Основы вампиризма для начинающих лесбиянок

Элина тяжело опустилась на одну из двух табуреток на кухне, широко расставила ноги и упёрлась локтями в колени, а затем с плохо скрываемой усталостью и раздражением уставилась на Саню. После того как Элина назвала Александру Саней, я отказываюсь звать её полным именем. Кто она такая, чтобы звать её Александрой? С чего такая честь? Она, в конце концов, не завоёвывала ни Грецию, ни Персию, ни Египет, ни Малую Азию, ни хотя бы Индию! Не распространяла славные традиции эллинизма на полсвета и не основывала несколько десятков городов, названных её именем! Одним словом – или двумя? – не заслужила. – Значит, ты вернулась и зачем-то обратила первую попавшуюся девчонку? – вопрос Элина задала риторический, но меня он несколько задел. – Попрошу! Я не первая попавшаяся! Может, вторая, но точно не первая. – А я бы тоже использовала другие выражения, – Саня сжала губы. – Но ответ всё равно будет «да»? Саня скрестила руки на груди, как обиженный подросток, стоя напротив Элины около плиты. Я неловко ходила туда-сюда по кухне, от нечего делать заглядывая то в холодильник, то в шкафчики рядом с Саниной головой, то в шкафчики рядом с её ногами. – И зачем, стесняюсь спросить, весь этот цирк? – продолжала Элина. – Я не могу сказать. – То есть, ты опять всё делаешь по наитию, прямо как было со мной? – Элина сжала руки в замок, её взгляд стал тяжелее. – Бедная девочка. – Я не жалуюсь, – недовольно отозвалась я. – Мне обещали, что не будет месячных. – О да, это такое освобождение. Правда, с лихвой перекрывается лёгкой аллергией на солнце, – фыркнула Элина. Мне вдруг захотелось пить. Я вытащила из пустого шкафчика единственную кружку, огромную и чёрную, и стала набирать воду из-под крана. – Ладно, ты всегда ведёшь себя как эгоистка, это меня нисколько не удивляет, – Элина снисходительно усмехнулась, снова обратившись к Сане. – Но зачем ты вернулась? – Я иногда залегаю здесь на дно! – ответила Саня. – Может, я снова хочу залечь на дно. – Ты уже пятнадцать лет на дне, судя по тому, что я не видела тебя ни на одной обложке Vogue с 2009 года. – Ты была на обложке Vogue? Серьёзно? – я скорчила потрясённую гримасу и выключила воду. – Да, а ещё у меня есть апартаменты в Эмпайр-стейт-билдинг, и что? Счастливой меня этот факт не делает, – отмахнулась Саня и снова обратила всё своё внимание на Элину. А я, пребывая в состоянии полного офигевания, сделала несколько больших глотков из кружки, поставила её на стол и… желудок почти мгновенно запротестовал против субстанции, которую он больше не мог потреблять. Я схватилась за живот и сложилась пополам. – Ты прекрасно лежала на дне где угодно, но не здесь, – продолжала Элина. – Что произошло? – Жизнь уже не та, – Саня ткнула пальцем в потолок. – Мы мертвы. – Именно. На этой позитивной ноте меня стошнило в раковину только что выпитой водой. Адские звуки опустошения желудка обратили на меня внимание Элины и Сани, но явно не впечатлили ни ту, ни другую. – Дурилка, – прокомментировала Саня. – Я по привычке, извините. Затупила, – откашливаясь, сообщила я. Элина устало потёрла пальцами лоб. – Когда же гости в моей квартире перестанут извергать мерзкие жидкости из разных отверстий? Я продолжала кашлять, хлопая себя по груди. Саня развела руками. Элина вздохнула и, моментально забыв обо мне, снова повернулась к ней. – Что ты от меня-то хочешь? – Замолви словечко Айбике, я хочу, чтобы меня не съели за обращение этой дурилки. – Ах, вот оно что. Страшно стало? Ну пошли. Замолвлю. И посмотрим, что с тобой будет, – кажется, Элина с трудом сдерживала смех. – А чего с ней не так? Почему ты сразу согласилась? Она настолько озверела? – Саня нахмурилась. – Или это ты хочешь сделать со мной нечто ужасное? Только честно. – Все, кому ты показывала коллекцию своих портретов, так или иначе хотят сделать с тобой нечто ужасное. Пошли-пошли, не ссы. И девчонку надо взять, её нужно хоть с кем-нибудь из нас познакомить. – Я стою прямо перед тобой, не говори обо мне в третьем лице, – возмутилась я. – Не стоит с Элиной ругаться, она тут самая молодая, у неё мозг лучше работает, поэтому она вертит всякими делишками. Поругаешься – и никто не поможет тебе платить за коммуналку и не вызовет клининг, если зальёшь кровью полквартиры, – Саня сморщила нос. – Да у меня и квартиры нет… – пробормотала я. – Тш-ш, однажды загипнотизируешь какую-нибудь бабку, и она обязательно перепишет на тебя всё имущество, надо только подрасти. – Я же мёртвая. – Постареть. – Быстрее, тетери! – крикнула Элина уже из коридора. Итак, мы с Саней вытащили её ящик из клумбы и погрузили его в багажник Элининого внедорожника, хотя без вопросов от неё самой не обошлось. – Это что сейчас было? – спросила она, едва хлопнула дверца багажника. – Важная вещь. – Опять труп младенца? Так, нет, убирай к чертям, меня время от времени менты тормозят за тонировку, я не хочу потом вылезать из обезьянника и оплачивать штрафстоянку. – Погипнозишь там, погипнозишь здесь, и ничего платить не надо будет. – Как у тебя всё просто! Ты сама-то давно гипнотизировала людей в таких количествах? – Позавчера. На таможне, когда оформляла… всякое. Пара пустяков вообще. Мелкая, я тебя потом тоже научу. – Что у неё в ящике? – Элина обратилась ко мне. – Пахнет действительно как труп младенца, так что я предположу, что он и есть, – ответила я. Элина сощурилась и потянулась к ручке багажника, чтобы вновь его открыть. Саня угрожающе приблизила к ней своё лицо и медленно покачала головой. Выглядела она при этом скорее комично, чем угрожающе. – Дай мне открыть багажник. – Не дам. Это мой ящик, в нём нет мёртвых младенцев и за него нас не увезут в обезьянник. Клянусь. – Чем? – Элина приподняла одну бровь. – …своим портретом кисти Репина, за который на чёрном рынке… – Я открываю. – Нет, нет, нет, только попробуй! – Саня едва не бросилась на неё с кулаками. Элина неумолимо щёлкнула ручкой, подняла дверцу и выдвинула замотанный в полотенце ящик на середину багажника. – Открывай. – Ладно. Саня размотала полотенце, вытащила из глубин Элининого багажника молоток с гвоздодёром на другом конце, выдернула гвозди, которыми была прибита крышка, и отодвинула её. Ящик вообще был не очень большой, тридцать на сорок, и внутри него оказалась такая же небольшая картина – написанная маслом миниатюра эпохи ампира в широкой, поеденной временем и гнилью рамке. На этой миниатюре под стеклом была изображена… ещё одна Саня. Разве что там она была в платье с высокой талией, её шею украшало коралловое ожерелье, а волосы были завиты и убраны в высокую причёску по тогдашней моде. – Подними картину, – не унималась Элина. Саня закатила глаза и достала картину. Под ней оказалась ещё одна, в похожей рамке, тоже написанная маслом, тоже под стеклом, но изображала она Саню с короткой причёской как у денди и в уланском мундире, сером с красным шнуром. – И эту тоже подними, – невозмутимо потребовала Элина. – Ты служила в армии?! – я выхватила картину и стала с трепетом её рассматривать. Светлые краски потемнели от времени и ужасных условий хранения, и Санино лицо на картине было скорее серо-коричневым, глаза не голубыми, а тёмно-зелёными, и волосы из медных стали почти чёрными. Однако сходство нарисованного лица с настоящим было, что называется, налицо. – В кавалерии. В армии я служила в кавалерии. Под мужским именем, разумеется, – уточнила Саня. – Между прочим, даже была на Бородинском сражении. – Где-где?! – вскрикнула я. Элина фыркнула. – Сейчас она тебе в уши нассы… – Я правда была там! По секрету, женщины в армии встречались, и никто их не мог отличить от мужчин. Знала я одну такую амазонку, она мне ещё рассказывала про уморительный случай с третьей наполеоновской кампании, когда её знакомого послали в деревню Гудишки… Под бодрую Санину трель Элина осмотрела ящик и, не найдя там даже конечностей, не то что целого трупа младенца, прервала Саню на полуслове и приказала вернуть картины на место и засунуть ящик подальше, за запаску. Мы забрались в машину. Элина запретила Сане садиться на переднее сиденье, поэтому она развалилась на заднем, и я тоже – мне было совестно проситься на переднее. В машине пахло кожей и сандаловым деревом, во всяком случае, так гласила надпись на стеклянной баночке с ароматизатором над приборной панелью. – …и в общем, там, на поле Бородина, меня слегка убили, близ Багратионовых флешей дело было. Коня моего разнесло в мясо, а меня оглушило разорвавшимся рядом снарядом. Ошмётками коня прикрыло, вот поэтому в меня никаких осколков не попало – чистая случайность… Элина вывернула с парковки. Когда она оглядывалась, чтобы проверить, нет ли сзади машин, лицо её казалось обречённым. Она явно не в первый раз выслушивала сию тираду. Саня, только распаляясь, продолжала (я сама слушала её, развесив уши): – …но я зуб даю, и глаз, и нос, и вообще что хочешь, что у меня был сломан позвоночник. Такое случается, когда на тебя падает конь. И я помню, что у меня из-под него торчала башка, и я смотрела, как дымятся вокруг холмы. Бой прошёл мимо, и всё было чёрное, в трупах и крови… – Тебе бы книги писать, – пробормотала я. – Я написала парочку, хочешь, дам почитать? С дореволюционной орфографией, я думаю, ты всё равно ни черта не поймёшь, смартфонное дитя. Так вот, и тут я вижу, идёт по полю брани золотой ангел: волосы развеваются, глаза горят огнём, платье с пятнами крови колышется на ветру, Валькирия да и только! Я что-то пробормотала, ангел приблизилась ко мне, положила руку мне на лоб, а потом всё как в тумане. – Может, я лучше «Дорожное радио» включу? – предложила Элина. – Я больше люблю «Европу Плюс», – ответила я. – Да хоть «Ретро FM». – А я люблю, чтобы меня дослушивали до конца! – гаркнула Саня. – Но это наверняка всё неправда, – ответила я. – Что?! Как ты смеешь сомневаться в моей кристальной честности?! В доблестной истории моего обращения? Элина сморщилась. – На самом деле, похоже, так оно и было. Настя подтверждает эти её россказни, – нехотя сказала она. – В окру́ге было нечего есть – люди массово бежали от войны, и она пошла охотиться туда, где гремели пушки. Пила кровь раненых… – Но Саня сказала, вы не пьёте кровь мужчин. – Настя уже много веков питается только животными. – Но тут она нашла меня, умирающую амазонку, и я сказала… – Я думаю, когда она тебя нашла, ты не могла говорить. Иначе она бы прикончила тебя на месте. – Тоже верно, – хмыкнула Саня. – Моя спасительница, моя создательница… – А у тебя с этой Настей что-нибудь было? – поинтересовалась я. – Всё бы тебе к женщинам в трусы заглядывать, дурилка, – Саня сморщилась. – Было, – ответила вдруг повеселевшая Элина. – Они целых два месяца встречались, представляешь? А потом Настя преспокойно ушла к бывшей. – Какой бывшей? – Лене. Но мы о ней не разговариваем. – Почему? – Надеюсь, ты никогда об этом не узнаешь. – Настя становится жалкой беспомощной пиявкой, когда речь заходит о Лене. Это отвратительно, – Саня сморщила нос. – Но история моего обращения красивая. – Ага… Элина водила несколько резковато, то и дело разгонялась и опасно приближалась к другим автомобилям, а я то и дело зажмуривалась и цеплялась за ручку над окном. Саня же развалилась как королевишна, даже не вздрагивала и ни слова не говорила о том, что можно не ехать, а лететь. Внедорожник свернул на Кырла Мырла, постоял на парочке светофоров, которые не успел проскочить, проехал Театральную площадь, свернул на Преображенскую и завернул во дворы у перекрёстка с Володарского. На перекрёстке стоял жутковатого вида двухэтажный дом из красного кирпича, с весьма готическим фасадом и маленьким кругленьким окошком на верхушке башнеобразной центральной части. Тротуар неловко огибал ямы перед окнами цокольного этажа, которые выглядывали на нас будто из окопа. Мы потоптались в подъезде с плохеньким ремонтом, пока Элина гремела ключами и дёргала дверь. Соседние двери в подъезде были заколочены. Я нахмурилась, разглядывая криво прибитые доски. – Это лет сто уже как. Насте хотелось как можно больше пространства, ну мы и съели соседей, чтобы соединить четыре квартиры в одну, – пояснила Саня. – Ничего себе… Я теперь всегда буду вежливо здороваться со своими соседями. – Да ты чего! – Саня панибратски хлопнула меня по спине. – Не стесняйся, ты ж теперь сама можешь их есть! Квартира, разумеется, пропахла советской стариной и выглядела ничуть не лучше Саниных апартаментов, заставших самого Сталина и с тех пор, похоже, оставшихся в первозданном виде. Различие состояло в том, что обиталище таинственных Насти и Айбике было просто чудовищно захламлено. Всюду стояли тумбочки, шкафы и полки, местами объединившиеся в монстра Франкенштейна от мира мебели: один книжный шкаф взгромоздился на тумбочку с поломанными ножками, а к нему по бокам были прибиты совсем новые полки, купленные и собранные явно не раньше двухтысячных. Всё это благолепие было набито книгами и навевало воспоминания о тех временах, когда мы с мамой кормили из шприцев деревенских котят. Я была маленькая, поэтому выдавливала в недоумевающих котят разом почти полный шприц молока, а в эти шкафы кто-то точно так же пытался напихать разом слишком много книг. В каждом закутке, особенно в углах под потолком, висели целые драпировки из толстой серой паутины. Под ногами лежали пыльные стоптанные ковры, половицы скрипели, как суставы моей бабушки, в коридоре не горели три люстры, его освещала только одинокая лампочка над входной дверью, которую удерживал только проводок никак не толще сопельки. А сам потолок когда-то был белый, но дни его молодости давно прошли: он страшно потемнел и местами на нём можно было разглядеть следы обуви. – Настя любит побегать по потолку, – сообщила мне Элина. – Временами. – Ага… Саня вдруг решила, что сейчас самый подходящий момент для краткого вампирского инструктажа, который она не соизволила провести мне ни до, ни после обращения: – Да, а ещё вампирши умеют левитировать, заставлять людей делать всё, что они хотят, плюс мы посильнее людей, особенно когда только поели. Вампирские драки и дуэли – это нечто. А, ещё нам, как нечисти, доступно колдовство. Я широко раскрыла глаза и рот. – Ты ей вообще ничего не рассказала?! – возмутилась Элина. – Я спешила! – Кто здесь? – донеслось до нас из одной из дальних комнат; голос звучал хрипло и угрожающе, и я уже не на шутку испугалась, что сейчас на нас из темноты выпрыгнет бабка-вампирша на стероидах, но ничего подобного не произошло. – Это я, Айбике Азатовна! – крикнула Элина. – К вам тут гости приехали. – Ась? Кто? – Элина! – Чаво? – Элина! – Где? – Тут! Элина привела нас в просторную гостиную. От других комнат она отличалась разве что наличием дивана, кресел и камина – впрочем, это был скорее муляж камина, потому что к нише в стене, огороженной железной решёткой, не вела труба дымохода, там не было угля или дров – огонь полыхал на экране, потрескивала не горящая древесина, а динамики. Над электронным камином красовалась новенькая плазма, которая показывала, как по дереву взбирается белка, и размеренный закадровый голос рассказывал об увлекательных перипетиях её жизни. – Вот этого тут раньше не было, – Саня почесала затылок и оглянулась на Элину. – Это ты так расщедрилась? – Телевизор подключён к роутеру, ни кабеля, ни спутника – а то мало ли чего они наслушаются по федеральным каналам, – хмыкнула Элина. – Я выдрессировала Настю искать документалки и звуки грозы на Ютубе. Им хватает. А камин так, для уюта. В целом гостиная гармонично вписывалась в остальной интерьер: их объединяли плотно занавешенные окна, стоптанные ковры, бесконечные шкафы, книги, паутина и пыль. А, ещё был письменный стол, но, чтобы разглядеть его, нужно было постараться, потому что его окружали книжные башенки. Книжные башенки высились и на самом столе, но были чуть ниже тех, что громоздились у его подножия. Элина оглянулась и сразу же бросилась к креслу-качалке. От него исходило громкое хрипение. В ворохе пледов и подушек была обнаружена тощая и немощная женщина. Судя по всему, она немало времени провела, качаясь в кресле под увлекательную жизнь белок, и в результате сползла с него так, что спина у неё лежала на сиденье, а ноги развалились на полу. Женщина кряхтела, копошилась в пледах и одеялах, но никак не могла подняться. Элина подняла её за подмышки и усадила назад. – Айбике Азатовна, ну как вы так! – Случайно. Бухнулася, – проскрипела женщина, медленно заматываясь в плед и утыкаясь в него носом. Проседь светилась среди чёрных прядей её волос, в ушах позвякивали золотые серьги, потемневшие от времени, а разглядеть её одеяние было невозможно, из одеял торчали только ступни в вязаных носках и пушистых тапочках. Если приглядеться к деталям в гостиной, было ясно – носки связала одна из обитательниц дома, потому что то тут, то там лежали вязаные безделушки, особенно много было кружевных, сплетённых крючком салфеток – одна висела на плазме, другая под плазмой, они накрывали книги на каждой полочке и пару тумбочек, и табуретку. – Вот, Айбике Азатовна, Саня явилась, – Элина пихнула Саню вперёд. – Не хотите дать ей пенделя? – Чаво? Саня замерла, прижав руки к груди. – Она… – …теперь уже никому не даст пенделя, – тихо закончила за неё Элина. – Я, конечно, смеялась, но это не смешно. – Что с ней случилось? – Колдовство, о котором ты столь неаккуратно рассказываешь нежной и впечатлительной новообращённой душе. Теперь она такая. Похоже, навсегда. – Почему? Как?.. Элина отмахнулась и вышла из гостиной, чтобы обойти остальные комнаты в поисках второй вампирши, проживавшей в этом доме, но вскоре вернулась ни с чем. – Разве Настя ушла на охоту? – Элина присела на корточки перед Айбике Азатовной и сжала в руках её костлявые ладони. – Ась? – Настя на охоте? – Чаво? – Где Настя? – крикнула Элина прямо ей в ухо. – Настасья-то? – Да. Где она? – Туты. – А где туты? Айбике Азатовна невидящим взором уставилась куда-то прямо перед собой. Элина вздохнула, посильнее закутала её в одеяло, нашла пульт (замотанный в полиэтиленовый пакет) и прибавила звук. Айбике Азатовна устремила всё своё внимание на белку – та переживала страшную трагедию: спрятанные летом жёлуди сожрала коварная сойка. Саня, глядя на это зрелище, не могла выдавить из себя ни слова. Я даже представить себе не могла, что эта рыжая бестия может выглядеть такой потрясённой и беспомощной. – Но как же так? Я хотела… – начала было она. – А вот так, – ответила Элина. – Лет восемь назад. Не знаю, что она хотела наколдовать, но ей определённо не следовало пытаться. Такое это дело, – Элинин тяжёлый взгляд упал на меня, – одно неверное движение, одно неправильно поставленное ударение в заговоре… – И случайно вызываешь демона? – робко предположила я. – И лишаешься разума, а душу твою разносит по ветру. – Клёво… – Настя хранит здесь слишком много опасных книг. Не все так аккуратны в колдовстве как она сама. – Я? – из-за гор книг на столе вдруг показалась белокурая макушка, тёмно-красные глаза и курносый нос. – Настя, чтоб тебя! – вскрикнула Элина. – Почему у тебя бабка едва не на полу валяется?! – А? Ой. Настя засуетилась, переложила какие-то книги на столе, погремела карандашами, скрипнула ножками стула по полу, подскочила и покинула своё укрытие. Она оказалась миловидной блондинкой в длинной шерстяной юбке, пропахшей древностью. Настя также куталась в вязаную шаль, её пальцы были измазаны чернилами от ручки, а на лбу остался след от пыли. На шее у неё висела маленькая круглая лупа на золотой цепочке. – Ты… её уже подняла? – спросила Настя, указав на Айбике Азатовну. – Что на этот раз? – поинтересовалась Элина; ей явно уже давно надоело ругать это вампирское воплощение книжного червя за невнимательность к своей… хм-м… сожительнице? – Ой, да сущая ерунда, просто «Илиаду» перечитывала и увлеклась, и… Но как закончу, сразу же за «Орландо». Эту ещё твою… как её? Васякину скоро буду читать. И «Зелёные помидоры». Обязательно. Я всё помню. – Айбике Азатовна сползает с качалки. Следи за ней повнимательнее, пожалуйста, а то бы она так и валялась тут до утра. – Я случайно. Ой, Сашенька приехала? На Настином лице блеснула и тут же погасла слабая улыбка. – Ну да, приехала. А что с ней..? С Айбике? Я хотела… я даже не знала, что она… – продолжала в ступоре переспрашивать Саня. – Да она уже давно так, – Настя, как и Элина, только отмахнулась. – У меня там где-то кувшин крови завалялся, будете? Ещё есть замороженная кровь, в пакетиках, и чья-то нога. Свиная. Да, свиная нога. Почти как хамон. Только сырая и не хамон. – Мы сытые, спасибо за заботу, – Элина сморщилась. – Ой, а это кто? – Настя наконец заметила меня. – Новенькая?! Где вы её откопали? – Меня не выкапывали, меня просто обратили, – я неловко улыбнулась. – Это моя дурилка, и я её действительно ниоткуда не выкапывала, – без энтузиазма сообщила Саня. – Настя – это Таня. Таня – это Настя, ну, то есть, Анастасия… как там тебя полностью? – Анастасия Тихомира Палки дочь из рода Бобоедовичей, – она улыбнулась, обняла меня и расцеловала в обе щёки; я невольно зарделась. – Не удивляйся, нас всех так звали до того, как придумали отчества и фамилии. У меня зато род был купеческий, поэтому хотя бы родовое имя есть. А Айбике Азатовна из Волжской Булгарии, её так и звали Айбике дочь Азат и больше никак. Руки у Насти были мягкие, а объятия на удивление тёплые для женщины, которая была, в сущности, хладным трупом уже много-много столетий. От неё и вправду пахло стариной, но дело было, видимо, в том, что она носила шерстяную водолазку и свитер, которые, вероятно, как и Санина квартира, застали ещё Сталина. От самой Насти не пахло абсолютно ничем, а вблизи она, как и Саня, и Элина, выглядела безумно естественно: девушка как девушка, старомодная, с чуть припухшими от долгого чтения глазами, и нисколько не похожая на Айбике Азатовну, сероватую, несколько морщинистую, без кровинки на сухом лице. Я похлопала Настю по спине, и она тут же тактично отстранилась. – Твоего отца звали Тихомир Палка? – не зная, что сказать, уточнила я. – Да. Он очень любил свой бато́г и грозился всех своих холопов им побить. Поэтому его прозвали Палкой, – пояснила Настя. – А что такое батог..? – растерянно уточнила я. – Палка для битья людей. – По паспорту она у нас Анастасия Бобоедова. Можно было и Палкиной записать, но Бобоедова было смешнее, – гордо сообщила Элина. – Ага… А… сколько тебе лет? Если я вообще могу задавать такие вопросы. Это… невежливый вопрос? Насте было совершенно всё равно. Справедливости ради, головой она всегда была где-то очень далеко: одна мысль про нас, другая про Кавказ. Кажется, так говорят только о косоглазии, но не суть. – Точно не скажу, сбилась в семнадцатом веке, – Настя беззаботно улыбнулась, уводя нас на кухню по узким коридорам – узкими их делали вездесущие книжные шкафы. – Так вы не останетесь на чашечку крови? Давайте хотя бы немного посидим! Элиночка, а ещё у нас перегорела лампочка в душе. И у меня скрипит крышка гроба. И холодильник подозрительно жужжит. Ты ведь поможешь нам, старушкам? – Если не помогу, ты мне выешь мозг чайной ложечкой, – фыркнула Элина. – У вас тут есть холодильник? И вы пользуетесь душем? – я приподняла брови. – Мыться нужно независимо от того мертва ты или жива, – Саня посмотрела на меня как на дуру, и я, если честно, заслужила этот взгляд. – А в холодильнике я храню кровь и останки, – сообщила Настя. – Ох уж эти твои останки, – Саня передёрнула плечами. Настя распахнула относительно новый холодильник, и из него на нас дыхнуло зловоние смерти. На верхних полках теснились на первый взгляд обыкновенные закрутки, но, если присмотреться, становилось ясно, что закатывала Настя в основном куски печени. Одна из банок была набита глазами – стереотипно, и всё-таки весьма отвратительно, когда видишь такое в реальной жизни. Были также банки с пальцами, банка с целой крысой и банка с чем-то очень чёрным и очень жидким. Ниже теснилась та самая свиная нога, несколько окровавленная и достаточно свежая. Настя выделила под неё самое большое блюдо, которое у неё было, и то оказалось для неё всё равно что блюдечко. – Тут по мелочи. Как ты там говоришь, Элиночка? – Настя прищурилась. – Снеки? – Снэки. – Перекус короче. О, а вот мои любимые! – Настя нашла на дверце холодильника кулёчек из газеты. – Зубы. На наших глазах она закинула один в рот и стала задорно похрустывать. – Я больше по свежему, – Саня скривилась и передёрнула плечами. – И жидкому. – Да. Я тоже, – добавила Элина. – Что ты там говоришь? Лампочка? Гроб скрипит? Я сейчас, только инструменты из машины достану. Приятного аппетита. Она мгновенно ретировалась. Настя закинула в рот ещё один зуб. – Многое теряете. В отсутствие Элины она устроила мне экскурсию по дому. Саня вернулась в гостиную и разлеглась на диване, бездумно пялясь в электронный очаг. Она выглядела такой сосредоточенной и при этом раздражённой, будто пыталась посчитать все пиксели на экране, но всякий раз сбивалась и приходилось начинать заново. А я шаталась вокруг, рассматривая книжные корешки. – Мы этот дом, конечно, не покупали, просто запугали купца Ездакова, и он нам его отдал после ремонта. Мы даже когда-то брали деньги за аренду с лавок и ресторанов. Они снимали первый и цокольный этаж, а мы жили наверху. Какая была благодать, спускаешься ночью в ресторан, там все пьяные уже, и можно выпить кого угодно. Вместо нашей кухни была ресторанная, а вот тут нигде не было перегородок и был зал… Настя вздохнула и указала на многоэтажную постройку на окне – это были четыре полки, заставленные горшочками и кадками, над которыми бдели розовые ультрафиолетовые лампы. Растения в горшках и кадках выглядели грустно. – Это мои цветы. И всякое для заклятий. Им не очень хорошо. Я думаю, они в тайне меня ненавидят, – Настя взяла лейку с тонким изогнутым носиком и зачем-то полила кактус, ютившийся в самом углу. – Только кактус меня понимает и любит. Мы с ним очень похожи. – Разве тебя не обжигают ультрафиолетовые лампы? – растерянно уточнила я. – Конечно обжигают. Но ради рассады можно и потерпеть, – ответила Настя. А затем она стала показывать мне остальные растения, но очень скромно, будто стеснялась своего еле живого садика. Так моя мама показывает свекрови свои грядки на огороде – у той-то колосится всё, что она ни посадит. – Орхидеи, разумеется, для души. Фиалки никак не помрут, всегда на последнем издыхании. Тут вот лук – его почему-то кладут в каждое второе варево для заклятий, как будто рецепты составляла советская бабушка, – Настя задумалась, трепля пальцами листик мяты. – Не в обиду Элине будет сказано. Она же по сути советская бабушка. Родилась в пятидесятых. – Бабушка-нефорка, – хмыкнула я. – Наверное, – Настя пожала плечами. – Пойдём покажу комнаты. У меня есть комната для гроба и комната для кровати, а у Айбике Азатовны, если честно, есть только комната с гробом. Она ни кроватями, ни женщинами уже не интересуется, и я перетащила в её старую спальню ещё три шкафа. Я теперь ссылаю туда нашу классику, Достоевский с Толстым переехали туда целиком – один вгоняет меня в депрессию, а другой страшно бесит. Только «Анна Каренина» избежала этой участи. Ты читала? Очень хорошая книга, и как её мог написать такой сказочный идиот?.. Настя обитала в комнате с огромной старинной кроватью. Из всех вещей в доме эта кровать, пожалуй, сохранилась лучше всего: не облупился лак, не сломались ножки, тяжёлый бархатный балдахин был свежевыстиранным, как и покрывало, и подушки, лежавшие поверх него. Кровать была, разумеется, двуспальная. В углу стоял сундук, накрытый ещё одной кружевной салфеткой, рядом с ним, опираясь на обмотанные скотчем ножки, высился резной шифоньер – на его дверцах висели нижние юбки, чулки и колготки. На стенах висели фотографии, портреты, сушёные цветы, вырванные из книг страницы – с текстом и иллюстрациями. А ещё висела сабля, пара револьверов и несколько гирлянд из сушёных трав по углам. Я водила руками по всем поверхностям, которые попадались мне на глаза, потому что ничего не могла с собой поделать – эта комната будто сошла со страниц буклета о дворянской усадьбе в английском стиле (если повыгонять из углов всех пауков). Мимо по коридору прошла Элина с ящиком инструментов и хмыкнула: – Я бы на твоём месте ничего не трогала. Мало ли чем она тут занимается. Я ойкнула и отдёрнула руку от резного столбика балдахина. Настя завозмущалась: – Я одинокая четырёхсотлетняя вампирша, чем я, по-твоему, могу быть занята? Я даже кровь здесь не пью. – А я и не про кровь, – донёсся до нас Элинин голос уже из другого конца коридора. – Фу, Элина! Фу, – Настя упёрла руки в боки и посмотрела на меня. – Я недавно всё помыла и положила везде лаванду в мешочках. Слышишь, как пахнет? – Ага. Пахло только стиральным порошком, сухой травой и бабкой, но Насте это было простительно. – Ну а теперь пошли смотреть гробы. Настин гроб был роскошный и стоял открытым посреди… да, вы угадали, комнаты, заставленной шкафами и полками. Настя подала мне руку и помогла залезть в свой гроб, чтобы, так сказать, примериться. Я словно легла в мягкое бархатное облако, щедро отделанное кружевом. – У меня слабость к миленьким вещам, а кружева теперь стали такими дешёвыми! Вот раньше одна кружевная шаль стоила как домик на берегу моря, и я вязала сама, а теперь… – А к паукам с паутиной у тебя тоже слабость? – Иногда я прибираюсь и на шкафах тоже, и книги протираю, – обиженно отозвалась Настя. – Просто не все. Только самые любимые. – Зачем тебе столько? – Книг? Как это зачем?! Читать. Ванную уже видела? У нас медная ванна на таких изящных ножках! Сашеньку в ней ещё младенчиком купали, она её от родителей привезла, как щас помню, в 1832 году, когда её старики померли. Пошли, покажу. Так я и обошла весь первый этаж вдоль и поперёк, следуя за Настей хвостиком. Мне показали все комнаты, заполненные пыльными книгами от пола и до потолка, комнату с гробом Айбике Азатовны – там также валялось впечатляющее количество черепов и громоздились друг на друге три огромных сундука. Они выглядели совсем не так аккуратно, как Настин, и, казалось, если их чуть пошевелить, из них рыжими хлопьями посыплется ржавчина. На мой логичный вопрос, что там, Настя развела руками: – Она уже семьсот лет это барахло с собой таскает, там явно лежит что-то очень вонючее, может, чья-то мумия, я не рискну заглядывать. Ещё у нас есть подземелье. То бишь, цокольный этаж, но я тебя туда не поведу, там развелась плесень и крысы… – продолжала Настя, убаюкивая меня своим старомодным выговором: она говорила неспеша, чуть растягивая слова, вместо твёрдых звуков у неё то и дело пролетали мягкие, как в слове «нуль», и звук «г» выходил похожим на «гхы», на южный манер. Во всём своём хаотичном пыльном великолепии дом будто пытался догнать время, но весьма лениво, и в этом был его неповторимый шарм. Энергосберегающие лампочки горели рядом с советскими лампами накаливания, чешские шкафы ютились рядом с полками из «Леруа Мерлен», рядом с дореволюционной хрустальной вазой стояла пластиковая из «Магнит Косметик», старые книги, рассыпающиеся в пыль, соседствовали с блестящими новыми обложками с ценниками из «Читайгорода», Шекспир стоял рядом с Дарьей Донцовой, Аристотеля окружали недавние издания о женской сексуальности. Среди всех этих книг не было разве что Библии. – Ну, ты понимаешь, – Настя хихикнула. – Может, я её в руки возьму и получу ожог, кто знает? Я на всякий случай держусь от такого подальше. А так, конечно, интересно – поэтому я завела книги о Библии, от них ничего не будет, кроме знаний… – и она снова утонула в рассказах о всевозможных мелочах. Всё вокруг вдруг показалось мне уютным, от пыли и пауков до случайных звуков вокруг. Элина гремела инструментами и двигала на кухне слишком громко жужжащий холодильник, а в нём позвякивали Настины банки с печенью. Тикали старые напольные часы в гостиной – было уже полпятого утра. Поскрипывало кресло-качалка Айбике Азатовны и половицы под ним. Белка из документалки торжествовала: она нашла хотя один из своих летних желудёвых тайников, а значит, она не умрёт от голода. По крайней мере, сегодня. Саня, лёжа на диване и тщательно скрывая свою радость за белку, трясла ногой. А затем оглянулась и поняла, что она совсем одна. С Айбике Азатовной. На то, чтобы добежать до Элининой машины и вернуться с тем многострадальным ящиком, ушло всего пару минут, и вот Саня уже расковыривала скрытую под малярным скотчем дырку в одной из рамок и вытаскивала оттуда единственную вещь, которая представляла для неё какую-никакую ценность. Собственные портреты Саня считала посредственными и бездарными, они не нравились ей ни в начале девятнадцатого века, когда были написаны, ни теперь. А вот то, что она спрятала в толстой рамке перед отъездом… – Айбике Азатовна? – тихо спросила Саня и опустилась перед ней на колени. – Айбике Азатовна, я знаю, я вам никогда не нравилась. Вы, наверное, до сих пор меня не любите. Но, я вас умоляю, помогите мне… Айбике Азатовна смотрела на неё невидящим взором. Саня помялась, покусала губы, и решилась взять её за руки, как делала Элина. Наощупь её руки напоминали не то наждачную бумагу, не то грубый картон. – Смотрите, что у меня есть. Я хранила его на особый случай. Любая вампирша и любой вампир будут готовы заплатить за него целое состояние. Это кольцо единственное во всём городе, и оно досталось мне. Саня раскрыла ладонь Айбике Азатовны и положила на неё увесистый перстень с красным камнем – не драгоценным, а так, простым поделочным. – Оно убережёт свою владелицу или владельца от солнца. Вы можете оставить его себе, если хотите. Вы сможете выйти на свет. Ну, как вам? Глаза Айбике Азатовны уставились на Саню. – Вы слышите? Вы понимаете меня? Пожалуйста! – Ась? – тихо спросила Айбике Азатовна. – Мне очень-очень нужна помощь. Вы видели когда-нибудь, как умирают вампирши или вампиры? Слышали что-нибудь? Мы умираем, но не от солнца. Мы не вечные. Я не знаю, что делать, я ничего не могу, я слишком молода, чтобы знать кого-то, кто… Её глаза покраснели, и она едва не заплакала, но сумела сдержаться. – Айбике Азатовна? Вы слышите? – тихо повторила Саня. Айбике Азатовна ничего не ответила. Только её взгляд стал не пустым, а вопрошающе-недоумевающим. Саня на всякий случай утёрла глаза. – Простите. Мне очень жаль… Очень жаль, что с вами это случилось. Никто не видел и не слышал этого разговора, кроме них самих. Впрочем, нельзя поручиться, что Айбике Азатовна ещё была способна что-то слышать. К утру мы неловко уселись в гостиной: Саня снова развалилась на полдивана, я аккуратно села с краю, Элина упала в просторное кресло, Настя вздохнула и принесла себе стул. Только Айбике Азатовна всё покачивалась в своей качалке, за целую ночь так и не сдвинувшись с места. – Ну, что ж, вот так вот и живём потихонечку, – сказала Настя, попивая полусвернувшуюся кровь из битой чашки с розами. – Встаём в полпятого дня, ложимся к шести утра. День-то нынче убывает. Спасибо, что приехала, Элиночка, что бы мы без тебя делали? Элина кивнула и уставилась в телефон. Зашуршала одеялами и подушками Айбике Азатовна. На несколько секунд гостиная погрузилась в звенящую тишину, пока её не прервал хриплый голос старой вампирши: – А вот помню, как сейчас, мы плыли ночью вниз по реке, а там стоит ушку́й. Ушкуйники, значит, пожгли и пограбили село, и дым валил – ой-ёй-ёй! Мы с девками моими съели их всех до единого, выпили до последней капли… Айбике Азатовна замолчала. В те секунды, когда она говорила, запинаясь и вздыхая, в её глазах горело что-то живое, сохранившееся глубоко внутри, последние искры проклятого колдовством разума. – Бабы в том селе были хороши, красные, сильные… Не заслужили они, чтобы с ними так… Мы с Саней потрясённо переглянулись. Элина печатала кому-то сообщение. Настя вежливо качала головой, чтобы уважить старушку. – Девка там одна была, что василёк среди ромашек. Маре́нка. Она мне говорила: «А хоть и татарка, всё одно, жалею тебя страшно»… Хороша была моя Маренка… Айбике Азатовна замолчала и больше не сказала ни слова. Мы с Саней потрясённо уставились на Настю в ожидании объяснений. – «Жалеть» раньше использовали в значении «любить», – допив кровь, пояснила Настя. – Ушкуй – это лодка такая разбойничья. А Маренку она часто вспоминает. Как и Поляну, и Милушу, и Гульнару, и… Айсылу, кажется. Да, Айсылу́. Была ещё просто Сылу́, она состояла в их разбойничьей банде, но потом… Долгая история. – И это всё бывшие Айбике Азатовны? – не выдержала я. Саня пнула меня за очередную попытку залезть в чужие трусы. – Да, похоже на то, – продолжила Настя, ничуть не смутившись. – Но с Сылу сложная история. Кажется, она кого-то там предала, а ещё у всех уводила женщин, потому что была самой сильной и, как вы, молодёжь, говорите, горячей. Не суть важно. – Но если есть колдовство, способное довести Айбике Азатовну до такого состояния, должно же быть колдовство, которое сделает её такой, как раньше? – робко спросила я. – А фиг знает, – отозвалась Элина. – Книги знают, как довести до беспамятства, но понятия не имеют, как кого-то спасти. Похоже, никому ещё не удавалось хотя бы облегчить жизнь проклятого, – сказала Настя, поставила чашку на журнальный столик, хлопнула в ладоши и натянула на лицо радостное выражение. – Что будешь делать, Танечка? Где собираешься жить? Будешь искать работу? Я раскрыла рот. – А надо? – Все мы чем-то заняты, – стала пояснять она, будто я дитё малое. – Сашенька каждые тридцать-сорок лет работает моделью, актрисой и всякой вот такой богемой, Айбике Азатовна очень древняя вампирша, госпожа и защитница нашего гнезда… была когда-то. Я… э-э-э… читаю и изучаю колдовство, а раньше воровала мелочь у своих жертв. Элина… понятия не имею, чем она занимается, но занята она постоянно. – Я лэндледи. Квартиры сдаю. – И каким-то образом у тебя постоянно увеличивается их количество! Когда я приезжала двадцать лет назад, ты жила на Милицейской, а теперь сдаёшь и там, и на Щорса, и пёс тебя знает, где ещё. Элина развела руками. – Я женщина-загадка. – А может, бабушек-обокрадка? – предположила Саня. – Я владею кое-какими ценными бумагами. И купила несколько тысяч биткоинов в 2010, – Элина сунула телефон в карман, закинула руки за голову и прикрыла глаза. – Несколько тысяч?! – воскликнула я. – Не ори, – Саня снова пнула меня. – Ты знаешь, сколько это сегодня стоит?! – возмутилась я. – Даже думать не хочу, – Саня покачала головой. – Я просто пыталась предложить тебе, Танечка, задуматься о будущем, – мягко начала Настя. – Чем ты занимаешься? – Учусь на журналистку в ВятГУ, – скорбно ответила я. – Скоро опять курсовую писать, не напоминайте. Мы их каждые полгода должны штамповать. – А где живёшь? – С родителями. У них дом в Лосево. – Тогда ты, наверное, не сможешь продолжать там жить. Обычно после смерти приходится полностью менять свою жизнь, бежать от преследований семьи или ещё кого похуже, выбирать другой город, обустраиваться на новом месте, – Настя вздохнула. – Что ты планируешь делать? – Я стала вампиршей несколько незапланированно, поэтому плана у меня нет, – ответила я. Элина вытащила из-под бока увесистую бархатную подушку и метнула Сане в голову. Саня от неожиданности не успела увернуться от удара, и подушка хлопнула её по лицу и растрепала волосы. – Да что ж ты творишь?! – А что натворила ты? Как теперь девочка будет университет заканчивать? Сложно было выбрать кого-то уже с высшим образованием? – Да я..! – вспыхнула Саня, но Настя прервала её на полуслове. – Хватит! Никаких драк в моём доме. Заденете Айбике Азатовну, и я вас на детали разберу, как детский конструктор, – её голос на мгновение обрёл силу, которую прежде в нём было невозможно заподозрить. – Ну, в общем, Таня, ты переезжаешь сюда, я уже всё решила, – сказала Саня. – У меня в центре… нет места, а жить с родителями для вампирши просто нонсенс какой-то. Мы купим тебе гроб и твою персональную баночку средства для мытья посуды, чтобы отмывать кровь с одежды. А дальше вперёд – в свободное плаванье! – Я не могу переехать! Что я родителям скажу? – я недовольно скрестила руки на груди. – Как это что? Надо инсценировать твою смерть. – Ни за что! – Дурилка, ты что, совсем дура? – Это ты дура, – ответила я. – Я… найду ночную работу. Всё. Точка. Я грозно на неё посмотрела. Саня скорчила мне гримасу. Я скорчила гримасу ей в ответ. – А универ? – Элина приподняла брови. – Приложится как-нибудь. Буду ходить только на сессию. У многих это виртуозно получается, даже со стипендии не слетают. – А где поставишь гроб? Как объяснишь его родителям? – не унималась Саня. – Буду спать под кроватью! Отстаньте! Я не выдержала и ушла на улицу, подальше от этого дурдома. Да, не сказать, что я совершила мудрый поступок, но внутри меня вдруг начала разъедать паника. Может я и могу время от времени, предупредив маму, шататься невесть где до самого утра, но не каждый же день до конца маминой жизни! Об организационной стороне вампирской жизни я как-то не подумала, да и времени думать у меня не было. Во дворе стояла старая ржавая карусель. Я села на неё, закуталась в толстовку, подпёрла подбородок кулаком и стала думать. Мысли приходили, конечно, абсурдные. Какова продолжительность жизни летучей мыши? Что лучше: врать маме или превратиться в шашлык под лучами восходящего солнца примерно через… тридцать минут? Можно ли самостоятельно раскрутиться на карусели так, чтобы гравитация оторвала мне голову? Эти и другие бредовые идеи прервал писк. С крыши дома вспорхнула тень, ударилась оземь рядом с каруселью и обратилась Саней. – Ладно. Не бесись, дурилка. – Кто из нас дурилка, нужно ещё подумать, – пробормотала я. – Чего-чего? – Иди к чёртовой бабушке. Я уверена, вы знакомы. – Мы с ней исключительно на «вы». Саня села на край карусели. Мы молча смотрели по сторонам, прислушиваясь к немногочисленным шумам ночного города: к далёкому гулу машин и к гудкам поездов, к свисту какой-то птички, спрятавшейся на дереве, и к шёпоту ветра в его кроне. – Полетели на крышу? – предложила Саня. – Нет. – Ну давай. – Не хочу. – А ты на крышах-то была вообще? – Была на одной. – Где? – В доме напротив гостиницы «Центральной», – буркнула я. – Ну да, с нашей халупой по виду не сравнится. Но всё равно пошли. – Зачем? – На крыше слова в голову приходят более умные. А ну быстро встала, расправила свои кожаные перепонки и полетела! Я злобно посмотрела на неё, чтобы одним лишь взглядом выразить, что я думаю о её умных словах, но Саня тут же испарилась, и маленькая тень взметнулась к крыше. Мне пришлось последовать за ней. Крышу вампирского дома венчали несколько башенок с круглыми окошками. Эти башенки были как бы логическим продолжением фасада, и у каждой была своя маленькая двускатная крыша, которая плавно переходила в общую крышу. Саня уселась на одной из таких маленьких крыш и дождалась, когда я приземлюсь рядом. Поймала меня за ноги, когда я едва не свалилась вниз, и помогла сесть. Вид и вправду был не очень впечатляющий: всего лишь невысокие домики исторического центра, пара многоэтажек с одной стороны, пара – с другой. Где-то вдалеке, если присмотреться, виднелась та самая гостиница, внушительное тёмно-серое здание, и рядом с ней из зарослей серых и чёрных крыш высовывался шпиль часовни Спасского собора. – Под кроватью спать не очень удобно. А летать каждый день из Лосево в центр и обратно – сомнительное удовольствие, – наконец сказала Саня. – Меня просто бесит, что ты ткнула пальцем в небо и скинула на случайную девушку проблемы, которых она себе не искала. А теперь делаешь вид, что тебе есть до меня дело. – Ну-у, я… – Да ладно, не ври. – Фух, спасибо. Врать утомительно. Мне правда нет до тебя дела. Мы знакомы что-то около семи часов… – Отрадно слышать. – …но я не самая худшая создательница. – Говори это себе почаще, может, и поверишь. – И всё равно. Жизнь у тебя в любом случае будет офигенная, – Саня закинула ногу на ногу так легко, будто сидела на модном показе, а не на крыше дома. – Корень слова правильный, словообразование неверное, – фыркнула я. – Это ещё почему? – Потому что я фиговая лесбиянка, а теперь ещё и буду фиговой вампиршей! Как, блин, приятно, когда появляется ещё одна сфера, в которой я полный отстой! – Дурилка. – Вот именно, – грустно согласилась я. Для Сани это был весьма неожиданный ответ. – В смысле? – В коромысле. Мне двадцать один, а я до сих пор без девушки, до сих пор ни черта не знаю… ни о чём. Кроме курсовых, вот их я хорошо пишу. Готова поспорить, я даже целуюсь, как лохушка. – Да обычно ты целуешься, – Саня задумчиво пожала плечами. – И выгляжу я обычно, и одеваюсь обычно! Особенно по сравнению с вами, вы все как на подбор финалистки конкурса «Гендерно-неконформная Мисс Российской империи». Спасибо и на том, что хотя бы больше не буду видеть своё отражение в зеркале. Даже тебе я не понравилась. Я никому никогда не понравлюсь. И буду вечно падать во время полётов и приземляться на самое чувствительное место. – Ну… может, и не вечно. – Да, может, какой-нибудь из полётов станет последним. – Только если решишь полетать под солнышком. – Не помогаешь. – Спасибо, я в курсе, что не умею помогать! – вспылила Саня. – И всё всегда из-за меня! – Ну… да, похоже на то. – Короче, нечего сопли по лицу размазывать. Пошли, Элина подбросит тебя до дома на первый раз. Остальное… разберёмся как-нибудь. – Само ничего не делается. Надо брать и делать. – Ну вот возьми и сделай. Всё у тебя будет. У меня тоже всё будет. Вот. Да. Оно самое. Эта, как её… мотивация. Пока Элина с Саней прощались с обитательницами дома, я ещё раз обошла гостиную, читая надписи на книжных корешках, и заодно сунула свой любопытный нос в книги, которые Настя оставила на столе, спрятанных от посторонних глаз башнями из книг. Сверху и вправду лежала «Илиада». Я попыталась прочитать пару строк, но в глаза мне ударила тяжеловесная поэзия, и я приподняла древнейшую поэму, чтобы посмотреть, нет ли под ней чего поинтереснее. А там лежало нечто, написанное от руки, нечто с потемневшими от времени страницами, нечто, едва не разваливающееся на части. Книга, обтянутая кожей, не имела нумерации страниц, но была раскрыта примерно на середине. Первый попавшийся мне на глаза абзац гласил: «…тёмное венчание. Единение душ, прошедших через этот обряд, есть неразрывные узы, проявляющие себя множеством различных способов. Первый и основной признак уз – это глубокое чувство любви и привязанности, которое сохраняет свою силу независимо от времени, ссор, разлук или измен одного или обоих обвенчанных. «Сотворение колдовства» – первый учебник, записанный на глиняных табличках в Шумере около 2400 гг. до н.э., приводит пример таких уз между вампиром и вампиршей, которые сохранялись на протяжении 1200 лет…» – Нихрена себе, – прошептала я и склонилась над столом, чтобы разобрать мелкий почерк. – Танечка, тебя все потеряли! Ой, Танечка, брось-ка это всё, это самая бесполезная книга из всех, что у меня есть. Почитай лучше «Илиаду», – ко мне подлетела Настя, захлопнула книгу и унеслась с ней прочь, добавив уже из коридора, – Только пудрит мозги, никакой конкретики! Взмахнув шевелюрой, в комнату заглянула Саня. – Дурилка, тебя сколько можно ждать?! Восход через двадцать минут, а ну быстро в машину! Элине ещё из твоих Лосей каким-то макаром возвращаться!