Русская Гончая и Зимний Солдат

Полина цепляется за прошлое дрожащими руками, но с каждым днём оно ускользает, как песок сквозь пальцы. Даже сейчас она вжимается в подушку, сжимая себя в объятиях, словно пытаясь удержать последние обрывки воспоминаний. Глаза плотно закрыты — там, во сне, ещё светло. Там нет этой пустоты, этого леденящего душу ощущения потери. Пусть даже утро сотрёт всё, как всегда, — она хочет задержаться здесь хоть на минуту дольше. — Поль… — Голос за дверью режет тишину, вырывая её из забытья. Девушка морщится, неохотно поднимается с кровати. Бесформенная кофта, свисающая почти до колен, не греет, но даёт иллюзию защиты. Подходит к столу. На нём — стаканчик с разноцветными таблетками, яркими, как сны, но на вкус пустые и пластиковые — как реальность. Забрасывает их в рот, проглатывает без воды — боль от потерь уже притупилась. Как можно тосковать по тому, чего не помнишь? В комнату заходит Аня. От её когда-то живого, озорного лица осталась лишь бледная тень. Подруга всё ещё воюет, хоть война эта давно проиграна. Год в этом месте — а они до сих пор не знают, где оно. Зато Аня и Нина умудрились втереться в доверие к охранникам. Хотя бы это. — Сегодня я — бесформенное ничто, — бросает Полина сухо, закидывая волосы в небрежный хвост. После того как их разлучили с остальными, жизнь стала ещё бесцветнее. Без ночных шёпотов, скупых утешений, редких прикосновений — можно было сойти с ума. Даже то, что Аня больше не заплетает ей волосы, как раньше, режет по живому. Каждое утро Полина просыпается в холодном поту: а вдруг сегодня она посмотрит в зеркало — и не узнает себя? Они выходят в коридор. В первые дни как память начала ускользать казалось, будто их перебросили в другое место — стены сжались, стекла исчезли, агентов прибавилось. Теперь они шли молча, скользя взглядами по таким же безликим теням вокруг. Запоминать кого-то не имело смысла — завтра эти лица снова станут чужими. Но кое-что оставалось неизменным. Человек с металлической рукой. Со звездой на предплечье. Они ловили его в толпе — эта звезда резала глаза, сливаясь в памяти с ядовито-яркими таблетками на столе. Но она доказывала одно: мозг ещё не сдался. Он ещё цеплялся за обрывки. Раньше он проводил с ними тренировки. Раньше его боялись. Теперь страх притупился — здесь все умели бить. Разницы не было. В столовой Полина прижимается спиной к стене, сжимая в ладонях чашку. Кофе горячее и напоминает что все еще не потерянно. Но всё вокруг — стерильное, металлическое, выцветшее в серых тонах. Аня механически ковыряет еду. Обычно она ела с аппетитом — твердила, что пища держит их на плаву. Но сейчас тарелка нетронута. Рыжий вихрь врывается в их тишину. Нина швыряется на скамью, волосы её потускнели, будто выгорев на солнце, которого здесь никогда не было. «Лучше бы вернули краску ей, а не этим проклятым таблеткам», — мелькает у Полины. — Они устранили того охранника, — Нина шипит, прижимая к груди смятую бумажку. — Он должен был передать координаты. А его нет. Нигде. Пауза. Аня не шевелится, только пальцы судорожно сжимают вилку. Она всегда знала, что сказать. Сейчас — нет. Подруга поднимает голову и внимательно смотрит на Полину, затем резко встает с места и направляется подальше из столовой. Полина чувствует, как что-то холодное ползёт по спине. «Значит, выход был. И его закрыли.»

***

Девушки делают всё молча. Долгие разговоры здесь — роскошь. Каждый шёпот, каждый вздох подслушивают, записывают, разбирают по косточкам. Сегодня — очередные бессмысленные эксперименты. Полина пристёгнута к странному механизму, пластины крутятся под её ногами, датчики жгут кожу, фиксируя каждый вздох, каждый скачок пульса. Она бежит. С каждым днём — быстрее. Из всей группы теперь лишь Аня и Нина могут её догнать. Но когда на проверку встаёт Солдат, все рекорды рассыпаются в прах. Его результаты — идеальны, как откалиброванная машина. Полина в эти часы старается спать — иначе силы покидают её слишком быстро, оставляя только горечь и тень страха.

***

Стрельбы. Ползание по руинам. Пыль на зубах, холодный металл винтовки в руках. Полина любит эти моменты. Здесь хотя бы есть воздух — сырой, с привкусом бетонной крошки, но настоящий. Она забирается на самый верх разрушенной стены, прижимается спиной к шершавой поверхности и разжёвывает мерзкий «батончик» — серую массу, которую здесь называют едой. «Как там Коля?.. Или Костя?» Мысль проскальзывает, как всегда — невпопад. Лицо брата стерлось, остался только голос — хриплый, кричащий что-то сквозь шум вагонов. Они бежали. Откуда? Зачем? Она не помнит. Как-то Солдат обронил, что их «товарный вагон вёз на утилизацию». Полина не поняла, но больше не спрашивала. Он — как тень: молчаливый, холодный, с бионической рукой, которая сжимается в кулак при малейшем шуме. Лучше, чтобы он оставался где-то далеко и просто молчал. — Поля! — Голос Нины. Выстрел. Ярко-красная краска разбрызгивается по носку ботинка, стекает, как кровь. — Теперь ты хотя бы «мертвая» сидишь. Нина смеётся, перезаряжая винтовку. Полина смотрит на подругу, лениво поджав губы. — Лучше бы умереть. Здесь хоть воздух есть. — Ей не хочется стрелять. Догонялки в рукопашной веселее — особенно теперь, когда из всех групп остались только они семеро. — Спасибо, что убила. — Обращайся. — Нина отламывает кусок «батончика», жмурится от вкуса — но жуёт. Полина протягивает ей остаток. Не жалко. — С их рационом скоро штукатурку грызть начнём. — Нина была человеком невероятной выдержки, порой Полина удивлялась как в ее маленькой натуре умещалось столько силы и преданности собственному делу, Нина не была девушкой что забыла о войне, она сама была войной: за жизнь и право существования. — Ничего, Поль. Мы выберемся. Дай мне немного времени. Полина кутается в кофту, прячет нос в воротник. — Конечно. Время — это всё, что у нас осталось. Где-то внизу скрипят ботинки охранников. Скоро построение. Скоро — снова бег. Снова боль. Но пока можно просто сидеть, смотреть, как красная краска капает на бетон.

***

— Слушайте… Может, просто побежим? Они собрались в Полининой комнате — удивительно просторной по сравнению с комнатушками других девочек. Здесь была кровать, стол, стул, большое зеркало и даже комод. Остальным доставались лишь жесткие кровати, табуретки да крохотные зеркальца, в которые едва можно было разглядеть собственные глаза. — Тебе всё достаётся за красивые глазки и обмороки перед Зимним Солдатом, — шутили подруги. Полина сидела, поджав ноги, и медленно расчёсывала рыжие кудри Нины. Пружинистые локоны выскальзывали из пальцев, снова сбиваясь в беспорядок, будто дразня её. Нина подперла голову рукой, лениво разглядывая кляксу на безупречно белой стене. Единственный изъян во всей этой стерильной пустоте. — Просто соберём вещи и сбежим? — Аня, склонившись над столом, выводила угольком на бумаге лица родителей — единственное, что осталось у неё от прошлой жизни. Серый карандаш не мог передать цвета их глаз, но она старалась. — Да! Мы знаем, где прачечная, из тренировочного зала прихватим оружие, Поля стащит провизию, и — в вентиляцию! — Нина хлопнула в ладоши, засияла, как ребёнок, и Полина от неожиданности дёрнула её за прядь. — Ай! — Прости, ты вертишься! — Полина раздражённо сдула чёлку со лба, оглядела подруг. — Девочки, я обожаю ваши планы, но если мы будем просто сидеть и тыкать в них пальцем, ничего не выйдет. Нам нужен настоящий план. — План? Единственный парень, который мог нам помочь, теперь гниёт в могиле. — Нина скривила губы. Полина знала — подруге нравился тот охранник. Они даже ели лучше, когда Нина кокетничала с ним. «Только поцелуи, больше ничего», — уверяла она, но мужчине хватало и этого. — Так что план такой: воруем припасы, бежим через шахты. Вряд ли мы глубоко — в стрелковом зале сквозит. Полина поджала губы. К ней всегда относились снисходительно. «Утёнок, который путается в собственных ногах» — так они её называли. Беззащитная. Бесполезная. Она отпустила Нинины волосы, откинулась на спинку кровати. — Поль, прости… — Аня положила тонкие пальцы ей на колено, и Полина мгновенно растаяла. — Мы просто хотим, чтобы все выжили. Тишина. Где-то за стеной скрипнула дверь. Они замерли, прислушиваясь. Но шаги прошли мимо.

***

Весь день они вынашивали замысел, как хищницы перед прыжком. Полина была натянутой, как струна — каждый шаг агента за спиной заставлял её сжиматься, каждый взгляд казался подозрительным. Она двигалась по коридорам бесшумно, словно тень, лишь бы не привлекать внимания. Нина настояла на разведке второго этажа — возле стрелкового зала. — Отсюда проще всего уйти, — шептала она. Полина метит камеры в блокноте, забивается в слепые зоны, рисует схемы — мелкие, чёткие, как карты сокровищ. Большинство агентов проходят мимо, даже не глядя в её сторону. — Поля. — Аня выскальзывает из-за угла, улыбка играет на её губах. Берёт подругу под локоть — лёгкое прикосновение, но такое родное. Они идут вместе, будто просто две подруги, а не заговорщицы.— Как дела? — Рисую. Остались только «глаза», — Полина задумчиво прикусывает кончик карандаша, оглядывается. Тяжёлые шаги за спиной. Солдат. Полина фыркает, резко дёргает Аню за руку, уводя из поля зрения. — Как бы избавиться от «Звёздного»? — бросает она, но Аня словно в облаках. Её мысли далеко — может, в прошлом, может, в том будущем, которое они пытаются отвоевать. Аня резко дергает ее в сторону — туда, где разбилась небольшая оранжерея. Когда-то здесь буйно росли цветы, но теперь, без солнечного света и свежего воздуха, они зачахли, будто забытые воспоминания. Полина обожала это место. Оно было другим — не таким, как весь остальной мир. Тут время замедлялось, и ей всегда хотелось задержаться подольше, спрятаться от суеты среди этих полуразрушенных стен и тишины. И вот они затерялись среди деревьев, среди кустарников, среди собственного учащённого дыхания. Аня прижимает ее к холодной стене. От нее пахнет тревогой и горьковатым кофе, а еще чем-то неуловимо-тёплым, отчего у Полины перехватывает дыхание. Внезапно — резкое движение, пальцы впиваются в талию, горячее прикосновение… И поцелуй. Полина замирает. Ее глаза широко распахнуты — в них шок, растерянность, что-то ещё, чего она сама не понимает. В пальцах судорожно сжат блокнот, угольный карандаш ломается с тихим щелчком и падает к их ногам, оставляя черную отметину на бетоне. Сердце колотится так бешено, что кажется — вырвется из груди. Она зажмуривается, не в силах пошевелиться, не в силах ни думать, ни дышать. Аня отстраняется, прикрывая рот ладонью — но не может скрыть улыбку. Глупую. Детскую. Счастливую. Она запрокидывает голову, и золотистые пряди рассыпаются по плечам, будто солнечные блики. Ее пальцы осторожно сплетаются с Полиниными, крепко, намеренно — будто боясь, что та убежит. — Ты что делаешь? — Полина очнулась первой и слегка встряхнула подругу, губы ее все еще горели от поцелуя, ее первого с самого начала войны, так ее целовал только человек со смазанным лицом из прошлого, но как и лица, были притуплены чувства, а сейчас этот поцелуй заставил сердце громко стучать в ушах. — Ты мне нравишься. — Легкое признание и Аня смотрит на нее словно олененок. — Всегда хотела это сделать, а вдруг кто умрет в побеге, я хотя бы не буду жалеть, а ты распоряжайся своими чувствами сама, я тебя не держу. Они шли по холодному коридору, плечом к плечу, в гулкой тишине, нарушаемой только эхом их шагов. Их пальцы неловко переплелись — слишком крепко, чтобы быть дружескими, но слишком неуверенно, чтобы быть чем-то большим. Время от времени их взгляды встречались, цеплялись друг за друга, а затем поспешно отводились, словно пойманные на чем-то запретном. Полина чувствовала, как в груди клубится странная тяжесть. Аня… Милая, добрая Аня, ставшая ей за эти кошмарные месяцы ближе сестры. Но не любовницей. Никогда — любовницей. Этот внезапный поцелуй в оранжерее все перевернул с ног на голову, сделал неловким каждое прикосновение. У двери ее комнаты Аня на мгновение задержала ее руку, пальцы слегка сжались — просяще, умоляюще. Полина почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. — Прости. — Ее голос звучал хрипло, будто сквозь слезы, хотя глаза оставались сухими. — Я не смогу дать тебе ту любовь, которую ты хочешь. Боюсь, в нашем положении я вообще не способна любить. Но ты… ты стала мне так близка. Я не хочу терять тебя. Она не могла смотреть Ане в глаза, боясь увидеть там боль. Но вместо ожидаемой бури услышала лишь тихий, искренний смех. — Все хорошо, милая. — теплые ладони прикоснулись к ее щекам, заставив поднять взгляд. Синие глаза Ани светились такой нежной теплотой, что Полину вдруг пронзило острое чувство вины. — Все хорошо. Я просто рада, что ты меня не оттолкнула и я сделала то что сделала. Нежный поцелуй в лоб. — Сегодня вечером нам нужно будет бежать, отдохни, наберись сил. Аня уходила, оставляя за собой легкий шлейф грусти, но и странное ощущение… облегчения? Напряжение между ними растаяло, словно утренний туман. И впервые за долгое время Полина почувствовала — между ними все действительно будет хорошо.

***

Они выскользнули в коридор, как три призрака — плечи прижаты к стенам, шаги бесшумны, дыхание ровное и неглубокое. Пустота вокруг была обманчивой: где-то в темноте мерцали красные огоньки камер, слепые, но всевидящие. Аня шла чуть позади, ее ладонь теплым пятном прижималась к Полининой спине — то ли подбадривая, то ли подталкивая вперед. — Разделимся, — ее шепот был едва слышен, но слова падали, как приговор. — Вы — за рюкзаками. Я проверю периметр до стрельбища. Ее пальцы сжали плечи подруг — крепко, намеренно. Взгляд, обычно такой мягкий, сейчас был твердым, как сталь. — Мы можем пойти вместе, — она бросила быстрый взгляд за спину, в темноту коридора. — Слишком опасно. Аня покачала головой, и в уголках ее губ дрогнула тень улыбки. — Поодиночке — меньше шансов, что заметят и меньше подозрений возникнет. — И прежде чем Полина успела возразить, Аня резко притянула их к себе, обняла — крепко, отчаянно, будто боялась, что это в последний раз. — Просто будьте осторожны. Ее дыхание дрогнуло, но шаг назад был твердым. И прежде чем Полина успела что-то сказать, Аня уже растворилась в тени, как будто ее и не было. Только холодный воздух и тишина. И предчувствие, что что-то пойдет не так. Нина хватает её за руку и резко тянет вглубь коридоров. Тени смыкаются за спиной. Полина вцепляется в ладонь подруги и бежит, задыхаясь. Ноги заплетаются, в висках стучит — те самые таблетки, проглоченные вчера на ночь, теперь ощущаются как свинцовая муть в голове. — Поля, принеси рюкзаки из подсобки! — Нина прижимает её к стене, голос сдавленный, но чёткий. — Я спрятала их в коробках. Я посторожу тут, только будь осторожна. Останавливаются у двери подсобки. Нина выдергивает из волос заколку — несколько ловких движений, и замок щелкает. Полина врывается внутрь. Резкий запах хлорки обжигает горло. Она лихорадочно роется в коробках — Нина спрятала их слишком хорошо, чтобы кто-то нашёл случайно. Пальцы скользят по пыльным поверхностям, пока в самом дальнем углу не натыкаются на два мешка. — Нашла! — Она сбрасывает груду тряпок и канистр. Рюкзаки тяжелее, чем она ожидала — в одном еда, в других оружие, карты и даже украденная из прачечной одежда. На каждую. Выскакивает наружу, отряхиваясь. Горло першит от химии, во рту пересохло. Но Нины рядом нет. — Нина? Тишина. Полина натягивает один рюкзак на плечо и движется вперёд, прислушиваясь. Темнота. Только собственное дыхание и далёкий скрежет вентиляции. И тогда — за поворотом — она натыкается на него. Полина отступает. Шаг. Второй. Тот самый страх, который она почти забыла, впивается в рёбра, сжимает горло. Он вернулся. Стальная рука. Рыжие волосы, обвивающие блестящие пальцы. Кровь. Её слишком много — она заливает рукав до локтя, капает на пол, густеет в липкие лужицы. Лицо Нины. Искажённое. Глаза закатаны. Язык выпал изо рта и посинел. Кровь стекает с подбородка, сочится из шеи, где кожа рваная, как бумага. «ОН ОТОРВАЛ ЕЙ ГОЛОВУ» В висках — молотки. Сердце бьётся неровно, пропускает удары, замирает. Рюкзаки падают с глухим стуком. Солдат стоит в свете ламп — резком, неестественном, как в операционной. Маска скрывает лицо, но не скрывает того, что он — статуя. Холодная. Бездушная. Нечеловеческая. Полина судорожно шарит по бедру, ищет пистолет, но кобура пуста. «ОН оТОРВаЛ ЕЙ ГОлоВУ!» За ним — тело. Сломанное. Беспомощное. Шея — рваный туннель. Тёмная, густая жидкость растекается по стене, стекает вниз, к пистолету, который валяется на полу, как ненужная игрушка. Полина замерла. Страх вцепился в неё, сковывая мышцы, выжигая разум. Голова Нины падает на пол с глухим хлюпом, отскакивает, как мяч. Мир плывёт, но сознание держится — она не падает, не отключается, лишь смотрит, как мужчина шагает к ней. «БЕЖАТЬ» Разворот. Рывок. Ноги несут её вперёд, сквозь бесконечные, выцветшие коридоры. Его шаги за спиной — ровные, методичные, как отсчёт секунд до расстрела. В глазах — оторванная голова. Теперь это не кошмар. Теперь это — её реальность. Она врезается в стену, отталкивается, бежит, не чувствуя тела. Лёгкие горят, воздуха нет, сердце рвётся из груди. Плечом выбивает дверь на лестницу — внизу столовая, люди, спасение. «КТО-ТО ДОЛЖЕН БОДРСТВОВАТЬ» Спотыкается. Падает. Голова дважды ударяется о бетон — в висках взрывается боль, из носа хлещет кровь, горячая, солёная, заполняет рот. Но она видит его массивную тень, спускающуюся за ней. Вскакивает, бросается к двери — она открывается, но за ней. Пустота. Все спят. Или их уже нет. Дёргает ручку соседней двери — заперто. Стон, отчаянный рывок в сторону, и тут же за спиной — грохот, дверь трещит под ударом его тела. — Я НИКОМУ НЕ СКАЖУ! — Её крик истеричный, надрывный, бесполезный. Он не услышит. Для него она — дичь. Очередная голова, которую можно оторвать. Столовая. Она перелетает через столы, он — за ней, не отставая. Кухня. Царство металла и пара. Хватает тяжёлую чугунную сковороду, прижимается к стене, сливается с тенями. Темнота. Тишина. Полина забивается в пространство между печью и столешницей. И тут он. Его шаги — тихие, точные, как у хищника. Он не включает свет. Ищет. Потные пряди прилипли ко лбу. Губы шепчут молитву, пальцы сжимают сковороду до хруста. Что она может против него? Шаги затихают. Тишина. Полина прижимается лбом к холодному металлу печи. Выходить? Нет. Она видела его. Он видел её. Она обречена. Аня. Они разделились всего на миг, но если он здесь — значит, она могла сбежать. Хотя бы она. Её Аня. Губы горят от воспоминаний. Единственный лучик в этом аду. Полина цеплялась за эту мысль, как за последний глоток воздуха. Тишина вокруг была звенящей, густой, словно её можно было схватить руками. Кровь из носа всё ещё текла, капала на кофту, оставляя чёрные, маслянистые пятна. Ноги горели от усталости, мышцы дрожали, но она позволила себе на секунду расслабиться. И тогда — ОН появился. Мгновение. Удар. Она бьёт сковородой — металл со стуком врезается в голову, раздаётся глухой хруст. Но разве ему можно что-то сломать? Разве он вообще человек? Полина выскакивает из укрытия, бросается к выходу, но его рука хватает её за плечо, сковорода падает с грохотом, а саму её швыряют в шкаф с консервами. Стеклянные банки разбиваются, рассыпаясь осколками по кафелю, в нос бьёт резкий запах маринада и уксуса. Под ногами — скользкие овощи, в ладонях — острое стекло, кровь смешивается с рассолом. Солдат заносит кулак, но Полина уворачивается — рывком в сторону, как учили на тренировках. Впервые за всё время она мысленно благодарит себя за эти мучительные занятия. Но он не останавливается. Он даже не замедлился. Его глаза следят за каждым её движением. Она знает: следующий удар не промахнётся. Полина вскакивает на ноги и бросается бежать. Бежать, потому что если остановится — умрёт. Сердце колотится, в глазах темнеет от усталости, но она не может позволить себе сдаться. Он быстрее. Он сильнее. Его рука впивается в её волосы, резко дёргает назад, но Полина уже заносит нож, что лежал на краю столешницы. Ей на руку, что Солдат сам рванул её на себя — лезвие вонзается в его плечо по самую рукоятку. Но он даже не вздрагивает, лишь мёртвой хваткой бионической руки перехватывает её запястье. Пальцы разжимаются не от боли — он просто встряхнул её, будто игрушку. — Отпусти! — Она бьётся, кричит, царапается, но его железная хватка только сжимается сильнее. Хруст костей, сдавленный стон — плечо выходит из сустава. Вторая рука беспомощно повисает. Солдат тащит её к выходу, а Полина цепляется за каждый выступ, за каждую щель в полу, но он дёргает так резко, что кажется — вот-вот вырвет руку с корнем. Она падает, на мгновение думает, что вырвалась — но железные пальцы впиваются в воротник, швыряют её вперёд. — Кто-нибудь! Помогите! — Её вопль разрывает тишину коридоров. Она бьёт ногами в двери, царапает стены, но база спит мёртвым сном. Никто не выйдет. Никто не посмеет пойти против Зимнего Солдата. Её швыряют в кресло. Холодный металл скрипит под её телом. Медсёстры хватают её за руки, за ноги, фиксируют ремнями. Полина дёргается, как загнанный зверь, но её уже не выпустят. — Успокойте её. — Голос Арнима Золы звучит спокойно, почти ласково. Он перебирает склянки, шприцы, ампулы — лицо слегка раздражённое, но в глазах горит предвкушение. — Полина, ну что ты как в первый раз? — Он убил её! — Полина рвётся вперёд, слёзы катятся по щекам, голос срывается в хрип. Где-то в этих серых стенах лежит Нина. Мёртвая. Без головы. Но до последнего вздоха — отчаянная, яростная, не сдавшаяся. Полина знает: подруга дралась до конца. — Он оторвал ей голову! Чего вы ещё от нас хотите?! Голос дрожит. Впервые в жизни она жалеет, что это не её голова осталась в том коридоре. Свет ламп бьёт в глаза. Больно. Слёз больше нет. Только пустота. — Вы — оружие. — Зола улыбается, набирая в шприц голубую жидкость. — Как мышки. Я специально выбирал вас — красивых, ярких. Наблюдать, как красота борется, как ломается… Великолепно. Он подходит ближе. Кто-то протирает её предплечье спиртом. Холодно. — Каждое ваше движение записано. Каждая попытка побега. Лучшие из лучших оставались послушными. — Он наклоняется, изучает её лицо. — Отнять свободу силой — значит встретить сопротивление. Но если человек отдаст её сам он будет счастлив. Его пальцы скользят по её щеке. — Ты всегда была самой послушной. Я так тобой восхищён. - Зола отходит на расстояние. - Ты никогда не сближалась с охраной, не разрабатывала планы побега, ты спокойно принимала ситуацию, пила все таблетки и в конце концов осталась одной, твои подруги развращали твой мозг, но ты сопротивлялась, просила остановится, ведь знала - отдать свободу будет верным решением. Её душит страх — густой, липкий, заполняющий лёгкие. Они — эксперимент. Дорогой. Долгий. Безупречный. Она никогда не думала о том чтобы сдаться, она просто была недостаточно.. Смелой? А может о прав и она просто приняла свою роль в этой системе. Глаза лихорадочно скользят по комнате, цепляясь за каждую щель, каждую тень. Игла вонзается под кожу — холодный укус, за которым мгновенно разливается жжение. Полина переводит взгляд на Солдата. Он смотрит на нее без тени эмоций. Ему перевязывают плечо — окровавленная марля, плавные движения медсестры. Он — идеальный механизм. Но плоть всё ещё предательски слаба: кожа опухает вокруг раны, мышцы непроизвольно дёргаются. — Что… вы вкололи? — Её голос рвётся, как струна. Взгляд падает на руку — вены чернеют, расползаясь под кожей, как ядовитые корни. Что-то шевелится внутри, пульсирует, раздувает плоть. — ЧТО ЭТО?! Тело взрывается болью. Тошнит. Жгут снимают — и яд устремляется по венам, разъедая всё на пути. Горит. Горит так, будто под кожу залили раскалённый металл. Она дёргается в кресле, как наэлектризованная. Рёв вырывается из горла — хриплый, звериный. Пытается вдохнуть — но лёгкие не слушаются. Во рту — пена, густая, с железным привкусом крови. — Прекрасно, — раздаётся голос Золы где-то за спиной. Он наблюдает, записывает, восхищается. Её тело взрывается изнутри. Сыворотка вгрызается в вены, превращая кровь в кипящий свинец. Мышцы сводит судорогой — они дергаются, набухают, рвут кожу в местах старых шрамов. Кости трещат, плечи расправляются с болезненным хрустом, будто скелет перестраивается на ходу. — А-А-А-А! — Голос рвётся в нечеловеческом визге. Челюсть сжимается так сильно, что ломаются коренные зубы — осколки царапают язык, кровь хлещет в горло. Позвоночник вытягивается, позвонки встают на место с глухими щелчками, и впервые за всю жизнь она чувствует спину прямой — но это не облегчение, это пытка. Кожа. Она горит. Трескается вдоль старых рубцов, обнажая розовую, свежую плоть — она затягивается на глазах, но процесс невыносим, будто тело стирают старым напильником и заново лепят. Ногти впиваются в подлокотники, ломаются, кровят. — Дыши, Полина, дыши, — Зола где-то рядом, его голос будто сквозь воду. — Ты же знаешь, что первые пять минут — самые сложные. Но дышать невозможно. Лёгкие наполняются кровью — она хрипит, пузырится в носу, выплёвывается вместе с кусками слизистой. Сердце бьётся так сильно, что кажется, взорвётся — грудина трещит под натиском. — Вы… ублюдки… — Но голос уже не её — надорванные связки хрипят и булькают, человеческим этот голос не назвать, по щекам бегут кровавые дорожки слез. Зола наблюдает, он в диком восторге, сыворотка повела себя правильно не исказив черты лица подопытного, даже тело осталось таким как и было. Прошлые эксперименты уже давно гнили в морозном лесу за пределами базы, но эта девчонка смогла перенести каждый фармакологический тест с достоинством и даже сейчас она выделилась, оставшись такой какой и надо. Её голова бессильно падает на грудь. Мозг не выдерживает. Боль, перегрузка, перегрев — всё сливается в один огненный вихрь, и в последний момент сознание просто… отключается. Не сдаётся — прячется. Где-то в глубине остаётся лишь тень той Полины, что кричала, кусала, боролась. — Господин Зола, что прикажете делать с девушкой? — Голос Анфисы хриплый от дыма. Она затягивается сигаретой прямо в процедурном, пепел падает на пол рядом с пятнами крови. — Судя по показателям, она полностью приняла сыворотку. Помню её… самая хрупкая из партии. Отвратительные исходные данные. Удивительно, как вообще выжила. — Человек — удивительный механизм, А́нфыс. — Зола хватает Полину за волосы, запрокидывает её голову. Лицо уже изменилось. Нос, ещё недавно сломанный, теперь ровный. Кровь перестала литься из рта, глаз и носа, будто её и не было. Губы — полные, ягодно-красные, будто никто не кусал их до крови минуту назад. Щёки румяные, скулы округлились, кожа сияет. — Какие замечательные мышки… Он проводит пальцем по её щеке, наслаждаясь гладкостью. — На таких можно любоваться вечность. Отпускает. Голова снова падает. Зола вытирает окровавленные пальцы о полотенце, брошенное ассистенткой. — Дайте ей время остыть. И сотрите память. Она должна быть… чистой. Он уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

***

Полина вскакивает на кровати. — Ой! В висках стучит, но боль уже призрачная, как эхо. Она сбивает одеяло, садится, уставившись в стену. В голове — ничего. Не та благословенная тишина, что бывает после бури, а холодное, мёртвое пространство, где даже эхо не живёт. «Кто я?» Она встаёт. Босые ноги касаются холодного пола. Необычное ощущение, по позвоночнику пробегают мурашки. Девушка подходит к зеркалу. Незнакомка смотрит на неё в отражение. «Кто это?» Пальцы тянутся к холодному стеклу, касаются отражения. Кожа гладкая. Глаза… слишком яркие. Слишком внимательные. «Это… я?» Она наклоняет голову. Замечает форму на стене. Черные переплеты ремней, подвесные системы для закрепления оружия, форма кожаная с матовыми вставками по бокам и в местах где должна быть более эластичная, на груди темная серая вставка с металлической красной звездой. Девушка выходит из комнаты аккуратно, надев поверх формы белую кофту висевшую на стуле, ткань пахнет кофе, мозг выдает болезненный импульс но ничего, импульс теряется в бесконечном пространстве. Девушка тихо закрывает дверь. Понимает что длинные коридоры наполнены другими людьми. Она скользит в пространстве держась за стенку, где-то внутри что-то скребет и пытается выйти наружу, но Полина не может зацепиться за это ощущение и просто игнорирует. Про себя она отмечает, что нет этого навязчивого страха или копошения мыслей в голове, словно штиль на море, думать было попросту не о чем, ничего не имело смысла, чувства вытянутые и больше не сковывали. Чувствовала ли она что нибудь в прошлом и где ее прошлое. Тело помнит куда идти, каждый поворот и каждая дверь. Она идет туда где больше всего голосов. Заходит в помещение с длинными столами и сталкивается с множеством взглядов, множество людей, незнакомых, но не опасных или она просто не чувствует ничего? Слегка оттаяв, девушка проходит к стойке раздаче и берет самое ароматное что есть и к чему тянется рука. Черный кофе. Она садится под такие же пристальные взгляды других, но ей было абсолютно все равно. «Я что-то забыла?» Она ожидает что рядом кто-то приземлиться и начнет шутить. Белое пятно с нежным голосом почти становится осязаемым когда рядом подсаживается пятно более яркое, воинственное и резкое. Но это лишь миг, все рассыпается как роса на траве и Полина вновь остается в стерильном ничего. Рядом приземляется папка, Полина засматривается в сторону от чего глухой звук ее немного пугает. Подняв взгляд на человека кинувшего ей документ, она приподнимает бровь. Высокий, длинные волосы падают на лицо скрывая его в тени. Металлическая рука? Она вновь склоняет голову. Пустые глаза смотрят на него без тени страха, вообще без какой либо эмоции. Она искренне не понимает почему при виде этого человека сердце заходилось в бешенном темпе заглушая звук голосов. Девушка по неведомой привычке сгорбила плечи и уткнулась носом в кофту. Взгляд темных глаз изучал название папки: Дело №П16-2 Pauline G. «Russian Hound» — History and Objectives. — Что… что это? — голос Полины дрожит, пальцы неуверенно скользят по гладкой поверхности папки. Бумага под ними плотная, дорогая, неприлично приятная на ощупь. Ее взгляд цепляется за имя на обложке — и внезапно где-то в глубине пустого сознания вспыхивает теплая искра узнавания. Это ее имя. Оно отзывается в груди странным трепетом, как забытая мелодия из детства. — Все, что тебе нужно знать о себе. — Голос Солдата — скрип ржавых шестеренок, звук, от которого по спине бегут мурашки. Он говорит так, будто слова даются ему с трудом, будто каждый звук — разрушает в нем что-то. — У тебя пять минут. Потом — пятый этаж. Тебя… ждут. Последняя фраза повисает в воздухе тяжелым намеком. На мгновение в его металлическом голосе появляется трещина — что-то похожее на жалость? Но прежде чем она успевает понять, он резко разворачивается, оставляя после себя лишь стук тяжелых ботинок по бетону. Полина застывает, сжимая папку до побеления костяшек. В горле комок, а в голове — только один безумный вопрос. «Где, черт возьми, пятый этаж?!»