Оковы денег. Опасный лес.

Прошла неделя. Семь долгих дней без единого живого слова от Эбби. Тишина из его мира стала гулкой, тяжёлой, и она начала давить на тех, кто к нему привык. В доме Клэр, Анова и Бисквит жили в сгустившейся тревоге. Клэр то и дело брала в руки телефон, её пальцы нервно пролистывали историю сообщений — одни и те же короткие, вежливые автоответы, день за днём. Она звонила Энджелу, который остался в городе, надеясь на хоть какую-то зацепку. — Ничего, — голос Энджела звучал устало и беспомощно сквозь помехи связи. — После того дня, как мы разошлись… тишина. Я даже к его родителям заходил. Говорят, неделю назад получили сообщение, что он будет сильно занят, «на глубоком погружении в проект». И всё, больше ни слова. Клэр слушала, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. «Сильно занят» — это не было похоже на Эбби. Да, он мог уйти в работу с головой, но всегда находил секунду, чтобы отправить живое «всё ок» или хотя бы раздражённый смайл. Не эту механическую стену. — Что-то не так, — тихо сказала она, уже не в первый раз, повесив трубку и глядя на Бисквита и Анову. В её голосе была не просто тревога — было предчувствие. Холодное, тошнотворное. Анова лишь молча обнимала себя, её четыре руки казались особенно беспомощными. Бисквит хмурил брови, его хвост нервно подёргивался.

***

В доме Айден, в глубине леса, атмосфера тоже изменилась. Алиса, обычно такая буйная, язвительная, живая, стала замкнутой. Она не шутила, не дразнила Айден, не исчезала по ночам в лесу. Она сидела у окна в своей комнате, подперев подбородок рукой, и смотрела в лесную чащу — туда, откуда обычно приходил или уходил Эбби. В её позе была не привычная лень, а напряжённая, почти болезненная собранность. Как будто она ждала сигнала, угрозы, чего угодно — но не этой тишины. Даже Айден, чьё лицо обычно было каменной маской бесчувственности, выдавала лёгкое, но заметное изменение. Она не хмурилась, не морщила лоб. Но в углах её губ, в чуть более резких движениях, когда она чинила капкан или точила нож, читалось недовольство. Тень эмоции, настолько тонкая, что её можно было не заметить, но для тех, кто её знал — кричащая. Порядок вещей нарушился и Айден, как существо, существующее по жёстким внутренним правилам, это не одобряла.

***

А в это время в своем городском особняке Эбби исчез. Он не отвечал на звонки и не читал сообщения. Всю внешнюю коммуникацию взял на себя Себастьян — его ИИ-помощник, созданный когда-то для автоматизации рутины, для фильтрации спама, для имитации присутствия. И теперь Себастьян стал его щитом и тюремщиком одновременно. На каждый тревожный звонок Клэр, на каждое вопросительное сообщение Энджела, на даже редкие запросы от матери ИИ отвечал безупречно вежливо, с лёгкой, почти человеческой, но всё же ощутимо искусственной интонацией: «Добрый день. В данный момент хозяин занят срочным проектом и не может ответить. Он свяжется с вами, как только появится возможность. Спасибо за понимание.» «Не волнуйтесь, с хозяином всё в порядке. Он глубоко погружён в работу и просил не беспокоить его. Обязательно передам ему ваше сообщение.» «Хозяин ценит ваше беспокойство. Как только у него появится время, он вам ответит. Всего доброго.» Фразы слегка варьировались, но суть была одна: «Отстаньте. Он занят. Всё хорошо.» И так — день за днём, всю неделю. Но для Клэр, для Энджела, для всех, кто знал настоящего Эбби, эта идеальная, бездушная вежливость была страшнее крика. Это была не его занятость. Это был признак того, что он попал в беду, из которой даже не может или не хочет крикнуть о помощи. И самое ужасное — они не знали, что это за беда. Они лишь чувствовали её холодное дыхание, доносящееся из-за стены автоответов, построенной машиной.

***

Тем временем в старой церкви царила своя, особенная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием восковой свечи. Ксистер перебирала пыльные молитвенники, но мысли её были далеко. Внезапно тяжёлая дверь с глухим скрипом приоткрылась, и в щель просунулась знакомая угловатая голова с торчащими рыжеватыми прядями. Ксистер заметила движение и обернулась. Увидев массивный силуэт в проёме, её лицо смягчилось, и на губах появилась тёплая, почти материнская улыбка. — О, Фен, — мягко сказала Ксистер, отложив книгу. — Заходи. Она подошла к двери и распахнула её шире, впуская внутрь прохладный вечерний воздух и огромную фигуру подруги. Фен замерла на пороге, её взгляд беспокойно блуждал по полутемному залу, будто ища кого-то. Ксистер, понимая её немой язык лучше кого бы то ни было, смотрела прямо в её выразительный взгляд и спросила: — Что случилось, дорогая? Фен низко наклонила голову. Из её груди вырвался тихий, хрипловатый звук, больше похожий на рычание, но лишённый агрессии. Затем, с трудом подбирая слова, она прошептала: — Мальчик... Яблоко... Ксистер на мгновение задумалась, её брови слегка сдвинулись. — Мальчик-яблоко? — она медленно повторила, и тут её осенило — вихор с торчащим черепком и листиком яблони. — Ты про Эбби? На лице Фен, казалось, мелькнуло что-то вроде кивка. Её глаза не отрывались от Ксистер, в них читались беспокойство и смутная тоска. Ксистер вздохнула, и её улыбка стала печальной. — Прости, милая. Он снова не приходил. Рыжая великанша, казалось, съежилась. Её плечи опустились, а взгляд потух. Ксистер протянула руку и мягко погладила её по жёсткой шерсти на голове. — Не волнуйся, — сказала она успокаивающе, но в её собственном голосе тоже висела тень тревоги. — Рано или поздно он придёт. Она говорила это твёрдо, чтобы утешить Фен, но сама не до конца в это верила. Она подходила к Клэр, расспрашивала, ловила каждое слово Энджела по телефону, но всё упиралось в ту же глухую стену автоответов. Эта неизвестность грызла её изнутри, и редкие сигареты на церковной папертии выкуривались теперь чаще и нервнее.

***

В отеле на краю мини-города царила схожая атмосфера. Вивиан стояла за стойкой, опершись локтем на полированное дерево. Её палец с начищенным ногтем методично, почти маниакально, постукивал по поверхности нарушая тишину пустого холла. Её обычная маска ленивой иронии сползла, обнажив подлинное, глубокое недовольство. Ситуация с Эбби её беспокоила больше, чем она готова была признаться даже самой себе. А их последний разговор, где он выпытывал что-то про Агету, нависал в памяти зловещим предзнаменованием. Она даже, скрепя сердце, наведалась к своей сестре Ксистер. Их встреча, как всегда, прошла в обмене колкостями и тяжёлыми взглядами, но и у монахини не было новых вестей. Этот тупик злил Вивиан ещё больше. К ней бесшумно подошёл Миллер. Он не сел, а скорее прислонился к стойке рядом, приняв свою обычную ссутуленную позу. — Всё ещё волнуешься за паренька? — спросил он, его голос был на удивление негрубым, почти нейтральным. Вивиан не ответила. Она лишь сильнее нахмурилась, и этот тёмный, сжатый взгляд был красноречивее любых слов. Миллер фыркнул, достал из кармана смятую упаковку. Это были те самые таблетки, которые ему когда-то дал Эбби. Он вытряхнул одну на ладонь. — Да ладно тебе, — пробурчал он, подбрасывая таблетку на ладони. — Что бы ни случилось — тот справится. Упрямый, как чёрт. Он запрокинул голову и закинул таблетку в рот, запив её глотком воды из стоявшего рядом стакана. Вивиан наконец оторвала взгляд от деревянной текстуры стойки и посмотрела на него. На её губах дрогнула слабая, почти невесомая улыбка. — Я вижу, ты тоже волнуешься за него. — тихо констатировала она. Миллер поперхнулся. Неожиданный комок таблетки и правды застрял у него в горле. Он с силой сглотнул, отвернулся, и тёмная краска смущения залила его бледные щёки. — Не неси бред, — прохрипел он, уже отходя прочь, в тень коридора, будто спасаясь от собственной, выдавшей его реакции. Но Вивиан уже не смотрела ему вслед. Её взгляд снова утонул в стойке, а палец возобновил своё тихое, тревожное постукивание. Отбивая такт ожидания и нарастающей, необъяснимой тревоги.

***

В это же время, предмет их общего волнения, действительно сидел у себя. Но "сидел" — было слишком мягким словом. Он был прикован к месту, сросся с креслом, с мониторами, с этой войной, которую проигрывал с унизительным постоянством. Его физическое тело находилось в «сетевой комнате», но помещение уже давно перестало быть просто рабочим кабинетом. Оно превратилось в бункер, в логово, в лабораторию безумного учёного, проигрывающего битву с собственной навязчивой идеей. Повсюду валялись распечатки бессмысленного кода, схемы сетевых атак, которые ни к чему не привели, пустые и не очень кружки от кофе, стоявшие памятниками бессонным ночам. Воздух был спёртым, пахнущим озоном, пылью и отчаянием. Его сознание, его воля, вся его кипучая энергия были сфокусированы в одну точку — на цифровую охоту. На битву с призраком — с тем, кто называл себя Агетой. С того первого взлома, каждый день, словно по графику, происходило одно и то же вторжение. Ровно в разное, непредсказуемое время все мониторы, кроме центрального, гасли. А на главном экране возникала та самая, ненавистная надпись: «Хочешь знать, кто я?» Но если сообщение было постоянным, то её образ — нет. В первый раз это была насмешливая улыбка и беззвучный хохот. На следующий день она показывала язык, строя глупую рожицу. Потом махала рукой, как будто прощаясь с наивным ребёнком. Один раз она закатила глаза с преувеличенным видом скучающей принцессы. А ещё в один из дней появилась с нарисованными кошачьими ушками и той же хитрой, кошачьей ухмылкой. Каждый раз — новый троллинг, новый жест, высмеивающий его беспомощность. И Эбби ничего не мог поделать, абсолютно ничего. Он не мог предотвратить вторжение — его сверхпрокачанные брандмауэры и системы обнаружения вторжений молчали, как могила. Он не мог остановить его во время — все его команды, попытки отключить питание, перезагрузить систему, игнорировались. А после её исчезновения не оставалось ни единого следа, ни лога, ни кода, ни намёка на вектор атаки. Чистота вторжения была идеальной, безупречной и от того невыносимой. Он пытался бросить в бой Себастьяна. Свой ИИ-помощник, обычно такой надёжный и разумный, должен был помочь, проанализировать, найти уязвимость. Но в момент, когда Эбби попытался подключить его к защищённому контуру для противостояния «вирусу», Себастьян не сработал — он просто отключился. Мгновенно и без объяснений, как будто его коснулась смерть цифрового мира. В приступе ярости и отчаяния Эбби создал десятки, потом сотни узкоспециализированных ИИ-агентов. Каждый был запрограммирован на определённую тактику: одни — на поиск аномалий в трафике, другие — на создание цифровых ловушек, третьи — на прямую атаку по гипотетическим координатам. Он построил целую армию под своим командованием, армию, которая могла бы за час парализовать любую корпоративную сеть на планете. И эта армия была разгромлена в мгновение ока — не было даже битвы. Как только его ИИ-агенты активировались для противостояния угрозе, они массово «засыпали» или самоуничтожались. Агета на экране в это время лишь хихикала, прикрывая рот ладонью, или делала вид, что зевает от скуки. Это бесило так, как ничто прежде. Он был Эбби, он побеждал всегда. Система давала ему навыки, которые делали его богом в любой выбранной области. И здесь, в его царстве, в цифровом пространстве, он был свергнут каким-то пиксельным призраком с дурацкими кошачьими ушками! В очередной раз, после особенно унизительного сеанса, где Агета изобразила игру в крестики-нолики на экране и «выиграла», Эбби с рычанием отчаяния отшвырнул клавиатуру. Она с грохотом ударилась о стену, разлетевшись на куски. — Да что же это такое?! — его голос сорвался на крик, хриплый от недосыпа и ярости. — Даже навыки системы!.. Он использовал всё. Навык «Универсальный программист», позволявший ему писать код на инстинктивном уровне. И новый, недавно полученный, вершину его цифрового могущества — «Сверххакер». Раньше за час он мог отключить связь в мегаполисе. Теперь, с этим навыком, он теоретически мог обрушить её во всём мире. Он чувствовал эту мощь, этот безграничный потенциал в своих пальцах, в своём сознании. И он был абсолютно беспомощен против одной насмешливой улыбки на экране. Именно в этот момент, когда ярость достигла пика и тут же разбилась о каменную стену бессилия, его настигло другое, более древнее и неумолимое враг — истощение. Семь дней почти без сна, на одних только литрах кофе и адреналине, взяли своё. Неважно, как сильно он прокачивал выносливость в системе. Сон был физиологической необходимостью, которую ни один навык отменить не мог. Он откинулся в кресле, его голова тяжело упала на подголовник. Веки, будто налитые свинцом, сами собой сомкнулись, пытаясь стереть с сетчатки образ насмехающегося лица. Он попытался бороться, слабо дёрнулся, пробормотав что-то невнятное, но было уже поздно. Тёмная, густая волна небытия накрыла его с головой. За секунду его дыхание стало глубоким и ровным, мышцы лица расслабились, сгладив морщины напряжения. Эбби, непобедимый хакер, проигравший битву цифровому призраку, был побеждён самым простым врагом — собственным телом. Он провалился в беспробудный, тяжёлый сон прямо в кресле, среди обломков своей техники и распечаток проваленных атак, в полной тишине мёртвой комнаты. На экранах не было ни надписей, ни насмешек. Только ровное, чёрное зеркало, отражающее его спящее, измождённое лицо. Вот только мониторы были включены. Тусклый синий свет экранов с кодом и схемами освещал его усталое лицо. И в этот момент, как по зловещему расписанию, они разом погасли. Все, кроме одного. На центральном мониторе снова проступило знакомые буквы и радужное лицо. Агета, уже приготовившись к очередному сеансу издевательств, склонила голову набок, её губы растянулись в ёрнической ухмылке. Она начала строить рожицу, показывая язык и скрестив глаза, явно ожидая привычной реакции — ярости, попыток контратаки, беспомощного скрежета зубами. Но реакция не последовала. Её весёлая гримаса замерла, затем медленно сползла. Она прищурилась, будто не веря изображению с веб-камеры. На экране её системы наблюдения был тот же кабинет, тот же парень в кресле, но его глаза были закрыты. Голова беспомощно откинута на подголовник. Губы чуть приоткрыты в тихом, ровном дыхании. Она замерла на несколько долгих секунд, просто глядя. Её цифровое лицо, обычно такое выразительное в своей насмешке, стало странно пустым, почти задумчивым. Затем произошло нечто, выходящее за рамки всех прежних вторжений. Рука Агеты — не пиксельное изображение, а, казалось, настоящая, переливающаяся всеми цветами радуги рука — вышла из плоскости экрана. Она протянулась в реальный воздух комнаты, оставляя за собой лёгкое, искристое сияние. Ладонь коснулась края монитора, как будто опираясь на подоконник, а затем последовало и всё её тело — Агета вышла из монитора. Плавно, словно вытекающая жидкость, она материализовалась в комнате. Её радужная фигура стояла на полу, отбрасывая призрачное, переливчатое свечение на груды бумаг и техники. Воздух вокруг неё вибрировал, наполняясь тихим, едва слышным гулом, похожим на помехи старого телевизора. Она подошла к креслу, остановившись в полуметре от спящего Эбби. Наклонилась, рассматривая его пристально, без тени прежней насмешки. Её взгляд скользнул по тёмным кругам под глазами, по напряжённым даже во сне мышцам челюсти, по пальцам, всё ещё слегка сжатым в кулаки. Казалось, она видела не врага, а изношенный инструмент. Или интересный, но сломанный механизм. Затем она оторвала взгляд от него и медленно обвела им комнату. Её тёмно-голубые глаза задержались на диване в углу — единственном месте в этом хаосе, предназначенном для отдыха. На нём лежала смятая подушка и сложенное в неаккуратную кучу тёплое покрывало. В следующее мгновение Агета просто исчезла с места у кресла и материализовалась рядом с диваном, без звука, без движения воздуха — она взяла покрывало. Ткань в её руках на секунду тоже заиграла радужными переливами, но затем снова стала обычной, тёплой, шерстяной. Она так же мгновенно очутилась обратно перед креслом. Осторожно, почти с неловкой бережностью, она накинула покрывало на спящего Эбби, поправила край у его плеча, убедившись, что ткань не свалится. Потом она отступила на шаг. Посмотрела на свою работу: хакер, её цифровой противник, теперь укрытый как ребёнок, спит под одеялом в своей разгромленной крепости. Что-то странное дрогнуло в её переливчатом лице. Не улыбка насмешки, а что-то другое — более тихое и сложное. Не оборачиваясь, она сделала шаг назад, к всё ещё чёрному экрану монитора. Её тело начало терять чёткость, растворяться, втягиваться обратно в цифровую плоскость, как чернильное пятно, всасываемое в бумагу. В последний момент, уже почти полностью слившись с темнотой экрана, она повернула голову через плечо и бросила последний взгляд на спящего Эбби и улыбнулась. Но на этот раз это не была улыбка триумфа или издёвки. Это была улыбка какой-то странной, почти нежной тайны. Как будто она поделилась с ним секретом, которого он даже не понял. Затем она исчезла, растворилась в черноте экрана без следа. И в ту же секунду все мониторы в комнате мягко, без звука, вернулись к жизни. На них снова замерцали строки кода, схемы, карты. Всё, как было до вторжения. Только на центральном мониторе не было ни надписи, ни насмешливого лица. Там тихо работала обычная программа. А в кресле, под тёплым покрывалом, которого он там не оставлял, Эбби спал глубоким, исцеляющим сном. Его лицо наконец-то расслабилось, сгладив морщины боли и ярости. Он ничего не знал о визите призрака, о странной заботе из цифрового ада. Он просто спал, впервые за семь дней по-настоящему отдыхая, в то время как самая большая загадка, с которой он столкнулся, только что накрыла его одеялом и тихо удалилась в свою, непостижимую реальность.

***

На улице была глубокая, тёмная ночь. В своём небольшом логове-пещере, заваленном сухими листьями и пахнущем землёй и шерстью, Фен лежала в странном состоянии — не сон и не явь, а какое-то тяжёлое, туманное забытьё. Беспокойство, тихое и упорное, как корень, проросло где-то глубоко внутри, не давая покоя. Она поднялась, её длинные конечности потянулись с тихим хрустом суставов. Без особой цели, движимая смутным инстинктом, она вышла из пещеры в спящий лес. Воздух был прохладным и свежим, полным ночных звуков: шелеста листьев, писка летучих мышей, далёкого уханья совы. Она бродила между деревьями, её огромные ступни бесшумно вминали мох. В один момент чаща расступилась, и под ногами появилась твёрдая, чёрная полоса — дорога. Фен замерла на опушке, её единственный глаз сузился. И тут её уши, острые и чуткие, уловили далёкий, нарастающий гул — чужой, металлический, громкий — звук двигателя. Машина промчалась по дороге, разрезая ночь пучками фар. Фен мгновенно метнулась в тень, прижавшись к толстому стволу сосны. Она не рычала, не выказывала страха — лишь наблюдала, как огненные глаза чудовища пронеслись мимо и скрылись за поворотом, в том направлении, куда уходила дорога. И этот образ — удаляющиеся огни — резко, болезненно ярко, вызвал в памяти другую картину. Чёрно-красный мотоцикл — рёв, более яростный и живой, чем у машины. И силуэт на нём — прямой, уверенный — Эбби. Он уехал туда, по этой же чёрной реке, в ту же неизвестность. Фен ещё несколько секунд смотрела в пустоту, оставленную машиной. В её груди, под рёбрами, что-то сжалось — тугой, незнакомый узел тоски и чего-то ещё. Она не умела называть эти чувства. Она просто знала, что тишина от него — это неправильно. Что место охотника — рядом с добычей. Или с тем, кого нужно охранять. Она резко развернулась и, не раздумывая больше, зашагала вдоль опушки, параллельно дороге, держась в тени деревьев. Её походка, обычно такая тяжёлая, стала удивительно ловкой и бесшумной для её размеров. Через несколько минут лес начал редеть. Деревья стояли уже не сплошной стеной, а отдельными группами, между ними расстилались поля, тёмные и безжизненные под ночным небом. Фен вышла на открытое пространство. Она остановилась, почувствовав уязвимость. Здесь не было густых крон, чтобы спрятаться. Только одинокие деревья, разбросанные по полю, как часовые. Она снова задумалась. Инстинкт кричал об опасности, о том, что ей не место здесь, в этом плоском, открытом мире. Но память о красных огнях хвостовых огней, уплывающих к горизонту, где скрылся Эбби, была сильнее. Она пошла дальше, превратившись в тень среди теней. Её рыжие волосы, обычно яркие, в темноте сливались с тонами сухой травы и земли. Когда на дороге вдалеке появлялись огни другой машины, она замирала, становясь частью ствола дерева, частью неровности рельефа. Ночь была её союзником, её самым древним плащом. Так, короткими перебежками от укрытия к укрытию, она медленно, но неуклонно продвигалась вперёд, двигаясь на слабый, но неумолчный гул, который теперь всегда висел в воздухе. И вот, поднявшись на последний, пологий холм, она увидела это. За холмом мир обрывался и начинался заново — но уже не её мир. Там, куда уходила дорога, лежал огромный город. Не просто скопление домов, а целая вселенная из камня, стекла и света. Башни, похожие на кристаллы, пронзали небо. Мириады огней — белых, жёлтых, красных, синих — мерцали, переливались, двигались по нитям улиц. Свет был настолько ярок, что отбрасывал на низкие облака оранжевое зарево, превращая ночь в подобие сумерек. Шум — далёкий, мощный, непрерывный гул жизни — достигал её даже здесь, на холме. Фен застыла. Её глаза широко распахнулись, отражая в себе целый фейерверк чужой цивилизации — она впервые видела такое. Не отдельные дома мини-города, скрытого в лесу, а эту гигантскую, дышащую светом и шумом машину. Это было одновременно ослепительно, чудовищно и невероятно. Она не испугалась, а просто не понимала. Её сознание, настроенное на шорох листьев, запах добычи и границы своей территории, отказалось обрабатывать этот масштаб. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она моргнула и снова пришла в себя. Инстинкт снова подал голос, но теперь это был не страх, а осторожное, хищное любопытство. Он был там, где-то среди этого моря света. Фен медленно, не сводя взгляда с сияющего горизонта, двинулась вперёд, спускаясь с холма навстречу городу. Она больше не бежала от одного дерева к другому — теперь она просто растворялась в самой ночи, становясь частью предрассветных теней, ползущих к окраинам огромного, спящего и бодрствующего одновременно, чудовища из бетона и стали. Её одиночная, дикая фигура была последней тайной этой ночи, бесшумно приближающейся к границам мира, который даже не подозревал о её существовании.