Русская Гончая и Зимний Солдат

Они шли сквозь кромешную тьму, проваливаясь в снежную мглу, будто в черную дыру, затягивающую всё живое. Полина еле передвигала ноги — каждый шаг давался с трудом, будто тело налилось свинцом. Холод пробирался под кожу, высасывая тепло, вымораживая душу. Внутри всё словно превратилось в ледышку — даже дыхание казалось ледяным лезвием, царапающим легкие. Она судорожно обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но пальцы уже почти не слушались, одеревенев от мороза. Метель вилась вокруг, как бешеный зверь, рвала кожу колючими снежинками, застилала глаза. Темнота была такой густой, что казалось, её можно схватить заледеневшими пальцами. Лишь силуэт впереди маячил, незыблемый, как скала. Зимний Солдат. Он шагал ровно, без колебаний, будто ледяной ветер и тонны снега для него ничего не значили. Его широкие плечи, затянутые в темную ткань, не сгибались под напором стихии. Он не оглядывался, не замедлял шаг, не подавал признаков, что замечает её борьбу. Просто шел. Безмолвный. Нечеловечески стойкий. Полина то и дело поднимала голову, вглядываясь в его очертания, боясь потерять из виду. Если он исчезнет — она погибнет. Замерзнет, утонет в снегу, и никто не найдет. «Действительно зимний…» Полина вздрогнула. Голова раскалывалась на части, будто кто-то вбил в виски раскаленные гвозди. Каждое движение отзывалось тупой болью, а воспоминания, словно острые осколки, царапали череп изнутри. Когда она закрывала глаза — переносилась туда. В бесконечную казарму. Стены, выкрашенные в пестрый, тошнотворно-желтый цвет, тянулись в темноту, растворяясь в ней, будто лабиринт без выхода. Воздух был густым, пропитанным запахом лекарств, пота и чего-то… химического. Искаженные лица склонялись над ней, их черты расплывались, как воск от жара. Губы шевелились, но звуки доносились глухо, будто сквозь толщу воды. Горло сдавилось в спазме. Вспоминать было больно. А потом — стаканчик. Разноцветные таблетки, аккуратно сложенные горкой. Она помнила, как однажды рассыпала их по металлическому столу. И тогда… Они зашевелились. Тонкие, паучьи лапки выросли из гладких поверхностей, и таблетки, словно живые, засеменили прочь, скрываясь в щелях, в тенях. Кто-то засмеялся — хрипло, беззвучно. «Это галлюцинация. Этого не было» Но она не была уверена. Может, ей просто не позволили это помнить. Открыв глаза, Полина судорожно вдохнула ледяной воздух. Перед глазами плыло, но силуэт Солдата по-прежнему маячил впереди. Она шла, спотыкаясь о собственные мысли — они вцеплялись в сознание, как когти. Те люди в доме. Их лица уже стёрлись из памяти, но почему-то сердце ныло. Она чувствовала теплую кровь между пальцев. Слышала чужие крики, которые теперь жили в ней, как паразиты под кожей. Но самое страшное было не это. Самое страшное — она убила. Без колебаний. Без сомнений. Даже когда её руки дрожали, когда в груди что-то сжималось, будто пытаясь остановить её — она выполнила приказ. Полина запнулась о скрытый под снегом корень и резко врезалась в спину Солдата, отшатнувшись от неожиданного удара. Его тело было твердым, как броня, и холодным — будто она прикоснулась не к человеку, а к заледеневшей статуе. Солдат не дрогнул, но остановился, застыв, как хищник, учуявший добычу. Его глаза, скрытые под маской, пристально всматривались в пустую черноту между деревьев. Полина обернулась, пытаясь разглядеть то, что привлекло его внимание, но видела лишь метель, кружащую в бешеном танце. — Что-то случилось? — её голос потонул в вой ветра, звучал чужим. Она сжалась сильнее, стараясь удержать остатки тепла. В движении холод не ощущался так остро, но стоило замереть — и он проникал под кожу, высасывая жизнь по капле. Метель рвала на ней волосы, превращая их в ледяные нити. Ресницы слиплись от инея, и каждое моргание давалось с трудом. А потом она почувствовала. Под кожей зскребся хищник — инстинкты, вбитые в неё годами тренировок. Всё её нутро, словно привязанное к этому молчаливому мужчине, ощутило его напряжение. И тогда она услышала. Шаги. Чужие. Тяжёлые. Она медленно повернула голову, и между стволов, сквозь белую пелену, увидела его. Медведь. Огромный, как тень древнего духа, он бродил бесцельно, снег хрустел под его лапами, а из пасти клубился пар, густой, как дым. Его шерсть сливалась с метелью, и только тёмные, бездонные глаза выдавали в нём живого зверя — не призрака, не галлюцинацию. Полина замерла. Медведь остановился, почуяв их. Его массивная голова медленно повернулась, ноздри вздрагивали, втягивая воздух — искали угрозу, страх, мясо. Но в запахе этих двоих не было ни страха, ни жизни. Только холод металла и пустота. Солдат не шевелился. Его пальцы уже сомкнулись на рукояти ножа — привычное движение, отточенное сотнями убийств. Полина знала, что должна сделать то же самое. Готовиться. Убивать. Но вместо этого её тонкие, заледеневшие пальцы коснулись его руки. Легко. Бездумно. Бионика под её прикосновением была холоднее снега. Солдат резко повернул голову, глаза, скрытые маской, пристально впились в неё. Она не отдернула руку. Она защищала. Не себя. Не его. Ту жизнь, что уходила от них в метель. Медведь фыркнул, внезапно потеряв интерес. Он учуял в них что-то знакомое — таких же изломанных хищников, каким был сам. Зверей, которых уже не испугать, не разозлить, потому что в них не осталось ничего, кроме инстинкта и выученных движений. Он развернулся, его могучая шкура колыхнулась, и он зашагал прочь, растворяясь в белой мгле, как мираж. Полина вытянулась вперед, забыв о холоде, о ледяных иглах, впивающихся в кожу. Она сделала шаг — к нему, к зверю, к чему-то настоящему. Но было уже поздно. Огромная фигура растворилась в метели, оставив после себя привкус горечи на корне языка. Потерю. Не памяти. Не имени. Чего-то, чего у неё не было, но что вдруг стало важно. И вот они вновь остались. Только снег. Только ветер. И пустота, которая теперь горела внутри. Солдат схватил её за пояс, резко притянув к себе. Бионические пальцы сжали её форму и кожу под ней, отчего стало больно, но не так больно, как в промерзшей душе. — Ты что делаешь? — Его голос, в нём скрывалась сама метель, сама зима, он въедался в неё, жестоко и постепенно. — Нам нужно идти, они не любят, когда опаздывают.

***

Холодный свет ламп дрожал над головой, отбрасывая резкие тени на стены. Полина сидела на кушетке, её тело — почти обнажённое, если не считать узкие шорты, впивающиеся в бедра, — казалось чужеродным в этой белой комнате. Кожа, покрытая тонкой сетью мурашек, дышала прохладой, но внутри всё ещё пылал адреналин. Медсёстры копошились вокруг, их руки — быстрые, безжалостные — рылись в ране на её бедре. Осколки дерева, пропитанные кровью, падали в металлический лоток с тихим стуком. Полина не моргнула, даже когда пальцы в перчатках полезли глубже, выковыривая кусочки ткани от штанов. — Держись, — пробормотала одна из медсестёр, но это было не сочувствие. Протокол. Спирт обжёг, ледяной и резкий. Иглы швов впивались в плоть, нити тянулись, как паутина, затягивая рану. Полина сжала край кушетки, но звука не издала. Её взгляд упёрся в стену — в трещину на кафеле, в пятно ржавчины под раковиной. Всё, что угодно, лишь бы не видеть их лиц. — Как первое задание? Голос Золы прозвучал слишком громко, слишком близко. Он стоял рядом с Солдатом, скрестив руки, его очки блестели, отражая свет. Солдат молчал. Но его глаза — живые, вопреки всему, — скользили по Полине. Изучали. Родинки на её плече, будто рассыпанный песок. Тонкий шрам под ключицей — белый, как память, которую нельзя стереть. Грудь, поднимающаяся в такт дыханию — слишком ровному, слишком спокойному для того, что с ней делали. Она была пустой. Но Солдат видел то, чего не замечали другие. Как её пальцы чуть сильнее впились в край кушетки, когда игла прошла через кожу. Как зрачки сузились на долю секунды, когда нить дёрнули. Как её сердце — он видел его удары под тонкой кожей — вдруг застучало быстрее. Несмотря на всё — она чувствовала. Зола склонил голову, поймав направление взгляда Солдата. Его губы растянулись в ухмылке, обнажая желтоватые зубы. — Солдат, мне нужен отчёт по ней. Голос скрипучий, крысиный. Солдат медленно перевёл взгляд на него, но не ответил сразу. Его пальцы слегка сжались — металлические суставы тихо щёлкнули. — Функционирует в рамках параметров, — наконец произнёс он, опуская глаза на пол, туда, где скопилась лужа её крови. Голос глухой, лишённый интонаций. — Реакции замедлены, но эффективность не снижена. Получив ответ, Зола медленно направился к Полине, его ботинки гулко стучали по кафельному полу. Медсёстры уже закончили — их белые халаты мелькнули в дверном проёме, оставив после себя лишь запах антисептика и лёгкий звон инструментов в металлическом лотке. Полина сидела на краю кушетки, её пальцы впились в холодный край. Повязка на бедре была слишком тугой — она чувствовала, как кровь пульсирует под ней, как нитки впиваются в свежую плоть. Но это было хорошо. Боль означала, что организм работает. Что она ещё жива. Её глаза, пустые и бездонные, были прикованы к белой стене перед ней. Совершенно белой. Без изъянов. Как её сознание после. — Кто были эти люди? — Голос сорвался с губ неожиданно, даже для неё самой. Он звучал хрипло. Она повернула голову, встречая взгляд Золы. Её тело — обнажённое, покрытое тонкой сетью мурашек — не вызывало в ней ни стыда, ни смущения. Тело было просто данностью. Как нож. Как пистолет. Как оружие. — Они знали моё имя. — Ты слышала голоса, Полина? — он наклонился, запах лекарств и чего-то химического окутал её. — Видела то, чего не было? Пальцы Полины впились в собственные ладони так, что под ногтями выступила белизна, а в висках застучало — глухо, будто кто-то бил кулаком по запертой двери изнутри. — Я… Голос сорвался, превратившись в хрип. Перед глазами вспыхнуло, как фотография, проявленная в проявителе: женщина в кресле-качалке. Лицо размыто, но глаза — широкие, остекленевшие от ужаса — смотрели прямо в душу. Губы шевелились, беззвучно вытягивая три слога: — По-ли-на… Её имя. Единственное, что у неё осталось. — Они умерли, — голос Золы разрезал воспоминание, как скальпель мясо. Холодный. Клинически точный. — Ты сделала всё правильно. Полину передёрнуло. Правильно. Это слово обожгло, как кислота. Она правильно отняла жизни. Правильно отобрала последний вздох ребёнка, который мог стать кем угодно — врачом, художником, просто человеком. Правильно стёрла чужие мечты, потому что у неё не было своих. Она завидовала им. Мёртвым. Потому что они хотя бы знали, что умирают людьми. Девушка прикрыла глаза, но тьма за веками не принесла облегчения. Выжженная пустота внутри обрастала кровавыми наростами: обрывки лиц, руки, хватающие её за плечи, шепчущие: «Почему ты?» Ветер, мечущийся меж осколков стёртых лиц, превращался в голоса — то ли память, то ли галлюцинация. Хотелось залезть в собственную голову, как медсёстры залезали ей в открытую рану на бедре — пальцами, без анестезии, выковыривая осколки. Найти там хоть что-то, что докажет: она живая. Ведь если те люди теперь — просто трупы без мыслей, чувств, желаний… значит, и она тоже. Стеклянные ампулы позвякивали на металлическом подносе, будто ледяные капли, падающие в бездну. Каждый звон отдавался в висках Полины глухим эхом, будто напоминая: «ты здесь не по своей воле». Она сидела на холодном кушетке, ощущая, как металлический край впивается в голую кожу бёдер, но не шевельнулась — даже эта мелкая боль казалась чем-то настоящим, своим, в отличие от всего остального. Полина следила за движениями рук Золы — его пальцы, узловатые и бледные, перебирали флаконы с методичной точностью хирурга, раскладывающего инструменты перед вскрытием. Каждый флакон, каждый шприц — перезагрузит личность, вновь распотрошит её мозг оставляя ни с чем. Это были не лекарства. Инструменты. Она позволила себе на мгновение расслабиться — плечи опустились, спина слегка сгорбилась. Маленькая слабость. Маленькая победа над тем, чем они хотели её сделать. Но даже в этом была ложь. Потому что если бы она действительно сопротивлялась, то давно бы уже… — Знаешь, почему ты помнишь своё имя? — Голос Золы прозвучал почти ласково, и это было страшнее, чем его обычная язвительность. Он повернулся к ней, зажав между пальцами шприц с мутноватым раствором. Жидкость внутри переливалась, как ртуть — тяжёлая, ядовитая, живая. — Мы ведь выбирали из породистых. Он сделал шаг ближе, и свет лампы отразился в его очках, скрыв глаза за двумя белесыми бликами. Слепые, мёртвые пятна. Руку обжёг спирт, его запах въелся в это пространство, в стены, в неё саму, в повязку на бедре, доказывая, что она — часть этой системы. Часть их механизма. — Самые лучшие должны выйти во главу. В дикой природе выживает сильнейший щенок. — Его губы растянулись в улыбке, в оскале. — Ты была идеальной. Выросла в очень красивую… породистую девочку. Последние слова он произнёс с ласковым отвращением, будто гладил её по голове и тут же готов был ударить. Полина моргнула. Её не считали за человека. Её считали за собаку. За натасканную. За послушную. И самое страшное — она знала, что это правда. Потому что когда Зола протянул руку, её пальцы сами сжались в слабом подражании кулаку, а потом — расслабились, покорно раскрывая ладонь. Как хорошая собака. Как та, что помнит команды, даже если не помнит, кто их вбил ей в голову. — Будешь послушной — будешь получать награду. Полина нахмурилась. — Будешь плохо себя вести… — Он ввёл иглу, и холодный раствор влился в вену. — …тебя усыпят. Лекарство обожгло, но боли не было — только холод, растекающийся по жилам, как яд. Как чья-то чужая воля, проникающая в каждую клетку. — Вот и всё. Можешь одеваться. Он отвернулся, будто потеряв к ней интерес, и Полина впервые за долгое время ощутила что-то. Не страх. Не ярость. Стыд. Стыд за то, что её рука сама потянулась к нему. За то, что она знала — в следующий раз сделает то же самое. И за то, что где-то в глубине, под слоями пустоты и выжженной памяти, ей нравилось, когда он называл её породистой. Потому что это было хоть какое-то доказательство того, что она вообще имела каплю ценности. Полина сорвалась с кушетки, как ошпаренная. Белая кофта и штаны — её вторая кожа, привычная, безликая, как и она сама. Ткань прилипла к телу, ещё влажному от холодного пота. Ботинки она схватила на ходу, даже не зашнуровав, лишь бы быстрее исчезнуть. Двери. Коридоры. Повороты. Она шла, не разбирая пути, пока в висках не застучало. От себя. От мыслей. От осознания. Оранжерея. Заброшенный угол с пожелтевшими пальмами, где даже воздух казался другим — тяжёлым, спёртым, но настоящим. Полина рухнула на землю, в груду пожухлых листьев, которые шелестели под ней, как последние свидетели чего-то живого. Дрожащими руками она натягивала ботинки на босые ноги. Пальцы не слушались, шнурки путались. Как и мысли. Оставив попытку завязать шнурки, Полина раздражённо рыкнула. Голова гудела, словно в ней билось роем что-то живое. Она не знала ничего. Ни себя. Ни этого места. Но почему-то понимала — это всё, что у неё есть, и пустота вместо прошлого. И этот угол. Губы горели, а сердце заходилось от отчаянного и болезненного осознания того, что она даже не понимает, почему так. Полина прижала ладони к лицу. Дышала. Просто дышала. Он пришёл за ней непривычным — без брони, без бесконечных ремней и застёжек. Просто облегающая кофта с одним пустым рукавом, откуда выступала холодная сталь бионической руки. Металл поблёскивал в искусственном свете оранжереи, будто живой — слишком резкий, слишком чужой среди этой полумёртвой зелени. Полина подняла взгляд и поморщилась. Он выглядел не на своём месте — этот человек-метель, это оружие изо льда и стали. Его стихия была в скрипе снега под сапогами, в завывании ветра между высоток, а не среди этих жухлых пальм и запаха прелой земли. — Тренировка, — его голос прозвучал ровно, без интонаций. Он скрестил руки на груди, оперся о косяк — древесина жалобно застонала под его весом. — Мы же только вернулись… — Полина прикрыла глаза. Голова всё ещё гудела, мышцы ныли от усталости, а в бедре стреляла боль от зашитой раны. Солдат не ответил. Просто стоял и ждал. Его молчание было тяжелее любого приказа. Полина вздохнула и поднялась, отряхивая с брюк пожухлые листья. Они прилипли к ткани — жёлтые, мёртвые, как обрывки её воспоминаний. Он не обернулся. Не нужно. Они оба знали — у неё нет выбора. Если откажется, он поволочит её за собой за шкирку. Поэтому она тихо шла за ним — как тень.

***

Хруст. Полина снова растянулась на матах, уже в который раз за эту бесконечную, изматывающую тренировку. Её тело горело, мышцы дрожали от перенапряжения, но боль была успокаивающей. Тёмные волосы, вырвавшиеся из хвоста, растрепались вокруг головы, как венец из чёрных змей, цепляясь за потное лицо. Она фыркнула, раздражённо сдувая прядь с губ, и попыталась подняться — Удар в бок. Точный, расчётливый пинок тяжёлых ботинок под ребро отправил её кубарем по синему мату, пока спина не врезалась в стену. Воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном, грудь вспыхнула огнём. Она прикусила язык — резкий, металлический вкус крови тут же заполнил рот, тёплый и знакомый. — Ты не следишь за ногами, — голос Солдата звучал ровно, будто он комментировал погоду, а не бил её снова и снова. Полина скривила губы, обнажив сжатые зубы, между которыми сочилась алая нить. Кровь капала на мат, расплываясь тёмными пятнами. — Может, потому что ты бьёшь не по ногам, а по рёбрам? — выдохнула она, с трудом поднимаясь. Ладонь дрожала, когда она стирала пот со лба, оставляя на коже липкие следы. Ноги подкашивались, но она заставила их держать вес, вцепившись пальцами в бетонную стену, словно боялась, что земля уйдёт из-под ног. В углу зала зеркальная стена отражала их двоих — его, неподвижного, словно высеченного из камня, и её — скомканную, с вздымающейся грудью, с глазами, в которых плескалась смесь ярости и страха. Контраст. Он был массивнее, сильнее, быстрее. Его бионическая рука сжималась в кулак с тихим шипением гидравлики, а живая — казалась не менее опасной. «Он мог бы сломать меня одним движением. Если бы захотел.» Неприятные мысли закопошились меж рёбер, сжимая грудную клетку, заставляя дышать чаще, мелко, как загнанному зверю. Паника накрывала с головой, холодными волнами, смывая остатки концентрации. Она не помнила, кто она. Не помнила, как здесь оказалась. Но каждый удар, каждый синяк, каждый хруст суставов напоминал: она — оружие. И оружие не имеет права на слабость. Солдат сделал шаг вперёд. Бионика зашипела, приводы напряглись. — Продолжаем. Полина резко выпрямилась, приняв стойку. Кулаки сжаты, спина напряжена, в уголках губ — капелька крови. — Опять будешь бить? — спросила она. Голос дрогнул, но отступать было некуда, он догонит, схватит, сломает одной рукой. — Буду. Пока не научишься бить в ответ. Удар. Он бил точно и быстро. Его бионические пальцы хватали её запястья, выкручивая суставы до хруста, а живая рука оставляла на коже синяки — фиолетовые, зловещие. Полина дёргалась вперёд, стараясь поддеть его ногой, но ничего не получалось. Живой рукой он ударял по той руке, которую держал бионикой. Щелчок. Боль пронзила локоть, и она вскрикнула, отпрянув назад. Спина ударилась о зеркало, холодное, как лезвие. Волосы прилипли к лицу, смешиваясь с потом и кровью. — Ты должна следить за тем, что делаешь. — Его голос был спокоен, но в нём сквозило раздражение. — Бездумно бить в пустоту — бессмысленная трата энергии. Ты — охотничья. Ты должна догнать и убить. Он стоял в двух шагах, его кожа блестела от пота, но дыхание оставалось ровным. Он не устал. Просто жар зала давил на его терморегуляцию, заставляя тело работать на пределе. — Не напрягай мышцы. Иначе движения становятся деревянными. А ещё так можно легко порвать связки, в длительном бою это будет мешать. И тут Полина просто скатилась вниз по зеркалу и села на маты, опустив голову. Пусть хоть забьёт её тут ногами до смерти — она больше не встанет. Потому что это бессмысленно. Пока здесь был он, не дающий ей ни единого шанса, ни единой возможности ответить, все её попытки были лишь игрой в одни ворота. С другой стороны, он и не был обязан. Но на толику секунды Полине захотелось, чтобы он поддался. Чтобы когда-нибудь, хоть раз, она смогла ударить его по-настоящему. Чтобы он просто отпустил её из этого ада. Солдат скривился. Такой жест с её стороны в этих стенах не прощался. Она слабая, тонкая, как соломинка, которую можно сломать и выкинуть. Но её тут держали, а значит, она кому-то нужна была. Солдат огляделся. Его взгляд скользнул по стенам, по матам, по её сжавшейся фигуре — и остановился на жестяных шкафах в углу. Он шагнул к ним, дверцы открылись с мерзким скрипом. Внутри — куча женских вещей: спортивные костюмы, обувь, даже какие-то ленты. Он что-то достал и резко швырнул в неё. Предмет врезался в плечо, заставив вздрогнуть. — Пуанты? — Полина растерянно уставилась на лёгкие балетные туфли, лежащие перед ней. Розовый атлас, потёртые носки, ленты для обвязки. Она взяла их в руки, пальцы скользнули по гладкой поверхности, и вдруг — вспышка. Тонкие руки, держащие её за талию. Зеркала. Музыка. Чужие голоса, смеющиеся где-то далеко. И тут же — пустота. Она подняла глаза на Солдата. Тот стоял и внимательно изучал её сверху вниз. Казалось, в ледяных глазах была такая же абсолютная пустота, как и у неё. Но вот в них блеснуло что-то, напоминающее раздражение. — Вас тренировали балету. Его голос был ровным, но в нём проскользнуло что-то, что заставило её напрячься. — Твоё тело лёгкое. Ты высокая. Танец — та же битва, только под музыку. Он потёр переносицу, и в этом жесте было что-то человеческое — усталое. — Тебе надо научиться драться. Потому что пихать будут на задания, где множество таких же агентов, как ты. Натренированных. Да ты убежишь от десятка человек, но не от сотни. И тогда бить будут больно. Полина сжала пуанты в руках, чувствуя, как атлас приятно холодит кожу. — Тебя приставили ко мне, чтобы ты училась. Но я не смогу делать это вечно. Его голос стал тише, почти предостерегающим. — Нас могут стереть в порошок раньше, чем ты научишься уклоняться. А значит — будешь драться, пока тело не запомнит. Пуанты, вопреки ожиданиям, оказались удобнее тяжёлых ботинок. Ленты, туго обвивающие лодыжки, стали продолжением тела — вторыми сухожилиями, жёсткими, но не сковывающими. Полина размяла занывшие суставы, и ноги, привыкшие к грубому давлению, вдруг обрели лёгкость, будто с них сняли невидимые оковы. — Вспомни, как держать корпус. Голос Солдата прозвучал сзади, и прежде чем она успела среагировать, его руки легли на её талию. Большие пальцы впились в позвоночник, заставляя выпрямиться с почти болезненной точностью. Движение обожгло — но не болью. Сквозь ткань кофты его прикосновение было горячим, слишком человеческим для того, кто обычно касался её только кулаками или холодной бионикой. Полина выпрямилась — не потому, что он приказал, и не потому, что тело вспомнило балетную выправку. А потому, что он дотронулся — и не ударил. — Начинаем. Его руки исчезли так же внезапно, как появились. Полина развернулась, и в тот же миг воздух перед лицом сгустился — она уже чувствовала приближение удара, ещё до того, как его металлическая рука взметнулась в сторону её виска. Но теперь она не замерла. Она отскочила, и кулак Солдата пронёсся в сантиметре от её кожи, рассекая пустоту с пугающей скоростью. — Увернувшись — бей первой. — Его голос звучал ровно, но в нём проскользнуло что-то новое. — Иначе противник подсечёт. Полина не стала ждать второго удара. Она скользнула под его руку, как тень, используя его же инерцию против него. Её удар в колено был точен, но он даже не дрогнул — его мышцы, накачанные годами тренировок, а может, и чем-то ещё, просто не среагировали на такую слабую атаку. Но это и не было главным. Пока он думал — эти драгоценные полсекунды, когда даже машина замедляется на повороте — её кулак уже летел в его скулу. Костяшки врезались в кость, и Солдат отшатнулся, сделав первый за сегодня неконтролируемый шаг назад. Но его голубые глаза — холодные, бездонные — уже искали её. А её не было там, где она только что стояла. Она уже за спиной. — Предсказуемо. Его голос звучал почти насмешливо. Он уже уворачивался, когда её нога взметнулась к его рёбрам. Подсечка была молниеносной — и Полина вновь рухнула на маты, но на этот раз не с глухим стуком, а с мягким перекатом, будто падающий лист. — Но лучше. Он видел, как она лихорадочно хватала воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Видел, как дрожь пробегала по её телу — не от страха, а от полного истощения. Сутки без сна. Сутки без передышки. Её движения стали замедленными, реакция — затуманенной. «Она уже на грани.» — Можешь быть свободна. — Голос его звучал ровно, но в нём не было привычной стальной твердости. — Я приду за тобой в следующий раз. Он развернулся и пошёл к выходу, тяжёлые ботинки глухо стучали по полу. Но на пороге остановился. Обернулся. Полина лежала на матах, сжавшись в комок. Её пальцы впились в собственные плечи, будто пытаясь удержать себя от распада. Глаза были закрыты, губы шевелились, беззвучно шепча что-то, что не должен был слышать никто. Может быть, молитву. Может быть, проклятие. В его груди сжалось. Тяжело. Глухо. По-человечески. «Не для тебя это место.» Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. А она так и осталась лежать в пустоте, всё ещё шепча в никуда.