Русская Гончая и Зимний Солдат

Их отправили в Заполярье — на первую серьезную охоту для Полины. Бескрайние ледяные пустыни, где даже дыхание замерзает в легких, превращаясь в колючие кристаллы, где каждый шаг по хрустящему снегу отдается эхом в мертвой тишине, будто сама земля шепчет предостережение: здесь нет места жизни. Фон Штрукер объяснил задание скупыми, вымерзшими фразами, словно вырубая их из вечной мерзлоты: найти предателей, вывозящих данные с базы, и ликвидировать. Ни имён, ни точных координат — только туманные намёки, вмёрзшие в ледяное безмолвие, растянувшееся до самого горизонта, где небо сливалось с землёй в слепящей белизне. Девушка сидела в своей камере, полностью экипированная — казалось, её снарядили до самых костей, не оставив ни единой слабой точки. Термобельё, плотно облегающее тело, будто вторая кожа, форма поверх, тяжёлая с поблескивающей звездой, оружие, пристрелянное и готовое к работе, холодное, бездушное, но уже ставшее продолжением её рук. Она разбирала и собирала пистолет с автоматической точностью, пальцы двигались сами по себе, будто отделённые от сознания, отработанные до механического совершенства. Глаза, обычно пустые, сегодня были остекленевшими по-другому — в них застыл холод, куда более глубокий, чем тот, что ждал их снаружи. За дверью слышались шаги — тяжёлые, размеренные, словно отмеряющие последние секунды перед выходом. Зимний Солдат. Он ждал, не стучал, не торопил. Просто стоял, как тень, как неотвязное напоминание о том, что сказал Фон Штрукер, вбивая каждое слово в сознание: «Застрелить тебя при малейшем неповиновении» Полина встала, поправила кобуру и натянула перчатки, ощущая, как материал плотно облегает пальцы, лишая их прежней чувствительности, превращая их в инструмент, лишённый дрожи. Когда дверь открылась, её лицо уже ничего не выражало. Только лёгкая дрожь в уголке губ — но это могло быть просто от холода, который уже пробирался сквозь стены, заползая под одежду тонкими ледяными щупальцами, цепляясь за каждый открытый участок кожи. — Пошли, — сказал Солдат, не глядя на неё, будто заранее зная, что она последует за ним, как тень, как привязанная на невидимый поводок. Она выскользнула из комнаты, посильнее затягивая на поясе ремень, чтобы нож, закреплённый прямо в него, не болтался при движении, не выдавал её шаги лишним звуком.

***

Полина стояла на краю обледенелого берега, ощущая, как пронизывающий ветер продирается сквозь слои термобелья и формы, цепляясь ледяными когтями за открытые участки кожи. Где-то за спиной, затянутая серой пеленой снежной крупы, бушевал Северный Ледовитый океан, швыряя на чёрные валуны пену, мгновенно застывающую хрустальной коркой. Тьма. Не та, что наступает после заката, мягкая и знакомая. А густая, беспросветная, как чернила, разлитые по всему миру. Полина стояла на краю земли, и казалось, будто сама вечность смотрит на неё из этой непроглядной темноты, оценивая, достойна ли она ступать по этому льду, или же её место — среди теней, что бродят в этом ледяном аду. Она обернулась, и ветер подхватил её пряди, закручивая их в такт узорам метели, будто пытаясь утащить с собой в бесконечную пляску снега. Воздух обжигал лёгкие, каждый вдох — словно глоток лезвий, царапающих изнутри. Но девушка не могла отвести взгляд от горизонта, где свинцовые волны Баренцева моря сливались с ночью, растворяясь в ней без следа. И вдруг — Всплеск. Вдалеке, едва различимый в сумраке, тёмный силуэт вырвался из воды, извергая фонтаном ледяные брызги. Кит. За первым китом выпрыгнул и второй. Они парили над волнами, огромные, древние, будто призраки из другого времени. Их спины, блестящие от воды, на секунду отражали бледный свет звёзд — и они исчезали, снова растворяясь в чёрной пучине, оставляя после себя лишь рябь на воде, тут же сковываемую морозом. Полина замерла. В груди что-то дрогнуло. «Они свободны», — пронеслось в голове. И в тот же миг — укол. Она стояла здесь, в промёрзшем аду, с оружием в руках и приказом убивать. А они — они просто были. Без приказов. Без цепей. Губы сами собой сжались. В глазах, сухих от мороза, вдруг стало горячо. «Первая настоящая охота», — пронеслось в голове, и тут же, будто в ответ, всплыл голос фон Штрукера, его последние слова перед отправкой: «Помни, покажешь слабину — твой же напарник пристрелит тебя, как бешеную собаку» Полина сглотнула, чувствуя, как слюна мгновенно леденеет в горле, превращаясь в колючий комок. Она оторвалась от созерцания природы и грустно улыбнулась. Надо было торопиться, иначе останется стоять тут ледяной статуей — но, наверное, она была бы и не против. Девушка шла следом за Солдатом, утопая по щиколотку в рыхлом снегу, отмечая, как его мощная фигура, закутанная в маскировочный арктический костюм, будто растворяется в белой мгле. Он не оглядывался, не проверял, отстаёт ли она — шёл уверенно, словно знал эти места наизусть. А может, просто был уверен, что ей некуда деваться. Она боялась. Но не смерти. Даже не его — этого молчаливого мужчину с металлической рукой и пустыми, как сама тундра, глазами. Она боялась момента, когда собственное тело перестанет слушаться, когда ноги подкосятся от усталости, а пальцы разожмутся, роняя оружие. Боялась, что в какой-то миг сама повернётся к нему и попросит — взглядом, жестом, молчанием — закончить это. Ветер завывал, разрывая лёгкие ледяными иглами, заставляя моргать чаще, чтобы хоть как-то различать окружающий мир. Где-то впереди, за плотной завесой начинающегося снегопада, угадывались очертания заброшенного посёлка — покосившиеся дома с пустыми глазницами окон, скрипящие на ветру двери, сорванные с петель, будто кто-то в спешке покидал это место, не оглядываясь. «Здесь кто-то есть», — вдруг пронеслось в голове, заставив сердце учащённо застучать. Но нет — это были не предатели, не те, кого они искали. Это её собственные мысли, наконец настигшие её в этой ледяной пустоши, вырвавшиеся наружу вместе с учащённым дыханием и тут же застывшие в морозном воздухе. Солдат внезапно остановился, не оборачиваясь, его голос прозвучал глухо, будто из-под толщи льда: — Ты идёшь или нет? Полина сделала шаг, чувствуя, как снег хрустит под ботинками, словно кости мелких животных. Потом ещё один, цепляясь взглядом за его спину, замерзая и оттаивая одновременно. Она всё ещё слушалась. Но где-то глубоко внутри, под слоями вмёрзшего в душу льда, что-то трещало, ломалось, крошилось, угрожая в любой момент разорвать её на части. Очередные развалины. Полина шла за Солдатом, и ей казалось, что за каждым углом — тени. Тени тех, кто жил здесь когда-то. Они вошли в полуразрушенный дом, и Полину сразу обдало запахом затхлости и былой жизни. Ветер гулял по комнатам, шевеля полуистлевшее кружево штор, которое когда-то, наверное, белело на солнце, а теперь висело серым призраком, напоминая о днях, когда здесь ещё теплилось тепло. Каждый шаг отдавался глухим эхом по пустому дому, а под ногами хрустели осколки посуды — чьи-то чашки, тарелки, обычная жизнь, превратившаяся в мусор под грузом времени. Пока Солдат настраивал рацию, склонившись над аппаратом с привычной сосредоточенностью, девушка блуждала по комнатам, машинально скользя пальцами по пыльным поверхностям, будто пытаясь на ощупь прочесть историю этого места. Во второй комнате её взгляд упал на груду бумаг под развалившимся столом. Она опустилась на корточки, чувствуя, как холод проникает сквозь толстую ткань штанов, и подобрала одно из писем. Шершавая бумага пожелтела от времени, но чернила всё ещё читались. «Иван не вернулся» — эти слова стояли вверху, выведенные аккуратным, но дрожащим почерком. Полина вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги. Сняв винтовку, она опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати с провалившимися пружинами, будто ища опору в этом мёртвом доме. Пальцы сами развернули письмо, будто против её воли: «Ванечка не вернулся. Война закончилась два года назад, а никто не говорит, где он. И похоронки не было. Я верю, что мой Ванюша просто забыл дорогу домой, но он живой. Хотя бы где-то там…» Голос в голове замолчал. Полина сидела, сжимая в руках чужую боль, и вдруг осознала, что её собственные пальцы дрожат — не от холода, а от чего-то другого, чего она не могла назвать. Где-то в другом конце дома раздался скрежет металла — Солдат двигал что-то тяжёлое. Она медленно поднялась, оставив письмо на полу, и почувствовала, как что-то внутри неё трещит словно корка льда, болезненно, кровоточащее. Девушка положила руку на живот и слегка сдавила словно пытаясь вырвать этот ядовитый комок из себя. — В чем вообще смысл нашей операции? Голос Полины прозвучал тише шелеста снега за окном. Она стояла в проёме, прижавшись плечом к косяку, чувствуя, как ледяная древесина впивается в тело даже сквозь толстый слой одежды. Заледеневшее стекло перед ней было слепым — за ним клубилась непроглядная тьма, изредка вспыхивающая белыми вихрями метели. Казалось, за этим окном не существовало ничего, кроме бесконечного холода и воющего ветра, завывающего, как раненый зверь. Солдат не повернулся. Его металлическая рука сжимала спинку стула так, что дерево слегка трещало под пальцами. — Найти тех, кто сливает данные. Украли разработки сывороток и личные дела агентов. Его голос был плоским, как ледяная равнина за стенами этого полуразрушенного дома. Красная лампочка на рации мигала в такт его словам, будто подмигивая им обоим: «Время идёт. Время кончается.» — Свет и огонь зажигать не будем. Нас точно обнаружат. Полина поджала губы. Даже сквозь термобельё и форму холод пробирался внутрь, обволакивая кости тонкой изморозью. Этот дом, казавшийся снаружи целым, на самом деле был дырявым, как решето — ветер проникал в щели, свистел в трещинах, наполняя комнаты ледяным дыханием тундры. Она перевела взгляд на тёмный угол, где на вешалке болталось старое пальто — мужское, потрёпанное, но ещё крепкое. — Я могу отправиться в населённый пункт. Расспросить местных, не видели ли они новоприбывших. Скажу, что потерялась и не могу найти дорогу. — Плечи её дёрнулись, если повезёт ее доведут прямо к ним. Если не повезёт то. — Тут есть женская одежда. Я сойду за гражданскую. Солдат наконец повернул голову. Его глаза, холодные и пустые, скользнули по ней, будто сканируя на предмет слабости, колебаний, намёка на неповиновение. Пауза растянулась. За стенами выла метель. — Иди.

***

Полина выскочила из дома — прямо в морозный ад. Бежать. Это слово ударило в виски горячим молотом, заставив сердце рвануться вперёд раньше тела. Она действительно могла сбежать — шагнуть в пургу, раствориться в её слепой ярости, отдаться очарованию этого безумия, где снег кружил, как шаман, закручивая её волосы в весёлые, беспечные завитки. Ветер звенел в ушах, звал за собой, обещая забытьё. Но она не побежала. Зелёное платье — поношенное, пропахшее нафталином и чужими воспоминаниями — облегало её тело, словно вторая кожа. Полина чувствовала, как вместе с нежной тканью натягивает на себя чужую жизнь. Заплатка под левым ребром — аккуратная, вышитая нежными руками, которые, наверное, дрожали от волнения, — жгла, как клеймо. «Кто ты была?» — подумала она, касаясь штопанного места. «Кто тебя ждал? Кто так бережно зашивал эту дыру, будто мог залатать саму твою судьбу?» Платье шептало ей историю, которой она не знала. А заплатка горела, как проказа, напоминая: Ты — не она. Ты — призрак в чужой одежде. Но выбора не было. Пурга смеялась ей вслед, хватая за подол, пытаясь удержать. А Полина уже шла — не к свободе, а в самое пекло. Полина вошла в поселение, прижавшись к стене дома, как тень. Чужой смех, резкий и звонкий, вспыхивал в воздухе, смешиваясь с воем ветра — казалось, сама метель издевалась над ней. Она стояла, вжавшись в грубые доски стены, наблюдая. Люди здесь двигались неторопливо, укутанные в овчину и валенки, их лица розовые от мороза, дыхание клубилось густыми облачками. Они чувствовали холод — он был для них частью жизни, а не врагом. А она… Она сжала пальцы, пытаясь разогреть их через тонкие перчатки, и вдруг осознала с горькой ясностью: она не чувствует мороза по-настоящему. Не так, как они. И от этого стало грустно — будто она лишилась чего-то важного, какой-то естественной, человеческой слабости. Скользнув вдоль улицы, Полина прошла мимо группы женщин — румяных, с искрящимися глазами. Они провожали её взглядом, затем переглянулись, и одна из них фыркнула, прикрыв рот рукой в вязаной варежке. Смешок, шёпот, ещё один взрыв хохота — уже откровенного, звонкого. «Что их так развеселило?» — мелькнуло в голове. Может, платье — слишком лёгкое для такой погоды? Она ведь поверх наделала лишь то мужское пальто которое даже не застегнула. Или походка — слишком резкая, неженственная? А может, они просто чувствовали в ней чужую, как она в этом платье? Полина опустила глаза и пошла дальше, оставляя за спиной этот смех, этот шёпот, этот кусочек чужой жизни, в которой ей не было места. Бродив по узким улочкам, Полина случайно подслушала обрывок разговора. — Сейчас всего четыре вечера. Она нахмурилась — значит, эта бесконечная тьма была всего лишь капризом природы, затянувшейся полярной ночью. Она остановилась посреди дороги, внезапно осознав ледяную сырость, пробирающуюся снизу. Короткие сапоги, совершенно неподходящие для этих мест, уже набрали снега, и теперь промокшие носки отвратительно хлюпали при каждом шаге, будто намеренно напоминая о её неподготовленности. — Эй, чего встала, как столб посреди дороги? Резкий голос заставил её вздрогнуть. Девушки, шедшие позади, с недовольными гримасами обходили её, бросая осуждающие взгляды. Пришлось сделать неловкий шаг в сторону, снег противно захрустел под подошвой, и почему-то именно этот звук заставил её неосознанно пристроиться позади них, будто потерянный щенок. Их болтовня резала ухо: — А у Степана вчера щука вот такая. — Руки в пушистых перчатках разлетаются в преувеличенном жесте. — А мне мать жениха уже присмотрела. — Вторая девушка вцепилась в локоть подруги и засмеялась. Полина сунула руки в карманы, веки сами собой прикрылись — хотя бы так можно было отгородиться от этого бессмысленного потока слов. Но когда она свернула за угол, её буквально оглушил взрыв смеха. Яркие огни ударили в глаза, оставив на сетчатке болезненные фиолетовые пятна. Она зажмурилась, но было поздно — образ уже впечатался в сознание. Несмотря на полярную ночь, тьму, сжимающую поселение в ледяных объятиях, здесь горели огни — резкие, кричащие, неестественно яркие в этом царстве снега. Фонари, развешанные на скрипучих столбах, бросали оранжевые блики на припорошенные снегом прилавки, а запах жареных орехов и сладкой выпечки висел в воздухе, густой и дразнящий, как воспоминание о другом мире. Она остановилась, заворожённая. Этот кусочек праздника, этот осколок лета посреди вечной зимы — он казался ей почти волшебством. — Возьми, девочка, — проскрипел голос. Полина вздрогнула. Перед ней стояла старуха — морщинистая, как высохшая груша, в цветастом платке, завязанном под самым подбородком. В её протянутой руке лежал леденец — розовый, прозрачный, на тонкой деревянной палочке. Сахарный цветок. Она взяла его автоматически, пальцы слегка дрогнули от неожиданности. — Спасибо, — прошептала Полина, но старуха уже отвернулась, заковыляв к следующему прохожему. Леденец был холодным, почти ледяным. Она поднесла его к глазам, разглядывая сквозь кристаллизованный сахар блики фонарей. Как это странно — что-то такое хрупкое и сладкое здесь, на краю света. Дети пробежали мимо, смеясь, их валенки шлёпали по утоптанному снегу. Одна девочка в пятнистой шубе оглянулась на неё, потом что-то крикнула подружке, и они обе рассмеялись, скрывшись за углом. Полина так и не откусила леденец. Она просто держала его в руке, чувствуя, как сахар медленно тает от тепла её пальцев, становясь липким. «Зачем?» — подумала она. Леденец упал в снег у корней ели — розовый, липкий, уже теряющий форму. Вокруг кружились пары, смех звенел, как колокольчики, а из-под копыт разукрашенных коней вздымались вихри снежной пыли, смешиваясь с дымком жаровен. Но Полина не чувствовала ни веселья, ни тепла. Она была тенью. Не участником, не гостем — лишь силуэтом на краю света, скользящим между людьми, как дым между ветвей. Её пальцы сжимались в кулаки, разжимались снова. Глаза — холодные, остекленевшие — выхватывали из толпы лица, жесты, детали. Кто-то здесь знает. Кто-то должен знать. Старик с обмороженными щеками, торгующий вяленой рыбой? Нет — его глаза пусты, как ледяные проруби. Женщина в выцветшем платке, разливающая сбитень? Нет — её руки дрожат не от страха, а от возраста. Молодой парень, лениво прислонившийся к столбу? Возможно… Полина сделала шаг в его сторону — и в тот же миг он повернулся, улыбнулся девушке с корзиной калачей, и смех его был таким живым, что она застыла на месте. Не он. Она отступила назад, в тень. Она не была частью этого света. Но где-то здесь, среди этих смеющихся лиц, должен был быть трещина — чей-то нервный взгляд, чьё-то поспешное движение, чьи-то пальцы, сжимающиеся вокруг чего-то запретного. И она найдет это. Даже если для этого придется стать еще темнее, чем ночь вокруг. Полина добрела до покосившегося дома, из которого вываливались хохочущие мужики. Их смех напоминал лай загнанных собак — надрывный, с хрипотцой. Завидев девушку, несколько человек тут же оживились, заковыляли к ней, размахивая бутылками: — Эй, снегурочка! Иди к нам греться! Она прошла мимо, будто не слыша. Впрочем, их тут же отвлекла новая бутыль, вынесенная кем-то из дверей. Интуиция не подвела. Дом встретил её волной жара и перегара — воздух был настолько густым, что его можно было жевать. Полина скривилась, чувствуя, как спиртовой смрад обволакивает лицо липкой плёнкой. Но недовольство пришлось проглотить вместе с комом тошноты. За центральным столом сидели пятеро. Трое — дерганые, с бегающими зрачками, пальцы нервно барабанили по дереву. Один сгорбленный что-то шептал себе под нос, а последний — коренастый, с лицом, напоминающим потрёпанный чемодан, — тупо уставился в стену. Точно. Полина сняла пальто и повесила его на гвоздь, где уже висели три похожих. В этот момент она осознала. Здесь людей больше, чем когда-либо было на базе. Красные лица, распаренные водкой. Глаза — мутные, воспалённые. Кто-то орал похабную песню, кто-то спал, уткнувшись в стол. Атмосфера напоминала последний пир перед концом света. Она двинулась вглубь, чувствуя, как взгляды цепляются за её фигуру, но тут же теряют интерес. Пришлось выпить немало прежде чем смех мужчин за соседним столом стал резал слух — громкий, грубый, бесшабашный, словно они намеренно старались перекричать собственные мысли. Они, бывшие солдаты ГИДРЫ, вели себя так, будто война никогда не заканчивалась, будто вокруг не было никого, кто мог бы их услышать. Полина сидела, сгорбившись над липким от пролитых напитков столом, пальцы судорожно сжимая стакан, будто это был последний якорь в этом пьяном, размытом мире. Водка обжигала горло едким огнём, оставляя после себя тошнотворное тепло, растекающееся по всему телу, заполняя пустоту, которая с каждым глотком становилась всё тяжелее. Голова гудела, мысли путались, сплетаясь в бессвязный клубок, из которого невозможно было вытянуть ни одной ниточки. Она пыталась сосредоточиться на их разговоре, выловить что-то важное, но слова расплывались, как чернила в воде, превращаясь в бессмысленный шум. Внезапно чья-то тяжёлая рука сдавила её плечо, грубые пальцы впились в кожу, притягивая к массивному мужскому телу. Полину резко перекосило, и она едва не выронила стакан, ощущая, как сердце на мгновение замерло, а потом забилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. — Ну что, солнышко, не отлыниваешь? — хриплый голос прозвучал прямо над ухом, дыхание пахло перегаром и чем-то прогорклым, словно изнутри его уже начало разлагать. Она не ответила, лишь запрокинула голову, выливая в себя остатки водки. Жидкость ударила в желудок, и тело тут же ответило спазмом, сжимаясь в тщетной попытке отвергнуть яд. Зубы сжались, на языке — металлический привкус крови: она прикусила его, чтобы не застонать. Ещё один глоток — и её точно вырвет. Но она не могла остановиться. Потому что в этом пьяном угаре, среди чужих голосов и чужих рук, она хотя бы на время переставала чувствовать. А это было лучше, чем трезвость. Лучше, чем помнить. Мужчины убедили ее что место среди тех кто не обидит лучше чем сидеть одной и вот теперь Полина сидела, зажатая между грубыми мужскими телами, её тонкие плечи слегка подрагивали, будто под кожей пробегали невидимые токи. Пальцы автоматически поправили растрепавшуюся косичку, но это не помогало — в своём зелёном платье с белым воротничком она выглядела не солдатом, а потерянной девчонкой, какой-то местной сироткой, которая после войны прибилась к первому, кто предложил крышу над головой и рюмку водки. Глаза, обычно острые и пустые, теперь были мутными, будто затянутыми дымкой. Алкоголь не должен был сломать её — но две бутылки крепкого спиртного сделали своё дело. Тело стало ватным, мысли — вязкими, а мир вокруг плыл, как в дурном сне, где каждое движение давалось с трудом, словно она пробиралась сквозь густой, липкий туман. — Ты откуда такая хорошенькая? Голос, хриплый и масляный, прозвучал слишком близко, и мурашки побежали по спине. Мужчины оглядывали её, не скрывая интереса, их взгляды скользили по коже, словно грязные пальцы, залезали под платье, раздевали наголо, оставляя после себя невидимые следы. Один из них, здоровенный детина с рваным шрамом через всё лицо, криво ухмылялся, его красное, потное лицо было так близко, что Полина чувствовала запах перегара и немытого тела — тяжёлый, удушливый, пропитанный потом и чем-то прогнившим. — Глаза огромные, как оленёнок. Она принудительно расслабила губы, позволив им растянуться в мурлыкающей улыбке, и наклонила голову, будто застенчиво. Но внутри всё сжалось в комок отвращения, и в горле встал ком, грозящий вот-вот вырваться наружу. И тогда его рука — грубая, шершавая — скользнула по её бедру, задирая подол платья. Холодный воздух коснулся шрама, оставшегося после первого задания, и Полину резко прошибло. Мурашки побежали по спине, желудок сжался, а в глазах на секунду проступила ясность — острая, ледяная, как клинок. Она попыталась убрать его руку, но пальцы лишь слабо дрогнули на его запястье — слишком вяло, слишком неуверенно. — Ой, стесняется! — засмеялся кто-то справа, и смех этот был похож на скрежет ржавых петель. Шрам на лице мужчины растянулся, обнажая жёлтые зубы. — Да ладно тебе, мы же просто поболтать… Его пальцы впились в её кожу и хуже всего было то, что она всё ещё улыбалась. Потому что так надо. Потому что её не научили говорить «нет». Полина сидела, обхватив стакан дрожащими пальцами, и улыбалась. Улыбалась так, будто ей было весело. Будто её не тошнило от прикосновений этих людей, будто она не чувствовала, как чужая ладонь ползёт по её колену, как горячее дыхание пьяных ртов обжигает шею, оставляя на коже липкий след отвращения. — Ой, ребят, никуда не денется! — кто-то хлопнул её по плечу, и они расхохотались, пододвигая новый стакан, наполненный до краёв мутной жидкостью, в которой, казалось, плавали осколки её собственного отражения. Она опрокинула водку одним движением, даже не поморщившись. Жидкость обожгла пищевод, но это было к лучшему — чем сильнее жгло, тем меньше она чувствовала всё остальное. Тем меньше вспоминала. Мужчины, разгорячённые выпивкой, продолжали болтать, не обращая внимания на то, что их слова улетают в ненужные уши. — Самолёт должен был уйти сегодня, но, блядь, пурга… — ворчал один, разливая по стаканам, его пальцы, толстые и неуклюжие, оставляли жирные отпечатки на стекле. — Пришлось заныкать в сопках, а то эти уроды с контрразведки шастают… Полина водила пальцем по краю стакана, оставляя мокрый след. Глаза её были полуприкрыты, губы слегка приоткрыты — глупая, пьяная девчонка. Но на удивление, внутри — ледяная ясность. Она запоминала. Каждое слово. Каждую деталь. Она окинула взглядом собравшихся — красные лица, шрамы, пустые глаза. Уроды. Изуродованные жизнью, войной, ГИДРОЙ. Такие же, как она. — Ну что, солнышко, может, пойдём? — Шрам наклонился к ней, его рука уже обнимала её за талию, пальцы впивались в рёбра, будто проверяя, насколько хрупки её кости. Полина медленно подняла на него глаза. И улыбнулась. — Пойдём. Когда он толкнул ее за угол, она знала, что будет дальше, потому что огней от ярмарки больше не было как и людей, они засиделись в этой отвратительной затхлой питейной почти до глубокой ночи. Полина прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как шершавое дерево впивается в ладони, оставляя на коже мелкие занозы. Его горячее дыхание обжигало шею, губы — влажные, липкие — оставляли на коже следы, словно слизняк, ползущий по телу. Она сглотнула, подавляя спазм в горле, и легонько оттолкнула его, положив руки на его плечи, ощущая под пальцами грубую ткань шинели и твёрдые мышцы. — Ты военный? — Её голос звучал тихо, с наигранным восхищением, будто она была очарована им, будто её не сводило от тошноты при каждом его движении. — Вы говорили о самолёте… Мужчина отстранился на мгновение, его мутные глаза скользнули по её лицу, будто пытаясь понять, насколько она глупа. — Да, мы с парнями военные, — он хрипло рассмеялся, обнажая жёлтые зубы, между которыми застряли куски полупережеванной пищи. — Любишь солдатов? — Очень… — Полина притворно застенчиво опустила ресницы, в то время как его пальцы впивались в её бёдра. — А где самолёт? Она ловко увернулась от очередного поцелуя, и его губы скользнули по щеке, оставляя влажный след. Мужчина фыркнул, но его хватка лишь усилилась. — Сколько вопросов… — он притянул её ближе, так что она почувствовала запах дешёвого табака, смешанный с чем-то кислым. — У моря за старым причалом, где корабль замерз прям с людьми. Будешь послушной — свожу, покатаю. Его рука полезла под подол платья, и Полина замерла. Но не от страха. От ярости. Она знала, где искать. Теперь оставалось только дождаться, когда он ослабит хватку. Или заставить его это сделать. Тогда она медленно присела на корточки, будто подчиняясь его грубому движению. Её огромные карие глаза, влажные и будто беззащитные, смотрели на него снизу вверх — покорно, почти нежно. Пальцы скользнули к голенищу ботинка, цепляясь за холодную сталь. Мужчина не заметил. Он был слишком занят, расстегивая ремень дрожащими от нетерпения пальцами, его горячее дыхание сбивалось, слюна стекала на подбородок. Его ладонь грубо легла ей на макушку, сжимая волосы у корней. Полина закрыла глаза. И выдохнула. Резкий рывок — и нож вошёл в живот, как в мягкое масло. Лезвие рвануло вверх, рассекая плоть, горячая кровь хлынула на её пальцы, лицо и платье обжигая кожу. Мужчина дёрнулся, глаза вылезли из орбит, но крик так и не сорвался — её ладонь, липкая от снега и крови, намертво зажала ему рот. Он захрипел, судорожно ухватившись за её плечи, но она лишь прижалась ближе, будто в объятиях, чувствуя, как его тело слабеет, как жизнь уходит из него, оставляя после себя лишь пустую оболочку. — Тише-тише, — прошептала она, и в её голосе не было ни страха, ни злости. Только холодная, мёртвая уверенность. — Сам же сказал — будешь послушной, покатаю. Его пальцы разжались. Тело осело на колени, потом — на бок. Полина не спеша вытерла лезвие о его шинель, оглядываясь. Пурга выла, заметая следы. Выскользнув из тени девушка побежала сквозь пургу, спотыкаясь о замёрзшие колеи. Зелёное платье, пропитанное кровью и снегом, смерзлось на ней ледяной коркой. Каждый вдох обжигал лёгкие, а в горле стоял ком — то ли от страха, то ли от подступающей тошноты. Она свернула за угол заброшенного дома и, оперившись о стену, согнулась пополам. Желудок вывернуло наизнанку — водка, смешанная с желчью, вырвалась наружу, разъедая снег едкой лужицей. Колени подкосились через три шага, и она рухнула в сугроб, тихо скуля, как подстреленный зверёк. Дрожащими руками она стянула окровавленное пальто, швырнув его прочь. Зачерпнула горсть чистого снега и принялась яростно тереть лицо, сдирая застывшую кровь вместе с кожей. Пальцы впились в ткань платья — секунда, и белый воротник отлетел, оставив после себя рваный край. Шаги. Она замерла, прижав к груди клочок ткани, как последний оберег. Тяжёлая куртка упала на её плечи, согнув её ещё сильнее под своим весом. Запах масла, пороха и чего-то неуловимо знакомого. — Я узнала… где самолёт, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. — Я знаю. Солдат опустился рядом на корточки, его бионическая рука тихо зашипела, приспосабливаясь к холоду. Он не смотрел на неё, уставившись куда-то за горизонт, где бушевала пурга. Полина сжала кусок платья в кулаке. — Я убила его. — Я знаю, — повторил он, наконец повернув голову. В его глазах не было ни осуждения, ни одобрения. Только та же ледяная пустошь, что и вокруг. Она кивнула, пряча лицо в складках его куртки. Они сидели так, пока снег не начал засыпать следы. Полина шатко поднялась, цепляясь за стену, его куртка болталась на ней, как мешок, пахнущая порохом и холодным металлом. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках — алкоголь, словно ядовитая змея, всё ещё извивалась в крови, затуманивая мысли. Девушка ввалилась в дом, спотыкаясь о порог. Ноги заплетались. Мысли в голове липли друг к другу, как мокрые листья — грязные, бесформенные, оставляющие на пальцах противную слизь воспоминаний. Она все еще чувствовала на себе. Взгляды — тяжелые, маслянистые, ползущие по коже. Руки — грубые, с мозолями, оставляющие следы даже через ткань. Губы — влажные, липкие, пахнущие перегаром и гнилыми зубами. Полина вдруг замерла посреди комнаты, прижав ладони к лицу. В горле встал ком, но тошноты не было — только странное, леденящее спокойствие. Она поняла страшную вещь: убивала его с удовольствием. Не просто выполняла задание. Не просто защищалась. Это было… очищение. Как если бы она придавила сапогом огромного, жирного таракана, который слишком долго ползал по ее жизни. Как если бы вырезала гниющую плоть, чтобы рана наконец затянулась. В тот момент, когда лезвие вошло в его живот, она почувствовала не отвращение, а странное, почти сладостное облегчение. Мир стал чуть чище. Хотя бы на мгновение. Хотя бы на каплю крови. Полина медленно опустилась на кровать, глядя на свои руки. Они все еще дрожали — но не от страха. От адреналина. Девушка сгорбилась, и тут же начала стягивать с себя грязное платье, словно пытаясь содрать с кожи память о чужих прикосновениях. — Мужчины мерзкие, — прошипела она, сжимая кулаки. Голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Они трогали, как будто я вещь. Солдат стоял над ней, скрестив руки. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то — раздражение? Усталость? — Ещё лучше, — пробормотал он. Он резко опустился на корточки перед ней, схватив за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Слушай сюда. Полина дёрнулась, попыталась оттолкнуть его ногой, но он поймал её за голень, пальцы впились в кожу, как стальные тиски. Она зашипела, но не от боли — от бессилия. — Мы никуда не идём. Ты пьяна. Ты несешь чушь. И если ты сейчас не заснёшь, я тебя вырублю сам. Она замерла, тяжело дыша. Глаза блестели, зрачки расширены. — Я не… — Спать. Он отпустил её ногу, резко встал и отошёл к окну, спиной к ней. Пурга за стеклом выла, как раненый зверь. Полина сжалась в комок, она скинула его куртку на пол, а сама укуталась в тонкое одеяло которое хранило в себе эту морозную наледь. — Ты тоже мерзкий, — пробормотала она уже вполголоса. Солдат не ответил, но его грудная клетка вздымалась учащенно, будто он только что пробежал десять километров в полной выкладке, а не стоял у окна. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки — левый металлический с характерным лязганьем пластин, правый — живой, с белыми костяшками от напряжения. Он начал бродить по комнате, срывая со стула снаряжение. Мысли бились в черепе, как пойманные в ловушку птицы: «Самолет. Документы. Доказательства. Они могли уже найти. Переместить. Уничтожить.» Его дыхание стало прерывистым, в ушах зазвенело. Внезапно перед глазами всплыли обрывки — не его воспоминания, а чужие, словно вшитые в сознание. Грязные, как замызганные бинты на ране, которая никогда не заживёт. Белое. Слишком белое — ослепляющее. Больничные стены? Лаборатория? Он не помнит. Только это лицо — слишком чистое, слишком правильное, с глазами, в которых горит какая-то дурацкая, наивная вера. — Бак… ты меня знаешь. Голос звучит приглушённо, будто из-под воды. Его собственные кулаки сжаты. Кости хрустят. В левой руке — что-то тяжёлое. Пистолет? Нож? Нет, просто металл, холодный и чужой, вросший в плоть. Слова расползаются, как гной из вскрытого нарыва. Он ненавидит этот голос. Ненавидит это лицо. Ненавидит, как его собственное тело вдруг дрожит, когда этот блондин в синем делает шаг вперёд. Солдат резко тряхнул головой, сбрасывая видения, оно рвётся, как плохо склеенная киноплёнка. Он уже был у двери, механическая рука сжала ручку, когда вдруг тихий шорох за спиной. «Оставь ее. Она и так…» Мысль оборвалась. Он резко выдохнул через нос, лоб прижался к холодной деревянной двери. Пальцы разжались, оставив на ручке следы от бионики. — Черт возьми, — прошептал он хрипло, осознавая абсурдность ситуации. Профессиональный убийца, запрограммированный на выполнение миссии любой ценой, стоял и колебался из-за… Из-за чего? Из-за хрупкой девушки, которая сама могла перерезать ему горло при первом удобном случае? Но её облапали, оставили на ней следы и он понимал что на и так воспаленной психики это может сказаться отвратительно. Солдат резко развернулся, швырнув рацию на стол. Она с грохотом отскочила, едва не разбившись. Он снова оказался у окна, впиваясь взглядом в бушующую за стеклом пургу. Он хотел остановиться. Хотя бы на мгновение. Просто сесть, закрыть глаза и не думать ни о чём, кроме мерцания красной лампочки на рации, ритмично подмигивающей в темноте. Волны ловили информацию, проникая сквозь стены, и им не нужно было выходить наружу, где бушевала пурга. Он мог оставить её здесь — на пару часов, не больше. Просто выйти, проверить обстановку, подышать этим ледяным воздухом, который выжигал всё лишнее из лёгких. Отодвинув стул со скрипом, он опустился на него, ощущая, как усталость давит на плечи. — Ты уйдёшь? Голос за спиной заставил его обернуться. Полина сидела на кровати, сбросив ботинки, и теперь одеяло сползло с её плеч, обнажая тело, окутанное полумраком. Холодный воздух коснулся её кожи, и он увидел, как соски напряглись, как мурашки побежали по впалому животу, по рёбрам, слишком явно проступающим под тонким слоем плоти. Она выглядела хрупкой — слишком хрупкой для того, кто только что забрал жизнь у бывалого военного. — Дать одежду? Она кивнула, слабо протянув руки. Полина натянула на себя штаны, затем он подал ей термокофту, и в момент, когда их пальцы соприкоснулись, внутри что-то дрогнуло. Опасное. Животное. Они создали её слишком совершенной. После войны, после всех этих лет крови и грязи, мир жаждал красоты — и ГИДРА дала её. Но не для восхищения. Для разрушения. Полина натянула кофту, и ткань облепила её фигуру, сразу же согревая. Она закрыла глаза, на секунду позволив себе это — просто тепло, просто тишину. — Постарайся уснуть, — его голос прозвучал резко, нарушая этот миг покоя. — В шесть выдвигаемся. Даже если пурга не утихнет. Она открыла глаза, медленно натягивая носки поверх штанов. — Привяжемся верёвками. Если тебя снесёт, я успею поймать. — А если тебя? — Она усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Тогда тебе придётся молиться. Его сто килограмм против её шестидесяти. Если ветер утащит его, она последует за ним, даже если будет цепляться за лёд. Полина рассеянно кивнула, снова забираясь на кровать и прижимаясь к стене, натягивая на себя одеяло. Часы пробили три, но в промерзшей комнате время словно застыло. Солдат сидел в темноте, слившись с тенями, только бионическая рука временами издавала тихое шипение, будто недовольная бездействием. Его взгляд снова скользнул к кровати — там, под тонким одеялом, Полина сжалась в комок, как темная застывшая пустота. Ее дыхание — неровное, прерывистое — странным образом совпадало с ритмом воя ветра за стеной, будто пурга вытягивала из нее последние силы. — Черт возьми… — вновь хрипло выдохнул он, наконец поднимаясь. Пальцы машинально провели по лицу, смахивая несуществующую грязь, затем — через спутанные волосы. Живая рука дрогнула — он с удивлением осознал, как сильно сковала его усталость. Не та физическая, что лечится сном, а другая — глубже, въевшаяся в кости за годы бесконечной войны. «Все равно никто не полезет в такую погоду…» Эта мысль пришла неожиданно мягкой, почти оправдывающей. Он замер, удивляясь самому себе. Скользкое чувство — позволить себе передышку. Опасное. Но глаза снова потянулись к кровати. К той, что явно не спала и тоже мучилась от ядовитых мыслей. Солдат медленно опустился на край матраса, стараясь не потревожить напарницу. Он лёг рядом, отвернувшись, но через мгновение почувствовал, как она содрогнулась. Тонкая ткань не спасала от холода. Тишина растянулась, но сон не приходил. — Что именно ты вспомнила? — Его голос прозвучал неожиданно громко в темноте. Она замерла. — Немного. Всё слиплось в комок. — Её слова были тихими, словно она боялась, что они разобьются, если произнести их громче. — Стояла где-то… а ты держал голову. Он не ответил. — Я не помню, кто это был. Лица каждый раз разные. Как будто один сценарий с разными актёрами. Тихий смешок. Горький. — Это был важный для меня человек? Молчание. Полина подумала, что он заснул, и выдохнула. Бояться его или нет — уже не имело значения. Она была привязана к ГИДРЕ. Не из-за сыворотки, не из-за команд. А потому что не знала, куда идти. Остаться здесь? Сгнить под каким-нибудь мужиком, который будет трогать ее, как вещь? Но она была опасна. Ее голова — бомба, готовая рвануть от одного неверного слова. Закрыв глаза, она вытянулась, хотя тело кричало — отстраниться, забиться в угол, не спать, точно не рядом с ним. Солдат смотрел в темноту, не зная, что ответить. Потому что его собственные воспоминания душили так же. Они лезли из глубины, смешивая реальность с бредом, и он не мог понять, где правда. Он бы хотел, чтобы ее воспоминания были просто чужим сценарием. Потому что теперь все превращалось в войну. Тонкую, невысказанную, идущую где-то под кожей — между его рёбрами, в промежутках между мыслями. Дождавшись, когда ее дыхание выровняется, он перевернулся на спину. Полина съежилась у стены, вцепившись в одеяло с такой силой, что пальцы побелели. Он отдал ей все — ему оно было не нужно. Голова болела. Ядовито. Мерзко. Полина перевернулась во сне, её губы шевельнулись, выдыхая обрывок чьего-то имени — то ли его, то ли того, кого уже не было. Её нога бесцеремонно закинулась ему на пояс, тёплое колено упёрлось в живот. Солдат закрыл глаза. Она убьёт его. Или он её. Это был лишь вопрос времени. Его пальцы медленно обхватили её бедро — не отталкивая, не притягивая, а просто осторожно поправляя, чтобы им обоим было удобнее. Через время Полина начала метаться в полусне, её тело сотрясали мелкие судороги, будто сквозь неё пропускали электрический ток. Губы шевелились, выплёвывая обрывки слов — то ли воспоминаний, то ли бреда. Солдат сжал её бедро сильнее, чувствуя, как жар сквозь ткань прожигает ладонь. Этот неестественный огонь под ее кожей сводил ему скулы — он знал, что это не просто лихорадка. Это сыворотка в её крови. Это сломанная психика. Это всё, что они в неё вложили. И вдруг — она затихла. Он почувствовал, как её дыхание стало глубже, ровнее, как тело, до этого скованное судорогами, наконец расслабилось. Не отстранилась, не забилась в угол. Наоборот — её тело прильнуло к нему, тёплое дыхание обожгло шею, а по его собственному позвоночнику побежали мурашки. Он резко открыл глаза, впиваясь взглядом в потрескавшийся потолок. Рука сжалась в кулак — он готов был оттолкнуть её, встряхнуть, заставить очнуться. Она была ошибкой. Случайным экспериментом. Живым укором. Но тут её рука — тонкая, почти хрупкая — легла ему на грудь. Не в попытке ударить или отстраниться. Просто так. Потому что ей, видимо, было так удобнее. И он почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Его пальцы сжали её бедро ещё сильнее — уже не чтобы удержать, а потому что иначе он бы сам начал дрожать. Три часа. Осталось всего три часа. Ему нужны эти три часа.