Русская Гончая и Зимний Солдат

Полина сидит за столом, пальцы сжаты так, что суставы побелели. Тонкая папка, переданная ей, оказалась жалкой пародией на биографию. В ней — один листок бумаги. Сухие строчки, выхолощенные факты, ничего личного: «Полина Г. (код: «Русская Гончая»). Сирота. Год рождения — неизвестен. Подготовка: тактическая разведка, ликвидация, допрос. Психофизическая устойчивость: высокая. Пригодна для миссий особого риска.» Прозвище резануло, как лезвие. Она не помнила, чтобы ее так называли. Не помнила, чтобы вообще кто-то называл ее по имени. Всё. Ни семьи. Ни воспоминаний. Девушка сгибается пополам, пальцы судорожно впились в кофту над сердцем, но наткнулись лишь на жесткий выступ металлической звезды. Острая грань вонзилась в ладонь, но даже это не помогло. Мозг, привыкший к стерильной тишине, вдруг взорвался от перегрузки. Слишком много информации. Слишком много ничего. Подбородок предательски дрожал, когда она опускала лоб на холодную поверхность стола. Хотелось удариться об него — раз, другой, — чтобы боль пробила эту оцепеневшую плоть, вернула хоть каплю ощущений. Встать к сожалению пришлось, оторвать себя от стола, разогнуться, окунуться в жизнь других людей, там где ее никогда не было. Позвоночник разогнулся с неприятных хрустом, встал слишком прямо и непривычно. Разве раньше она не вчено сутулилась? Девушка зацепила пальцами легкую папку и ушла из столовой оставив вместо себя лишь нетронутый кофе — черный, остывший, с мутной пенкой на поверхности. Как ее воспоминания. Полина петляла по бесконечным коридорам базы и время вокруг нее текло густой смолой — медленное, удушающее, но лишь для других. Она же скользила между людьми легко, как тень: бесшумная, неосязаемая, не оставляющая следов. За очередным поворотом ее ждало лишь печальное ничего — пустой коридор, глухие стены, отсутствие даже намека на ориентиры. «Это… нервирует» Мелькнуло в голове, и девушка неожиданно для себя опустилась на корточки, прижимая папку к груди. Бумага хрустнула под пальцами. «Зачем он дал мне это?» Отправить папку в первый попавшийся мусорный бак и уйти — казалось самым логичным решением. Но что, если это проверка? Попытка вывести ее из себя? — Привет, ты потерялась? Голос заставил вздрогнуть. Выдернутая из своих мыслей она подняла голову и увидела что перед ней стоял молодой человек — блондин с незнакомым, но почему-то смутно тревожащим лицом. На секунду в сознании мелькнул какой-то образ зала, но это воспоминание тут же рассыпалось в прах. «Нет. Ничего.» — Полли? — он наклонился, изучая ее лицо, и брови его поползли вверх от удивления. Полина молча поднялась, намереваясь просто уйти. Но он шагнул следом, ловя ее за локоть. Ошибка. Она развернулась резко, и в карих глазах вспыхнуло что-то острое и ядовитое — не просто раздражение, а настоящая, кипящая ненависть. Все ее инстинкты прорывались наружу, надо ударить так чтобы человек вообще больше не смог никого хватать, особенно ее. Мужчина тут же поднял руки в умиротворяющем жесте, отпуская девушку, темный комок сдавливающий грудь так же исчез как и легкое прикосновения оставив после себя горечь на корне языка. — Прости, я… ошибся. «Ложь.» Он не ошибся. Он узнал ее. И самое странное — она осталась. Самая хрупкая. Та, что вечно спотыкалась, падала, не успевала. Только теперь она полноценный агент, дрессированная и с полным отсутствием души, даже если вспомнит их слишком долго путали, она не узнает его среди таких же одинаковых людей на базе. — Может, я смогу тебя проводить? — Мне нужно на пятый этаж, — ответила она монотонно, но пальцы незаметно сжали папку так, что костяшки побелели. Он замер, и в его глазах промелькнуло что-то чужое — понимание? Жалость? — Пятый этаж? — голос его стал тише. — Тогда тебе… налево. Лифт в конце коридора. Полина лишь кивнула и направилась в другую сторону. Интерес к мужчине исчез так же быстро, как и мимолетный образ в голове. Разрастающаяся пустота в сознании безжалостно поглощала любые проблески воспоминаний. Она отчаянно хотела что-то — что угодно — вспомнить, чтобы ощутить себя хотя бы отблеском человека. И впервые за все это время стерильная чистота ее разума начала вызывать дикий ужас. Поднявшись на пятый этаж, она без колебаний направилась к массивной двери в конце коридора — невозможно было ошибиться, где ее ждут. Кабинет заливался неестественно ярким искусственным светом, нарочито «солнечным» для этого подземного бункера. Лучи преломлялись в гранях хрустального стакана, стоящего на столе, где на дне плескалась пунцовая жидкость. И вдруг — прорыв. Полина почувствовала на языке терпкую кислинку, хотя рта не открывала. Воспоминание о вкусе — смутное, искаженное, но настоящее — вспыхнуло в сознании. Это вызвало в ней дикий, почти детский восторг. Она все еще способна помнить. — Полина, как ты себя чувствуешь? — Голос вернул ее в реальность. Кабинет был полон людей, но все они казались размытыми пятнами, не вписывающимися в замедлившийся ход времени. С каждой секундой реальность становилась все более вязкой, тягучей. — Меня зовут Вольфганг фон Штрукер, я руководитель этой базы. Мужчина продолжил, его голос звучал как сквозь вату. Полина сфокусировалась на его лице, пытаясь ухватиться за эту точку опоры. Но чем дольше она смотрела, тем больше черты расплывались, превращаясь в безликую маску. Только стакан с жидкостью оставался четким, манящим, почти гипнотическим. — Я… — Ее собственный голос показался чужим. Рука непроизвольно потянулась к стакану, но замерла в сантиметре от поверхности. Что-то внутри кричало, что это ловушка, последний тест. Но другая часть отчаянно жаждала снова ощутить тот вкус — вкус, который доказывал, что она еще жива. — Я в порядке. Она резко одёрнула руку и перевела взгляд в угол комнаты, где в тени стоял тот самый мужчина с металлической конечностью. Его пронзительный взгляд буквально прожигал ей лицо, будто пытаясь разглядеть что-то сквозь её пустую оболочку. Полина наклонила голову, молча вопрошая его приподнятыми бровями. Где-то в глубине сознания всплыло воспоминание — как он бросил её в столовой, оставив одну. Но винить его было бессмысленно — вся эта база представляла собой настолько извращённую реальность, что любое поведение и решение здесь казались нормой. Её карие глаза, всё ещё лишённые всякого выражения, наконец оторвались от Солдата, когда фон Штрукер продолжил: — Арним Зола, вы уверены, что она вообще способна на выполнение заданий сейчас? — Его голос звучал скептически, пока он наблюдал, как зрачки Полины периодически расширяются, как её губы непроизвольно сжимаются, а пальцы дрожат над злополучным бокалом с простым вином. Зола, раздражённый сомнениями в своём творении, резко засунул руки в карманы халата. — Не вам судить о моих 'мышках', господин фон Штрукер, — он нарочито поморщился, подчёркивая своё превосходство. — Показатели Полины идеальны. Эта заторможенность — временный побочный эффект. Её стирали впервые, да ещё и в бессознательном состоянии. Его очки блеснули, когда он резко шагнул к Полине. Холодные пальцы обхватили её руку, изучая каждый сустав, каждую мышцу. Девушка оставалась безучастной, пока он не сжал предплечье с внезапной силой — острая боль пронзила виски. Невольный вскрик вырвался из её губ, когда она дёрнулась назад. В этот момент она поняла — боль оставалась единственным ощущением, которое ещё могло пробиться сквозь туман в её сознании. Зола, удовлетворённый реакцией, отпустил её. — Если понадобится, Зимний Солдат дотащит её до границы на собственной спине, — заявил он, бросая взгляд на молчаливую фигуру в углу. — А я её подлатаю. Туман скоро рассеется, и она снова будет в строю. Полина медленно потирала онемевшую руку, впервые за день ощущая что-то кроме пустоты. Боль была неприятной… но такой живой. И в глубине карих глаз что-то едва уловимо дрогнуло. Вольфганг холодно наблюдал за её реакциями, словно изучал подопытное животное. Боль, стирание памяти — всё это были проверенные методы ГИДРЫ, девочка оказалась идеальным объектом. В её пустых глазах не было даже отблеска сопротивления — только животная реакция на боль, последний оплот её человечности. — Оденьте её. Выдвигаетесь на рассвете, Зимний Солдат. — Генерал махнул рукой, демонстрируя полную потерю интереса к дрожащей фигуре. Солдат резко выпрямился по стойке «смирно», его металлическая рука чётко прижалась к шву брюк. В последний раз его взгляд скользнул по Полине — теперь её вели под руки двое санитаров в белых халатах. Она еле еле передвигала ноги постоянно шоркая.

***

Полина замерла на пороге, словно ударилась о невидимую стену. Воздух обжег легкие — слишком резкий, слишком живой. Солнце, ослепительно белое, резануло по глазам, заставив её зажмуриться. Снег. Он искрился, как миллионы алмазных осколков, рассыпанных под ногами. Каждый кристалл отражал свет, превращая землю в колючее зеркало. Она отшатнулась, спина ударилась о металлическую дверь "бункера". Тело взбунтовалось — мышцы свело от непривычного простора, от этого невыносимого простора, где не было стен, потолка, где небо давило своей бесконечностью. Их база скрывалась под недрами земли посреди огромного леса, вход замаскирован под небольшой холм. Зимний Солдат уже шагал вперед, не оглядываясь. Его следы — глубокие, четкие — проваливались в снег, будто земля боялась его не удержать. Полина сжала кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль. Знакомая. Надежная. Она сделала шаг. Холод впился в кожу, просочился сквозь тонкую ткань формы. Воздух был сладковато-горьким, как лекарство, от которого тошнит. Где-то вдали каркала ворона, звук разлетелся эхом между стволами. — Ты задерживаешь нас, — голос Солдата донесся сквозь ветер, он все-таки остановился чтобы посмотреть где она, сделала всего шаг пока он двадцать и это раздражало, она не должна быть здесь, она должна быть там внизу продолжая быть экспериментом который не выпускают из стен. Она не ответила. Вместо этого вдохнула снова — глубже, резче. Легкие вспыхнули от мороза, и она закашлялась, согнувшись пополам. Слезы выступили на глазах, но она тут же их смахнула — слабость здесь не прощали. Лес. Он не молчал. Снег хрустел под ногами, ветки скрипели, цепляясь за рукава. Где-то в чащобе трещала промерзшая кора, будто деревья шептались за их спинами. Полина останавливалась у каждого странного следа, каждой заиндевевшей ветки — мир был слишком детализированным, слишком настоящим, и она не могла не трогать, не проверять. Лес стоял в ледяном оцепенении, каждый звук приглушён толщей снега. Зимний Солдат не оборачивался, но его плечи напряглись — не от усталости, а от раздражающего присутствия. Полина шла за ним, как тень, но в отличие от тени — останавливалась. Она всё рассматривала. Трещину в замёрзшей земле. Сломанную ветку, торчащую из сугроба. Следы зверя, уже запорошенные снегом. Пять секунд. Десять. Для него — вечность. Её любопытство было отвратительным. Она была пустой. Не в смысле глупости — нет. Её голова была стерильно чиста, как операционный стол. Как его собственная — после очередного стирания. Но если его очищали насильно, то ее ломали в бессознательном состоянии и она ничего не понимала. От чего жизнь для нее все еще была интересна. На секунду он представил ее на дне какого нибудь оврага. Ее переломанные конечности разбросаны в нелепых позах, ее позвоночник надломленный протыкал легкие и она хрипит и снег под ее головой алеет от брызг крови которые взрываются с ее губ алыми пузырями. Солдат крепче перехватил оружие идя вперед, он был на голову выше Полины, он мог просто ее толкнуть, она бы споткнулась о бесконечное количество препятствий которые она удивительным образом находила. Упала бы плашмя, да так что грудина бы проломилась как тонкая корка покрывающая снег, он бы с легкостью убил бы ее одним точным ударом ноги в позвоночник, там где он переходит в шею. Он бы убил ее не задумываясь оставил бы ее тело в этом глухом морозном лесу пока снег утаскивает ее жизнь вместе с ветром. Он практически толкнул ее, но она словно почувствовав ускорилась, ловко перепрыгивая упавшее дерево, поднимая ворох снега в воздух. Он раздраженно сжал челюсть. Он обязательно толкнет ее, на обратном пути, скажет что девчонка проявила себя максимально отвратительно и он не стал прилагать усилий чтобы ее спасти. Воспоминание сотрут — он ее не вспомнит. Полина обернулась через плечо — медленно, как будто её шея была сделана изо льда. Её глаза, пустые и карие, как высохшая земля, встретились с его взглядом. И в них не было ни страха, ни ненависти, ни даже любопытства. Только зияющая тоска. Он помнил. Он был для неё ничем. Не угрозой. Не человеком. Абсолютным нулём. Все его фантазии о её смерти рассыпались в прах. Он представлял, как ломает её кости, как давит её горло под ботинком, как оставляет её истекать на снегу — но теперь, под этим взглядом, эти мысли казались жалкими. Бессмысленными. Как если бы он злился на камень. На тень. На пустое место. Он жил, потому что ему позволяли помнить. Она жила, потому что у неё эти воспоминания забрали. Солдат прошёл мимо, нарочито задев её плечом, и выдохнул сквозь зубы — звук, похожий на шипение раскалённого металла в снегу. Она дёрнулась — не от страха, а потому что теперь её кожа жаждала боли, как сухая земля жаждет воды. Он шёл дальше, больше не воображая, как ломает её кости, как алая пена выплёскивается из её рта на тающий снег. Эти мысли больше не грели. Полина шла молча. Ровно. Она не хотела видеть его взгляд — холодный, как лезвие, пустой, как эхо в промёрзшем ущелье. У неё была своя пустота, и ей не нужна была его. Она двигалась, как тень, скользя взглядом по искрящимся холмам снега, по чёрным ветвям, пронзающим небо. Больше ничего не существовало. Нога провалилась в бурелом. Острые края мёртвого дерева впились в бедро, сковывая мышцы ледяными иглами. Полина дёрнулась, замерла на секунду — прислушалась к себе. Устала. Они шли уже шестой час. Она даже не заметила, как солнце разлилось по лесу кровавым сиропом, превращая стволы в обугленные столбы, а снег — в пепел. Казалось, они бредут сквозь пожар, но воздух оставался колючим, обжигающим лёгкие. Она осторожно высвободила ногу — движение точное, почти механическое. Кровь проступила сквозь ткань, тёплая и липкая, контрастируя с морозным воздухом. Капля упала на снег, ярко-алая, как вспышка в монохромном мире. Мужчина впереди остановился. Не обернулся. Просто стоял, спиной к ней — неподвижный, как скала, как надгробие без надписи. Молчаливый свидетель её боли. А она прошла мимо него, не замедляя шага. Не сгорбилась. Не показала, что рана жжёт. За ней оставались капли крови, ложащиеся на снег ровной цепочкой — словно отметины на карте, ведущей в никуда. В этом лесу она была подбитой ланью, убегающей от смерти в который раз. Не зная, зачем бежит. Не помня, от чего. А он шёл следом. Втаптывал её алые капли в снег — медленно, методично, будто стирая следы. Не догоняя. Не отставая. Просто шёл. Теперь он был как тень, как приговор, как нечто неотвратимое. Они шли молча. Рана затянулась ледяной коркой, но девушка все равно прихрамывала — каждый шаг отдавался тупой болью в бедре, будто в мышцах застряли осколки того самого бурелома. Полина механически поправляла ремни с ножами, несгибаемые пальцы скользили по холодным пряжкам не чувствуя. Отчаянно сжала кулаки — кровь не шла к пальцам, они белели, как трупные. Его рука блеснула в лунном свете. Бионические пальцы легко перебирали снаряжение, не ведая холода. Она поймала себя на мысли — завидовала. Не силе, не выносливости. А этой простой, животной способности не чувствовать. Поселение возникло внезапно, как мираж. Деревянные дома, укутанные снегом словно ватой, казались игрушечными. В дворах стояли ёлки — яблоки и апельсины на ветвях сверкали, как драгоценности. Воздух был пропитан ароматом корицы и горячего воска — запахами, которых Полина не помнила, но тело узнало. Солдат неожиданно взял её за бедра поднимая на свое плечо. Подхватил, как пустой рюкзак, и спустившись по крутому отступу поставил на землю. На мгновение она почувствовала тепло его дыхания на шее — и тут она отстранилась обожжена этими действиями. Они прижались к стене дома, за высоким забором. В окне плыл золотой свет. Женщина в кресле-качалке, ритмичное поскрипывание дерева. Двое детей — рот один из них открыт в немом восторге. Мужчина подошёл, седина в его висках как иней на окне. Положил руку на плечо женщины — простое движение, но от него в груди Полины что-то сжалось. Солдат стоял неподвижно, застывший как ледяная статуя, но в его глазах мерцало что-то чужое — будто сквозь трещины во льду пробивался тусклый свет. А в её груди разрывалась боль. Не острая, не жгучая — тянущая, как старая рана, как рубец на давно забытой памяти. Мозг взрывался немыми вопросами, тело тянулось к этой картине — к теплу, к смеху, к чему-то, что должно было принадлежать ей. Она не помнила. Но ненавидела. Ненавидела за то, что не могла вспомнить. Солдат исчез из её поля зрения — бесшумно, как тень. Она потянулась за ним, инстинктивно, словно боялась, что если потеряет его из виду — исчезнет сама. Они проскользнули на второй этаж через приоткрытое окно, бесшумные, неосязаемые, как зимний ветер. Полина не понимала, что они ищут. Но мужчина уже действовал — механически, без колебаний. Доставал папки, складывал их в её рюкзак, пальцы бионической руки щелкали застёжками с пугающей точностью. А она стояла перед комодом, пальцы впились в щель под крышкой. Приподняла — и мир сузился до стопки писем. Пожелтевшая бумага. Размашистый почерк. Конверты с потускневшими марками. Что-то внутри дрогнуло. Она не знала этих слов. Но её руки запомнили, как держать письмо. Полина вытягивает открытку из стопки, зацепила ее своими выцветшими красками:

Для Полины.

Моя милая голубка, с 21 летием тебя. Приглашаю тебя на свою помолвку через месяц.

— 23.10.1947 Б.

— Всё. — Солдат застегивает рюкзак с металлическим звоном и закрывает крышку комода перед этим выхватив открытку из тонких пальцев. Они стоят в кабинете несколько минут, смех с первого этажа доносится даже досюда и Полина горестно поджимает губы. Хотелось остаться в этой теплой обстановке, среди пыльной бумаги. Девушка прикрыла глаза, но тут металл обжег ладонь, она отшатнулась сжав пальцы, металлом оказался пистолет. Непонимающе смотрит на Солдата, догадка подкашивает ноги. — Ты должна. Они ждут. Его голос тихий, но чёткий, будто лезвие, вонзающееся в сознание. Ждут. Дети ждут праздника там, внизу, среди гирлянд и запаха мандаринов. Но не в этом году. Никогда больше. Они спускаются по винтовой лестнице, шаги глухо отдаются в тишине особняка. Мужчина замирает, не дойдя до конца, чувствуя, как воздух сгущается от предчувствия. Его взгляд скользит вниз — к её рукам. Они дрожат. Не от страха, нет. От чего-то другого. От напряжения, от той самой липкой, чужой ярости, что клубится под кожей, как чумной дым. Она шагает по ковру, оставляя мокрые следы. Снег. Он тает, превращая узорчатую ткань в грязное месиво. Дети замечают её первыми. — Мама! — визгливый шёпот, полный восторга, но восторг гаснет, едва успев вспыхнуть. Они прячутся за матерью, цепляясь за её платье. Женщина бледнеет. Её пальцы впиваются в собственное сердце, будто пытаясь удержать его на месте, затем — в хрупкие плечи мальчиков, прижимая их к себе. — Полина… — её голос дрожит, как тонкая нить, готовая порваться. Она хочет отступить, но ноги не слушаются. Это кошмар. Это не может быть правдой. Но Полина — уже не Полина. Она — дикий хищник, пустой взгляд скользит по женщине, не видя её. Только цель. Только приказ. Оружие поднимается. Звук выстрела глухой, будто приглушённый подушкой. Дом взрывается криком. Тело женщины падает, как сломанная марионетка. Дети разбегаются — инстинкт сильнее разума. Зимний Солдат ловит одного. Бионика срабатывает безупречно. Тонкая шея хрустит, неестественно выворачиваясь. — Стоять. Мужской рёв раскалывает воздух. Хозяин дома выходит в гостиную, охотничье ружьё в руках. Второй мальчик жмётся к нему, зареванное лицо блестит в свете камина. — Как вы посмели?! — голос хрипит от ярости. — Я служил ГИДРЕ верой и правдой! Я отдал вам своих… Его взгляд падает на молчаливую фигуру. Полина. Она стоит неестественно прямо, рука всё ещё дрожит, но ствол направлен точно в грудь мужчины. На её лице — ни единой эмоции. Карие глаза, обычно тёплые, теперь пустые, почти чёрные. Они не блестят. Они просто наблюдают. А внутри — только тоска. Глухая, клокочущая, бессмысленная. Но не потому, что ей их жалко. А просто потому что нельзя было остаться здесь. Мужчина делает шаг вперёд, затем, стиснув зубы, перехватывает ружьё. — Оставьте ребёнка… — голос ломается. — Он ничего не сделал. На глазах выступает влага. Полина склоняет голову. Они для неё — никто. — Стреляй. — Зимний Солдат стоит позади, скрестив руки. Он наблюдает. Ждёт. И она стреляет. Прямо в сердце. — До… Хрип растворяется в новом визге. Ребёнок исчезает в темноте. Полина морщится — этот звук режет слух, как стекло. Она срывается с места. Кухня поглощена тьмой, но запах витает в воздухе — сладкий, манящий. На столе стоит пирог, ещё тёплый. Слюна наполняет рот. Украсть кусочек… Рука сама тянется, но — Шорох. Тень метнулась. Металл блеснул в темноте. Ребёнок вылетает на неё с тихим рыданием, бьёт кулаками, царапается. Полина хватает его. Лезвие скользит в мягкую плоть. Тепло разливается по пальцам. Минута — и тельце перестаёт дёргаться. Тишина. Только камин потрескивает где-то далеко. Детское тело на её коленях ещё теплое, словно просто уснуло. Кровь — густая, чёрная в полумраке — стекает между пальцев, капает на паркет, впитывается в складки её одежды. Она не шевелится. Не дышит. Просто смотрит в стену, туда, где узоры обоев сливаются в абстрактные пятна. Первое отнятие жизни всегда самое яркое. Но ей ведь очистят память. Выжгут всё до стерильной пустоты, и она больше не вспомнит ни этого веса на коленях, ни липкого тепла на руках. Ни того, как детские пальцы судорожно сжимались в её мокрой от крови ладони перед тем, как разжаться навсегда. Солдат тянет её из дома. Его рука — железная, безжалостная — впивается в её плечо. Она поднимается послушно, как марионетка, оставляя на полу маленькое, бездыханное тельце. За окнами — предрассветная синева. Солнце ещё не коснулось снега, не растопило алые капли у крыльца. Семья не встретит Новый год. Детский смех, что ещё час назад звенел в этих стенах, теперь стих. Навсегда. Как и дыхание хозяев. Как и биение четырёх сердец. А Полина идёт за Зимним Солдатом, шаг в шаг, оставляя за спиной тёплый аромат пирога, смешанный с медным запахом крови. Где-то там, в глубине дома, на столе ещё стоит нетронутый десерт. С корицей и яблоками. Для тех, кто уже не проснется.