядке? — Эмма спросила мягко, не дав себе времени на сомнения. — Если ты имеешь в виду рабочие дела — вполне, — отрезала Реджина, продолжая перекладывать документы. — А личное, как ты помнишь, тебя не касается. Эмма прищурилась. Под глазами у Реджины залегли лёгкие тени. Макияж маскировал, но не скрыл припухлость век, лёгкое покраснение. Она плакала. Недавно. — Прости, — тихо произнесла девушка. — Просто ты… не похожа на себя. — Забавно, — фыркнула Миллс, резко откидываясь на спинку кресла. — А я вот чувствую себя как никогда похожей. Настоящей. Измотанной, раздражённой и не в настроении для твоего сочувствия. Эмма шагнула ближе. Что-то подсказывало ей, что уйти сейчас — значит окончательно потерять шанс. — Я видела, как Робин выходил отсюда сегодня. Примерно час назад. Он выглядел… напряжённо. Реджина замерла. На одно короткое, почти незаметное мгновение. А потом — медленно, с театральным изгибом брови — посмотрела на Эмму: — И что? Ты теперь следишь за каждым мужчиной, с которым я когда-то делила постель? — Нет. Но ты — не чужой человек. И мне не всё равно. Реджина резко встала, отодвинув кресло так, что оно чуть не качнулось назад. — С каких это пор? Эмма не дрогнула. — Потому что я виновата. Потому что ты заслуживаешь хоть кого-то, кто спросит: «Ты в порядке?» — и не бросит этот вопрос, если ты не ответишь. Реджина отвернулась, подошла к окну. Скрестила руки. Её голос прозвучал тише, глуше: — Он выбрал её. Марион. Они хотят «попробовать ещё раз» ради сына. Неудивительно, правда? Как будто всё, что делала я — не значит ничего. Как будто я — всегда второй выбор. Эмма шагнула ближе. Теперь они стояли почти вплотную. — Ты никогда не была второй. Ни для Генри. Ни для тех, кто знает тебя по-настоящему. Реджина повернула голову. В глазах ещё стояла боль, но голос был ровнее: — Не трать на меня жалость, Эмма. — Это не жалость, — твёрдо ответила та. — Это уважение. И… может быть, что-то ещё. Но точно не жалость. Наступила пауза. — В таком случае, — прошептала Реджина, — ты сумасшедшая. Эмма позволила себе слабую улыбку: — Ты об этом с самого начала знала. Реджина выдохнула и снова отвернулась. — У тебя всё ещё есть работа. Так что иди. Я справлюсь. Эмма кивнула, но у двери задержалась. — Если передумаешь и все таки захочешь поговорить — не как мэр и шериф, а просто… ты и я — я рядом. Ответа не последовало. Только хрупкая тишина, в которой шаги Эммы по полу казались слишком громкими. Реджина стояла у окна, не оборачиваясь, пока за её спиной не закрылась дверь. Только тогда она медленно опустилась обратно в кресло. И, впервые за долгое время, позволила себе закрыть глаза. Просто чтобы перевести дух.

***

Кафе «у Бабушки» было переполнено — уютный шум голосов, звона тарелок и ложек перемешивался с ароматом свежеиспечённых пирогов, корицы и яблок. За большим столом в центре царила живая, счастливая атмосфера. Генри, сияющий, взволнованно делился со Снежкой и Дэвидом подробностями школьного проекта. Он жестикулировал, оживлённо перебивал самого себя, а они смеялись и кивали — семья, в которой всё звучало как музыка. Рядом — Робин и Марион, с маленьким Роландом на коленях. Даже они выглядели уместно, вписанными, как будто всегда были частью этого уюта. Всё выглядело… правильно. Идеально. Реджина сидела в углу, будто нарочно выбрав самый удалённый столик. Перед ней стоит чашка, в которой кофе давно уже остыл, а рядом — тишина. Она не притрагивалась к еде, не поднимала глаз. Только иногда — на Генри. Она заставляла себя дышать ровно, сдержанно. Но внутри что-то опускалось. Становилось тяжёлым. Не злоба, нет. Пустота. Как будто её вытолкнули из пространства, где когда-то было место и для неё. Как будто она стала лишней в собственной жизни. Реджина встала. Бесшумно, почти незаметно, словно не хотела потревожить гармонию. Подошла к столу, склонилась над сыном, поцеловала его в макушку. — Я пойду, милый, — сказала она мягко, но голос дрогнул едва заметно. Генри поднял голову, удивлённый, чуть нахмурился: — Уже? Но ты же только… — Просто устала, — перебила она. — Всё хорошо. Наслаждайся вечером, ладно? Он кивнул, чуть сникнув: — Люблю тебя. — И я тебя, — прошептала она. И попыталась улыбнуться. Натянуто, будто надела маску. Потом быстро развернулась и пошла к выходу, словно медлить было опасно. Как будто, остановившись, она расплачется. Эмма заметила это движение краем глаза. Она отставила кружку с горячим шоколадом, извинилась перед Руби и, не дожидаясь вопросов, вышла следом. На улице воздух был прохладным, пахло осенними листьями и дымком из ближайшего камина. Реджина уже пересекала площадь, быстрым шагом, как человек, спасающийся бегством. — Эй! — Эмма ускорила шаг. — Подожди! Реджина остановилась, но не обернулась. Плечи напряжены, как струны. — Что? — её голос прозвучал холодно, ровно. Слишком ровно. — Куда ты? Вечер только начался… — Домой, — коротко ответила Реджина. — Прекрасный вечер. Для всех, кроме меня. — Почему ты так говоришь? Она повернулась. Лицо — спокойное, почти безучастное, но глаза… в них было всё. Разочарование, утомлённость, горечь. И боль. Такая, что Эмма непроизвольно сжала кулаки. — А как я должна говорить, Эмма? — голос был всё таким же ровным, но интонации предательски дрожали. — Там, в кафе, все нашли свои места. Все счастливы. У каждого — семья, партнёр, кто-то рядом. А я? Я — в углу. Как мебель, которую забыли выбросить. И не потому что хочу. Просто больше никто не знает, куда меня поставить. Даже Робин… Она на секунду отвела взгляд, губы дрогнули. — Он ведёт себя так, будто… будто мы никогда не были близки. Словно всё, что он говорил — было неправдой. Он смотрит на неё, на Марион, так, как раньше смотрел на меня. И я… — Реджина глубоко вдохнула, с трудом. — Я просто не могу это видеть. Не сегодня. Эмма сделала шаг ближе. Её голос стал тише, мягче: — Я понимаю. — Нет, — резко перебила Реджина и чуть отступила, когда Эмма хотела коснуться её плеча. — Не надо. Не трогай меня. Мне не нужно утешение. Мне нужно уйти. Только и всего. — Но… — Не надо, Эмма, — сказала она снова. Уже тише. Почти устало. — Просто… отпусти. В одиночестве я хотя бы знаю, кто я. И она ушла. Не сбавляя шага, не оглядываясь. Линия её спины была ровной, почти гордой. Но Эмма видела — за этим стоял не характер. Щит. Последний способ не показать миру, как сильно болит. Свон осталась стоять. В груди что-то сжалось. Это не было просто сочувствием. Это было нечто большее. Желание дотянуться, поймать, удержать, согреть… И невозможность всего этого.