Русская Гончая и Зимний Солдат

Он был на иголках. Каждый новый день начинался с мучительной порции мыслей, о которых раньше даже не задумывался. Память не стирали уже слишком долго, и теперь, незаметно для всех, у него дрожали руки. Лёгкая, предательская дрожь пробегала по пальцам, цеплялась за сухожилия, заставляла ладони сжиматься в бессильных попытках унять измену собственного тела. Он знал: чем больше вспоминается, чем дольше не стирают — тем будет больнее. Да, не вспомнит всё, но чувствует — однажды он потеряет и это. Потеряет себя. Внутри останется только пустота: холодная и искусственная — как этот протез, болтающийся сбоку, прицепленный к рваному обрывку когда-то живого и человеческого. Солдат стоял перед зеркалом, умываясь ледяной водой, ощущая, как капли стекают по лицу, смешиваются с потом и пылью сегодняшнего задания, пробираются под воротник, оставляя мокрые дорожки, будто следы чьих-то невидимых пальцев. Каждая капля будто прожигала плоть, напоминая, что он жив, хотя иногда сомневался в этом. Вернувшись всего пару часов назад, он нависал над раковиной, смывал с рук липкую кровь, въевшуюся в кожу, будто пытающуюся оставить тёмный, наглый, нестираемый отпечаток неисправимого. Непривычная тяжесть, глухая и давящая, засела глубоко в животе, не давая покоя, заставляя дыхание сбиваться, а сердце — биться чуть быстрее, чем нужно. Перед глазами, словно кадры из старой киноленты, мелькали лица. Три. Сегодня к этой веренице прибавилось ещё три лица, три жизни. Сейчас ему предстояло подняться на третий этаж, пройти по длинному коридору с бесконечными одинаковыми дверьми, вдыхая запах старого линолеума и металла, ощущая, как воздух становится гуще, тяжелее, словно пропитанный чужим страхом. И найти ту самую — тусклую, неприметную дверь, за которой ждала она. Вытащить на тренировку. Солдат почти вздохнул с облегчением: сегодня на задание ему не приставили напарницу. Напарница. Это слово застревало в горле, как рыбья кость, впиваясь в слизистую, вызывая лёгкое удушье, заставляя сглатывать снова и снова, будто пытаясь смыть этот ком. Его напарница была девчонкой — не просто несмышлёной, а забитой, стёртой почти в ноль, делающей, что скажут, без тени сопротивления в глазах. И он должен был её дрессировать, пока она смотрела на него… никак. Абсолютно никак. Может, было бы лучше, если бы она ненавидела, если бы во взгляде читалась ярость, если бы пыталась ударить, укусить, вырваться. Тогда он хотя бы понимал, что в ней ещё есть что-то живое. Но она просто смотрела. Пустым, тусклым, стеклянным взглядом, будто уже давно умерла, а снаружи — лишь оболочка, оживлённая чьей-то жестокой волей. Каждое движение — выполнение приказа против своей воли. Позволяя себя бить, валять по матам, она, словно одурманенная, напивалась болью. Он видел, как в её глазах мелькает что-то настоящее, утерянное, когда чужие руки наносят увечья, словно только так тело реагировало на жизнь. И каждый раз, глядя на её скрюченную фигуру, он вспоминал, как оторвал её подружке голову. Как яркие рыжие волосы, смешанные с кровью, переплетались на металлических пальцах, цеплялись за суставы, оставляя липкие багровые следы, которые не смывались даже после десяти минут под ледяной водой. Солдат прикрыл глаза, и перед ним всплыла погоня — та самая, в которой он собственноручно притащил напарницу в кресло к сумасшедшему учёному, вколовшему ей сыворотку суперсолдата. Такая же недоработанная формула, как и та, что вкололи ему. Но здесь был другой принцип — не усилить, а ускорить. И что в итоге получили? Оболочку человека, у которой трясутся руки, да ветер в голове. Он сжал пальцы, впиваясь в край раковины, чувствуя, как трещит керамика, оставляя на коже красные полосы. Если она вспомнит… Если она осознает, что имеет в себе мощь, с которой может спокойно вступить с ним в бой… Это станет концом. Худшим из возможных сценариев. К горлу подкатил ком, горячий и плотный, заставляя сглотнуть, напрячь мышцы шеи, протолкнуть эту горечь обратно внутрь. Солдат вышел из ванной, резко распахнув дверь. Та, врезавшись в стену, жалобно застонала, закрываясь обратно. Другие агенты расступались перед ним, металл руки неприветливо блестел в искусственном освещении. Ему было плевать на людей. Агенты нацистов — они убивали, истязали любую живую душу. Половина из них не имела личности, так же как и он, только кто-то смог найти в себе силы жить дальше по их правилам, а кто-то разлагался в отстойниках. Он шагал по коридору, ощущая, как воздух вентиляции пробирается под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Его шаги звучали глухо, словно отдаваясь в пустоте, а не в этом проклятом месте, где даже стены, казалось, впитывали крики. И вот она — дверь. Он замер, считая до десяти, чтобы привести разобранный мозг в порядок, слушая тишину за ней. Ни звука. Ни дыхания. Ничего. Солдат толкнул дверь, которая распахнулась с тихим скрипом, впуская тусклый свет из коридора. Комната была пуста. Кровать заправлена, вещи разложены по местам, будто здесь никто и не жил. Пуанты с кровавыми носками, сплетённые розовыми атласными лентами, висели на спинке стула. Он снова оглядел комнату, медленно поворачивая голову, будто пытаясь уловить малейшее движение в этом тесном пространстве. Потерять целого человека в трёх квадратных метрах — для этого нужно было обладать особым талантом. Устало проведя ладонью по лицу, он убрал падающие на глаза волосы, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от напряжения. Глубокий, тяжёлый вздох вырвался из груди, наполненный чем-то большим, чем простая усталость. Он ощущал к Полине ярость. Не вспышку гнева, не минутное раздражение — а тихую, клокочущую где-то в глубине горла, скребущую изнутри, словно острые когти, медленно отравляющую каждую мысль. Нет, он не нуждался в напарнице. И уж тем более в такой. Пальцы его машинально сжались в кулаки, суставы хрустнули под давлением. В голове мелькнул образ: Полина, пригвождённая к стене, обездвиженная, наконец-то переставшая быть проблемой. А может, просто не выпускать её из клетки? Как собаку на цепи. Как дикого зверя, воспитанного грубой силой. Он представил, как эти самые атласные ленты от её танцевальных туфель обвивают её шею, мягкие и шёлковистые, в его руках превращаются в орудие. Как ткань впивается в кожу, оставляя алые следы, как дыхание перехватывает, а карие глаза расширяются — не от страха, нет, она не способна бояться — а от непонимания. Чтобы не мучила себя. И не мучила его. Но в следующее мгновение он встряхнулся, пытаясь выгнать эти мысли прочь. К сожалению, это было неправильно. Не по протоколу. Комната всё так же молчала вокруг него, и только лёгкий гул из коридора напоминал, что мир за этими стенами всё ещё существует. Солдат шагнул в коридор, дверь с глухим стуком захлопнулась за спиной. Он замер на секунду, прислушиваясь к гулу вентиляции и шёпоту чужих голосов, затем резко двинулся вперёд, тяжёлые ботинки глухо отдавались по бетонному полу. Мозг автоматически прокручивал возможные маршруты — она не знала базу, не ориентировалась в лабиринте коридоров. Всё, что ей было знакомо — дорога до той проклятой оранжереи. Оранжерея. Это место было таким же выбитым из реальности, как и сама Полина. Заброшенный уголок с пожелтевшими папоротниками, где воздух стоял густой, пропитанный запахом гниющих листьев и старой земли. Мир там будто застыл в зеленоватом мареве, вне времени, вне правил базы. И она странным образом вписывалась в этот застывший кадр. Солдат резко распахнул дверь, здесь дверь была лёгкой, чуть ли не из картона. Его глаза мгновенно адаптировались к полумраку, выхватывая из зеленоватой мглы белую кофту. Полина сидела на корточках посреди зарослей, пальцы медленно перебирали увядшие листья, будто она что-то искала в этой гнили. Свет, пробивающийся сквозь грязные стёкла, падал на её лицо странными бликами, делая черты почти прозрачными. Темнота оранжереи сгущалась между ними, наполняя пространство тягучим, почти осязаемым напряжением. Полина медленно поднялась с земли, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы красных отметин. Когда она обернулась, свет из высоких окон упал на кофту — ткань была в грязи и подтёках, будто она не искала что-то среди листвы, а отчаянно пыталась зарыться, спрятаться, исчезнуть. Их взгляды встретились. Впервые за всё время он увидел в глубине карих глаз настоящий, животный страх — тот самый, что видел на лицах своих жертв. Зрачки расширились, дрожа, как поверхность воды от брошенного камня. Губы Полины слегка приоткрылись, и она сделала шаг назад в ответ на его приближение. В полумраке заброшенной оранжереи фигура Солдата казалась ещё массивнее, монолитнее. Он будто вбирал в себя темноту, сливался с ней, становился её продолжением — живое воплощение всех кошмаров, что прятались в неосвещённых углах. Он чувствовал, как что-то внутри сжимается, завинчивается, готовится выпрыгнуть от её страха. Не жалость — нет, скорее странное, почти болезненное удовлетворение. Наконец-то на этом бесстрастном лице появилась настоящая эмоция. Не пустота, не покорность — чистый, неконтролируемый ужас. Губы Полины дрожали, пальцы судорожно цеплялись за складки одежды. Движения стали резкими, рваными, будто она вляпалась в клей и пыталась оторваться. Он знал — мозг её начал возвращать воспоминания, пришедшие не упорядоченными фактами, а хаотичными вспышками, смешавшимися с галлюцинациями в ядовитый коктейль, разъедающий сознание. Внезапно Полина рванула в сторону. Её светлая фигура мелькнула в темноте, как клякса на грязном холсте, но где крысиные бега — там и мышеловка. Он двинулся почти лениво, с грацией хищника, знающего, что добыча уже в лапах. Бионические пальцы скользнули по её руке, холод металла контрастировал с теплом кожи. Затем — резкий рывок, и вот Полина уже падает, тело ударяется о кафель с глухим стуком. Голова отскакивает от плитки, волосы рассыпаются по полу тёмным веером. Солдат слегка вздрогнул, услышав этот звук. Что-то в нём было слишком настоящим. Слишком человеческим. Она лежала на полу, дыхание было частым, прерывистым. Глаза, всё ещё полные ужаса, смотрели куда-то сквозь него, на всех тех, кто причинял ей боль. Полина оттолкнулась от Солдата пяткой, скользнув по кафельному полу, как тень. Рука нащупала на бедре холодный металл пистолета — она даже не помнила, когда успела схватить оружие. Выстрел грохнул, оглушая, но пуля срикошетила от бионической руки, оставив на металле лишь чёрную отметину. Полина рывком поднялась на ноги, волосы мелькнули тёмным шлейфом, рванула к окну. Солдат бросился следом, но та уже выскользнула в узкий проём, как кошка — гибкая, стремительная, с грацией, отточенной в балетных залах. Стекло звонко треснуло под её плечом, осколки дождём рассыпались в коридор. Коридор встретил их суетой — люди в белых халатах, охранники с планшетами, техники с канистрами. Полина ныряла между ними, как серебристая рыба в мутном потоке, её тонкая фигура извивалась в узких промежутках. Никто даже не обернулся — просто ещё одна тень в лабиринте серых коридоров. Но Солдат… Он давил сквозь толпу, как танк. Люди отскакивали от его плеч, разбегались, оборачивались, падали, роняя бумаги. — Эй, осторожнее! — Чей-то крик растворился в гуле. Его глаза не отрывались от мелькающей впереди спины, от развевающихся тёмных волос. Полина рванула в лабиринт коридоров, ноги бесшумно ступали по холодному бетону, словно она и правда была лишь тенью, скользящей между лучами аварийного освещения. Методичный топот его сапог преследовал, как эхо — не спешащее, но неумолимое. Каждый удар шага по полу отдавался в её висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Солдат шёл за ней теперь с новым чувством — охотничьим азартом, смешанным с каким-то странным, почти болезненным любопытством. На что способна эта сломанная душа? Сможет ли снова выстрелить? Найдёт ли выход там, где его нет? Он видел как тёплая струйка крови медленно сползала по её шее, впитываясь в ткань кофты тёмным пятном, расползающимся, как чернильная клякса. Он снова проиграл в голове момент, как голова с глухим стуком ударилась о пол — опять так же слишком сильно, всегда с той же леденящей душу отчётливостью. Когда наконец загнанная в тупик, она стояла, прижавшись спиной к холодному бетону, как уставший зверь к стене пещеры. Плечи вздымались от прерывистого дыхания, пальцы мелко дрожали. Лишь только его шаги прозвучали вплотную — тело мгновенно напряглось в струну, её дёрнули за невидимые нити. Пистолет в руках был продолжением этих линий — твёрдым, недрогнувшим. — Стрелять собралась? — Его голос прозвучал хрипло, с лёгкой, почти беспечной усмешкой, но в горле стоял странный ком, мешающий дышать. Полина не ответила. Только ладони сильнее сжали рукоять, суставы побелели под натянутой кожей. В глазах, обычно пустых и стеклянных, теперь бушевала целая буря: страх, ярость, отчаяние — всё в одном флаконе мерзкого и невыносимого аромата. Солдат сделал шаг вперёд. Карие глаза мелькнули от его лица к орудию и обратно, в них заплясали тени сомнений. Её поза дрогнула, и рука на секунду опустилась — и этого оказалось достаточно. Молниеносный рывок — пистолет с глухим стуком отлетел в сторону. Она отскакивает, но недостаточно быстро. Он ловко хватается за длинные распущенные волосы — отвратительная привычка не убирать их всегда играла ему на руку. Полина разворачивается в тот момент, когда он резко дёргает к себе, и бьёт коленом прямо между ног. Зубы Солдата скрипнули от боли, но хватка не ослабла ни на миг. Девушка, вырываясь, успевает схватить пистолет с пола, оставив в его металлических пальцах лишь тёмную прядь волос. Прижавшись к стене, она оставляет на бетоне кровавые отпечатки — затылок ноет, а на месте вырванной пряди пульсирует жгучая боль. — Стреляй, — мужчина делает ещё шаг, и теперь дуло пистолета упирается прямо в его грудь. Его голос звучит почти нежно, с каким-то извращённым удовольствием. — Ну же. Полина ощутила, как холодный металл оружия жжёт ладонь, сливаясь с пульсирующей болью в висках. Её палец дрожал на спусковом крючке, но не сжимал — будто невидимая сила сковывала суставы, превращая их в деревянные. Воздух в лёгких застыл, превратившись в ледяной ком, а перед глазами поплыли кровавые разводы, как акварель, растекающаяся по мокрой бумаге. — Стреляй. — Повторил он, делая ещё шаг вперёд, и теперь ствол вдавился в его грудь так, что даже сквозь одежду она почувствовала биение его сердца. Ровное. Спокойное. Как у человека, который знает, что пуля не вылетит. Девушка опустила голову, и вдруг плечи её содрогнулись — от странного, сухого трепета, снова кто-то дёргал за ниточки, заставляя тело подрагивать в такт несуществующей музыке. Слёзы текли по лицу горячими ручьями, оставляя на щеках солёные дорожки. Она сделала шаг в сторону, механически закрепила пистолет на стропе, движения были точными, выверенными. Когда подняла глаза, в них отразилось что-то новое: не животный страх, а мучительное, почти физическое усилие понять. — В голове… — голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Пальцы впились в волосы, тянули, рвали пряди у корней, будто эта боль могла вернуть ясность. — Всё смешалось… будто кто-то переставил все мысли. Я ничего не помню… но в то же время помню слишком много. Она зажмурилась, перед глазами поплыли образы: бледное лицо с широко раскрытыми глазами, рыжие волосы, слипшиеся от крови, его металлические пальцы, сжимающие… Нет, это не могло быть правдой. Голова не может моргать! Голова не может смотреть с таким ужасом! Не может беззвучно шептать её имя, пока кровь сочится изо рта! — Ты держал… — слова застревали в горле, превращаясь в комок. — Она была живая. В последний момент. Я видела… как её глаза… — Полина резко вдохнула, почувствовав, как желудок сжимается в спазме. — Все лица теперь сливаются. Как воск… тают и смешиваются… и я не знаю, кто из них настоящий! Он стоял, нависая, наблюдая, как она медленно сходит с ума. Зрачки расширились, поглотив радужку, превратив глаза в чёрные бездонные омуты. В них отражались обрывки воспоминаний, всплывающие из глубин сознания, как утопленники, цепляющиеся за её разум своими ледяными пальцами. Полина металась, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, пальцы судорожно сжимали виски, пытаясь физически удержать распадающуюся реальность. Солдат сделал шаг вперёд, его тень накрыла содрогающуюся фигуру. Он схватил её за плечо, ощущая под пальцами хрупкость костей, такую неестественную для того, кого они сделали. Сухожилия напряглись, сустав хрустнул с отвратительным щелчком — если боль была её якорем, он даст ей этот якорь сполна. — Ты должна успокоиться, — его голос звучал, как скрежет ледяной корки на озере. Он сжал сильнее, чувствуя, как ключица прогибается под давлением. — Твои воспоминания мне не знакомы. Ложь. Сладкая, маслянистая ложь, стекающая с губ, как яд. Задание было простым — ломать. Ломать нрав, ломать психику, ломать всё, что делало её человеком. И сейчас, когда её сознание трещало по швам, было идеальное время для последнего удара. Однако при упоминании подруги его пальцы непроизвольно дёрнулись. Он помнил. О, как хорошо он помнил. Рыжие волосы, слипшиеся от крови, глухой стук головы об пол, тупой удар носком ботинка по отскочившему черепу. Та девчонка даже не кричала — просто смотрела стеклянными глазами, будто и не надеялась на другой исход. А теперь Полина навсегда осталась здесь, в этой бесконечной коробке с коридорами, среди обрывков памяти, которые сшивались в безумное стёганое одеяло нервов. Полина внезапно замерла. Её дыхание стало ровным, слишком ровным, как у спортсмена перед решающим прыжком. Когда она подняла голову, в глазах не осталось и следа прежнего безумия — только холодная, расчётливая ясность. — Ты лжёшь, — прошептала она, — Ты знаешь. Ты был там! Ты… Она не успела договорить. В коридоре раздались торопливые шаги — ритмичные, прерывистые от напряжения. Двое охранников в чёрной униформе ворвались в пространство, их автоматы моментально нацелились на обоих. — Разойтись! Немедленно! — рявкнул старший, его голос прозвучал, как удар хлыста. Солдат медленно разжал пальцы, бионическая рука ещё шипела от напряжения, гидравлика тихо поскрипывала. Полина осталась на месте, её руки всё ещё сжимались, но уже без прежней решимости — теперь в её глазах читалось только опустошение. Охранники действовали слаженно, как хорошо смазанный механизм. Один приставил ствол к виску Полины, другой нацелился в грудь Солдата. Охранники быстро обыскали их, затем старший нажал на рацию, дождался мерного писка, прогремел в чёрную коробочку: — Два агента, конфликт с применением оружия. Гончей требуется сопровождение в медблок. Из коробочки с противным шипением раздался ответ: — Подтверждаем. Они двинулись по коридору под конвоем, Полина прикрыла глаза, и, оставляя за собой кровавые следы на сером бетоне, пошла следом за охраной. Стены, казалось, сжимались вокруг них, а далёкий гул вентиляции напоминал зловещий смех. Солдат вошёл в процедурный блок, резкий запах антисептика ударил в нос, смешавшись с едва уловимым ароматом страха и боли, въевшимся в стены за долгие годы. Он прислонился к холодной кафельной плитке, сливаясь с тенями. Его бионическая рука тихо шипела, сжимаясь и разжимаясь в такт неспокойным мыслям. Полину усадили на кушетку с металлическим скрипом. Она перестала быть той пустой оболочкой — каждое прикосновение медсестры заставляло её кожу покрываться мурашками, пальцы судорожно сжимали край кушетки, когда вата со спиртом касалась ран. — Полина. Голос Золы прозвучал у неё за спиной, и тело мгновенно окаменело. Глаза уставились в белую стену перед собой, но взгляд был направлен куда-то дальше, сквозь бетон и время. Солдат заметил, как дрогнули её губы, как плечи инстинктивно подались вперёд в попытке отстраниться — но узловатые пальцы уже впились в её волосы, резко запрокидывая голову назад. Хруст шейных позвонков прозвучал слишком громко в тишине кабинета. — Что ты вспомнила? Солдат наблюдал, как Полина съёживается под взглядом Золы, пальцы бессознательно скручивают край кушетки. Он видел, как капли пота, прозрачные и предательские, скатываются по её вискам, исчезая в тёмных прядях волос. В воздухе повисло напряжение — густое, почти осязаемое, как воздух перед грозой. — Ничего… просто кошмар, — её голос звучал хрупко, как тонкое стекло, готовое треснуть под малейшим давлением. Солдат заметил, как дрожит её нижняя губа, как яремная вена на шее отчаянно пульсирует. Она лгала. И лгала плохо. Зола медленно обвёл её взглядом, его глаза — холодные и блестящие, как скальпели — скользили по её лицу, выискивая малейшие признаки обмана. Он резко дёрнул её за волосы сильнее, заставив вскрикнуть от внезапной боли. — Ты же знаешь: будешь плохо себя вести — возникнут последствия, — прошипел он, и его дыхание, тёплое и липкое, обожгло её щёку. — То, что ты сегодня сделала, очень, очень плохо, Полина. Зимний Солдат — твой напарник, а в напарников не стреляют без приказа. Полина зажмурилась, её веки дрожали, как крылья пойманной бабочки. В этот момент Солдат увидел то, что упустил Зола — как руки тянутся к бедру, прямо к пистолету. Без дрожи, без страха. Как яростно пальцы сжимают рукоятку, медленно вынимая оружие из кобуры. Бионическая рука Солдата издала тихий гидравлический вздох. Зола обернулся, его взгляд скользнул по мужчине. Дверь медблока с грохотом распахнулась, впуская разъяренного Вольфганга фон Штрукера. Его крик, хриплый и надрывный, разорвал стерильную тишину помещения, заставляя даже воздух содрогнуться от ненависти. Солдат мгновенно выпрямился, вжимаясь спиной в холодную стену, чувствуя, как мускулы напрягаются до болезненного окаменения. Его металлическая рука непроизвольно сжалась, гидравлика тихо зашипела. Полина замерла, превратившись в статую. Ее пальцы, только что сжимавшие пистолет с безумной решимостью, вдруг разжались, оставляя оружие висеть на ремне. Веки медленно сомкнулись, словно опуская последнюю завесу между ней и этим кошмаром. Фон Штрукер, тяжело дыша через нос, приближался к ней, его сапоги гулко стучали по кафельному полу. Не говоря ни слова, он впился костлявыми пальцами в ее щеки, вдавливая ногти в бледную кожу до появления багровых полумесяцев. — Что это сегодня было? — прошипел он, выдыхая ей в лицо запах дорогого коньяка и сигарет. Полина, втягивая голову в плечи и съеживаясь всем телом, пыталась стать меньше, незаметнее, несуществующей. Ее губы дрожали, когда она пробормотала: — Мне… приснился кошмар. Я не думала… — Вот именно! — рявкнул он, резко дернув ее голову ближе, так что их носы почти соприкоснулись. — Ты не должна думать! Слюна брызнула ей на щеку. Фон Штрукер, с отвращением скривившись, отшвырнул ее лицо и вытер ладонь о мундир. Полина прижалась к кушетке, будто пытаясь провалиться сквозь предмет, исчезнуть, раствориться. Ее пальцы судорожно вцепились в край, костяшки побелели от напряжения. Фон Штрукер, медленно наклоняясь, приблизил свое лицо к ее уху, шепча так тихо, что слышно было только ей: — Знаешь, что делают с собаками, которые показывают страх? Тишина повисла густым, тягучим клейстером. Даже вентиляция замерла, перестав гудеть. Только прерывистое дыхание Полины нарушало эту мертвую паузу. — Их бросают на зверя, — продолжил он, облизывая пересохшие губы. — Чтобы он их загрыз. Хочешь проверить? Полина, не поднимая глаз, лишь слабо покачала головой, заставляя непослушные пряди волос упасть на лицо, скрывая предательскую слезу, скатившуюся по щеке. — Н-нет… — прошептала она, голос дрогнул, словно тонкая нить, готовая порваться. Ее глаза, мокрые и огромные, поднялись — но не на фон Штрукера. Она смотрела поверх его плеча, на стоящего в дверях Золу, ища в его холодном взгляде хоть каплю снисхождения, как преданный пес, надеющийся на милость хозяина. — Такого больше не повторится, — выдохнула она, заставляя слова звучать тверже, чем чувствовала. Фон Штрукер медленно отступил на шаг, его мундир скрипел от резкого движения. Губы искривились в ухмылке, обнажая зубы. — Верная мысль в твоей маленькой тупой голове, — прошипел он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Его сапог гулко стукнул по кафельному полу, поворачиваясь к двери. На пороге он замер, не оборачиваясь: — Вы отправляетесь на задание. — Пауза повисла густо, как дым после выстрела. — И я даю полное разрешение Зимнему Солдату застрелить тебя при малейшем неповиновении. Последние слова упали в тишину комнаты, так словно металл ударился о кафель. Фон Штрукер вышел, оставив за собой тяжелый шлейф дорогого одеколона, смешанного с запахом коньяка. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Полина не шелохнулась. Солдата скользнул по её шее, останавливаясь на точке, куда обычно приставляют дуло. Где уже, возможно, скоро окажется холодный металл. Теперь у него были развязаны руки.