Основы вампиризма для начинающих лесбиянок

Начинать всё сначала я решила с того, что записала для себя несколько целей на ближайшее будущее. Да, я фрустрирована до крайности, да, никто из местных крутых женщин не будет меня слушать, пока мне не стукнет сто пятьдесят, и всё же списки и планы – настоящее плацебо для моей самооценки. Первый пункт был: «Найти свою лесбийскую индивидуальность». Я разделила его на задачи: добавить аутентичных деталей в свой стиль, изучить лесбийское медиапространство во всём его многообразии, научиться флиртовать, начать ходить на свидания, встрять хотя бы в один ситуэйшеншип. А там посмотрим. Слишком глобально? Возможно. Но других идей у меня не было. Второй пункт был: «Помочь Насте найти А.А.» Мне было категорически лень писать полное имя, да простит меня наша бедная старушка. Задачи получились следующие: узнать о вампиризме всё, что я могла упустить, узнать о процессе расследования всё, что не показывают в сериалах и видео на Ютубе, найти зацепки, построить теории, проверить их. Вернуться к третьей задаче, если ничего не получится. Вот так ранним утром после боя Насти и Лены в моей голове на время настала гармония. Я записала планы в документе на ноутбуке, насохраняла ссылок в чаты с самой собой и в полном блаженстве открыла Пинтерест, чтобы начать с приятной задачи в моих списках: подбирать стильные идеи и методично складывать все нужные картинки в папочки. Вот оно – приятное щекочущее чувство продуктивности. Непередаваемое наслаждение. Я точно так же чувствовала себя, когда делала доклады в школе и универе. Вы не представляете, как сильно я люблю анализировать и систематизировать информацию, создавая логическое повествование, начиная с понятий, их раскрытия, классификаций, примеров, и заканчивая анекдотами и мемами для презентации. Ох, чёрт. Точно. Я же учусь в универе. И меня не было там вот уже две недели. Я вздохнула и поставила себе напоминание на пять вечера: сходить в адскую контору под названием деканат. Он, впрочем, представлял собой весьма безобидный кабинет с двумя рабочими местами. Деканша, женщина катастрофически щуплого телосложения (вот до чего доводит работа журналисткой), внимательно выслушала мою бурду про тяжёлую болезнь с непереносимостью солнечного света, вздохнула и предложила перейти на заочное обучение. – Но по вашему направлению такого варианта, конечно, нет. Придётся рассматривать перевод на филологию или пиар и рекламу. Я?! Пиарщица?! Или, того хуже, филологиня, изучающая церковнославянский и древнегреческий?! У меня, конечно, была под боком одна носительница половины всех языков мира, но становиться похожей на Настю я в ближайшем будущем не планировала. Без обид, Настя, если ты сейчас это читаешь. Я девушка простая: вижу букву «ять» и меня сразу тянет блевать. – А если я… эм… возьму академ? – робко предложила я. Съем деканшу, её поменяют на другую, и та позволит мне учиться через пень-колоду. – Ну, представьте себе, придётся возвращаться уже в другую группу, восполнять недостающие знания – у нас программа каждый год меняется. – Да, мне тоже не нравится академ, – я поёрзала на стуле. – А может, я так попытаюсь закончить? – Для многих преподавателей посещаемость – ключевой фактор в оценке ваших… – она стала распинаться передо мной на эту тему, явно демонстрируя некоторое недоверие к моей выдуманной болезни. Я вздохнула, подняла руку, провела ладонью по воздуху и сказала: – Может, я без посещения пар попытаюсь закончить? Деканша сделала паузу. – Я прямо сейчас объясняю вам, почему это невозможно. – Может, я так попытаюсь закончить? Вы не отчислите меня. Я всё сдам. Деканша сжала губы. – Повторюсь, для многих преподавателей важно, чтобы вы… – Я закончу универ как на заочке. Вы сделаете мне одолжение из-за моей болезни… – я продолжала махать перед ней рукой, но ничего не менялось. Кажется, гипноз чуть-чуть сложнее, чем я думала. Ладно. Пришло время сбросить р-бомбу. – У меня рак, – заявила я; у деканши расширились глаза. – У моей двоюродной сестры было то же самое, ультрафиолет провоцирует рецидив, и раковые клетки снова начинают расти. Хотите погуглить? Или посмотреть мои рентгеновские снимки? Вам не захочется это видеть. Возможно, мне осталось жить не больше года. И да, я хочу потратить это время на учёбу. Может быть, я хоть немного почувствую себя счастливой! Позвольте мне перед смертью ощутить, каково это, получить любимую профессию! Деканша изменилась в лице. Эффект спонтанной лжи сработал гораздо лучше, чем вампирский гипноз. – Вам… может быть, нужно поговорить с нашим психологом? Я потрясла головой. Деканша помолчала. – Мы посмотрим, что можно сделать. Вы только не хороните себя раньше времени… Деканша явно думала, что сильнее её шокировать уже нельзя, но ошибалась. – Что вы, я уже купила себе гроб, – ответила я. – Вместо кровати. Сплю в нём последние две недели. – Поговорите с Анной Евгеньевной обязательно. Я напишу вам её почту, – она схватила со стола ручку и бумажку. Таким образом я с победой выскользнула из деканата и зашагала по родным коридорам четырнадцатого корпуса ВятГУ в сторону главной лестницы. Как же мне повезло, что в тринадцать лет я писала фанфики по «Сотне» и «Скаму»! Мышца фантазии у меня была натренирована что надо. Осталось только натренировать мышцу гипноза. В вестибюле я столкнулась со своими одногруппницами. Одна из них, Полина, разместилась на скамейке с ноутбуком и камерой, остальные столпились вокруг неё, внимательно изучая видео, проигрывавшееся на экране. – Чего-то не хватает. Экшена не хватает. Боевых сцен. – Вайб не тот. Где вайб? – Принял ислам. – Так, успокоились. Вайб найдётся. Однажды. Благодаря магии монтажа. Пора снимать ту часть, которая в подвале. Погнали, – Полина закрыла ноутбук, убрала камеру в чехол, подняла взгляд, посмотрела вперёд и сощурилась: прямо перед ней по лестнице спускалась я. – Опа… Смотрите, Таня! Живая Таня! Меня окружила дружелюбная толпа. – Блудная Таня! – Таня обетованная. – Таня-цувала рыба с раком, рыба с раком, а петрушка… – Как выздоровление? Через пару дней после обращения я написала в беседу группы, что заболела, все поверили мне и пожелали отдыхать и лечиться. Проблема в том, что второй этап лжи я не продумала. Не говорить же подругам, что у меня рак! – Да я вот… получше стало, да… – и тут меня осенило, что вампирский образ жизни совершенно копирует образ жизни студентки. – Сижу по ночам с энергетиками, пишу курсовую. Девочки сочувственно закивали: мертвенная бледность и круги под глазами были моим лучшим аргументом, да и они сами проводили свои ночи именно так. – Тоже прокрастинировала? – Чувствую себя чудовищем, – я вздохнула. – Жиза, – девочки закивали. – Мы вот просрали дедлайн для Мельниковой, и теперь снимаем рекламу вуза для студсовета как рабы, чтобы искупить свои грехи. Финалочка будет огонь: ведущая идёт в подвал спросить мнение о вузе у университетского подвального монстра, и тот её съедает, но пишет её кровью на стене: «Поступайте в ВятГУ! Я вас жду!» – О, круто. Можно я сыграю монстра? Я тоже Мельниковой нифига не сдала. У меня есть ручная летучая мышь. И кровь, – я вытащила из рюкзака термос с «Хеллоу Китти» и потрясла им в воздухе. – Охренеть, давай! Мы твоё имя в титры добавим. – И у вас ничего не вызывает подозрения? – на всякий случай спросила я и глотнула немного крови, чтобы смочить пересохшее от волнения горло. – Ну а какая девушка не носила с собой чью-то кровь? – Я как-то Аринину использованную прокладку полчаса несла до мусорки в парке. – Ты её из-за низкого железа пьёшь, да? Мне вот приходилось есть «Сорбифер Дурулес», от него недельные запоры бывают, кровь точно лучше. – А у меня были ручные тараканы, буквально то же самое, что мышь. Обожаю универ. Монстр из меня получился офигенный, а в темноте подвала обращение никто и не заметил. В конце девочки сняли, как я в облике мыши лапкой пишу кровавое послание – правда, вместо крови мы всё-таки решили использовать кетчуп. В восемь нас выгнали из универа охранники, мы несколько минут постояли у главного входа, насмеялись на жизнь вперёд и разошлись, договорившись обязательно, ну просто железно выпить все вместе у Полины на даче. Я проводила кого-то из девчонок до остановки напротив филармонии и побрела через дворы в сторону Преображенской. Весёлый и живой студенческий мир захлопнулся у меня за спиной, как тяжёлые двери четырнадцатого корпуса. Я снова была вампиршей-новичком без своего места в смерти, без девушки и без понятия, как из этого положения выбраться. Да и смогу ли я из него выбраться? Мои методы могут показаться кому-то экстремальными, и всё же нельзя не согласиться, что они эффективны: я провела три дня и три ночи в контентно-потребительской коме, включив на новенькой Настиной плазме марафон легендарных лесбийских фильмов, на ноутбуке – англоязычные сайты с сомнительными советами для юных квирочек, а на телефоне – Инстаграм и Пинтерест. Прерываться приходилось только на прихлёбывание крови из термоса и ровно три короткие ночные вылазки в поисках Айбике Азатовны. Между полётами я снова утыкалась в ленту Инстаграма, снова обновляла страницу Пинтереста, снова сохраняла в заметки топ «самых-самых» фильмов и книг о лесбиянках. И чем больше я читала, смотрела, переводила и анализировала, тем хуже мне становилось. На очередной вылазке в подвалы я врезалась в стену, читая советы для идеального секса. С каждым новым советом я всё больше сомневалась, что хоть в чём-то в этой жизни достигну совершенства. – Таня! Убери телефон, – приказала Элина. – Вы не понимаете, – заявила я, вытирая с лица пыль и следуя за остальными – они водили фонариками по стенам и углам, свет вспыхивал то в одном подвальном помещении, то в другом. – Конечно, мы ничего не понимаем, мы не же переживали обращение и не были на твоём месте, – фыркнула Саня. Где-то скрипели крысы, где-то Настя гремела коробками, где-то Саня насвистывала себе под нос глупенькую мелодию, где-то Вика в образе волка при ходьбе скребла когтями по бетонному полу. Это был уже двадцатый подвал за эту ночь. – Нет, вы не были на моём месте! – возмутилась я. – Когда вы были обращены, лесбийство ещё не обросло гигантской субкультурой, в которой невозможно найти своё место! Вы не видели, какие все идеальные, богатые и успешные, какие у всех идеальные здоровые отношения, какие все уверенные, горячие и шикарные! – Я жила в Питере, – Саня, прохлаждавшаяся в дальнем углу, пожала плечами. – Там все идеальные занозы в твоей заднице. И тратят последние гроши, чтобы делать вид, что они богаты. – Я не думаю, что это одно и то же. Дворяне не умели экономить по определению. Девушки из ТикТока шикуют, потому что они блогерки, им платят за рекламу, они живут ровно так, как могут себе позволить! – продолжала я. – Таня, потише, тебя снаружи слышно, – вставила Элина. – Я не хочу есть дворников, которые заглянут сюда проверить, не делаем ли мы тут закладки. Но меня было уже не остановить: – Вы знали, что лесбиянки делятся на разные виды?! И я не подхожу ни под один из них! – я беспомощно всплеснула руками. – Я не выгляжу, как они и тем более не веду себя так уверенно! Мой маленький мозг делает логичный вывод: из-за этого у меня никогда не будет отношений. Глупо? Я знаю, но ничего не могу с собой поделать! – Господи, ребёнок, тебе нужно зачиллобаситься, – Саня подошла ко мне и покачала головой. – Вот Лена, например, зачиллобасилась по полной. Жуткое существо без единого зелёного флага, и даже она нашла себе жену. – Это потому что Настя не может от неё сбежать! Я бы ни за что не стала держать свою девушку на привязи или в клетке, – вспыхнула я. Саня виновато молчала, нервно бегая глазами из стороны в сторону. Из темноты выглянула обеспокоенная Элина. Где-то вдалеке с грохотом рухнул деревянный ящик со строительным мусором. В проходе возникла Настя – у неё был совершенно пустой взгляд, – и направилась в сторону лестницы, по которой мы сюда спустились. Время от времени она хваталась за бок – рана всё ещё беспокоила её. – Её здесь нет. Проверим следующий дом. – Уже половина седьмого, Насть, а ты на ногах с… – начала было Элина. – Проверим, сколько успеем, – отрезала Настя и сморщилась от боли. Таким образом мы ворвались ещё в четыре подвала. Следов Айбике там тоже не было. Следов Айбике не было вообще нигде, и мы вернулись в дом на Преображенской и тоскливо развалились на диване и в креслах в гостиной. Настя взяла пульт, включила телевизор, нашла Ютуб и ткнула на плейлист с документалками, озаглавленный «Для Айбике». На экране возникли пейзажи лесов средней полосы, стояло позднее лето, с дубов падали жёлуди. Уже известная нам белка усердно прятала их в дупле и закапывала в корнях дерева. Мне и без того было грустно, а теперь я ещё и вспомнила, что всё её добро украдёт коварная сойка. Ну, отсюда уже только в могилу, мой тильт совершенно невыносим. Настя села в кресло и несколько секунд неотрывно смотрела на пустующее кресло-качалку. – Это всё из-за меня. – Вампирш не так часто похищают, чтобы к этому событию можно было как-то подготовиться, – Элина покачала головой. Настя её будто и не услышала. – И я ещё и пытаюсь стать главой гнезда! Крыша поехала. Давным-давно! С чего я взяла, что у меня хоть что-то в этой смерти получится? – Настя хотела было свернуться в кресле депрессивным калачиком, но быстро бросила эту затею – бок и шею прострелила боль. – Я не проиграла только потому, что у меня есть рычаг воздействия на Лену. Эффект неожиданности, который никогда не сработает в настоящем бою! Я знала, что могу обхитрить её, но я не умею драться по-настоящему! – Ты… внушительно выглядишь, когда обращаешься медведицей, – осторожно заметила Вика. – Я неповоротлива, слишком заметна, слишком… Этого недостаточно. Я запечный таракан, я никому не могу помочь, никого не могу защитить. Не могу защитить даже саму себя от неё. Город недостаточно защищён, завеса бесполезна из-за самолётов, а я бесполезна, потому что я – это я! Настя не плакала, но её глаза покраснели от подступивших кровавых слёз. Элина потянулась к ней, чтобы утешить, только её рука осталась неловко висеть в воздухе: Настя вскочила на ноги и вылетела из комнаты. – Таня, не хочу никого обвинять, но, мне кажется, всё это началось из-за тебя, – Элина бросила на меня хмурый взгляд. – Мне жаль, – ответила я; а что ещё можно было на это сказать? – На минуточку, это не Таня решила привязаться вечными узами к одной из самых опасных вампирш в стране, – Саня недовольно скрестила руки на груди. – На минуточку, если бы не ты, Тане не пришлось бы страдать! – возмутилась я. – Я предлагаю отныне и до конца этого безумия держать свои чувства при себе, – грозно вступила Элина. – Истерика делу не поможет. Таня, соберись и перестань круглосуточно сидеть в соцсетях. Хватит забивать себе голову мусором. – Свои чувства нужно проговаривать! – вспыхнула я. – Не тогда, когда они разрушают всё вокруг! – Спасибо за поддержку! А я считала тебя самой умной в этой чокнутой компании! – Ум появляется, когда тебе не мешают эмоции, – Элина усилием воли произнесла эти слова спокойным, ровным голосом. – Я домой. Саня, тебя подвезти? – Я на таксе доеду. Никто не стал объяснять ей разницу между таксами и такси. Элина громыхнула ключами в дверном замке. Саня уныло сползла по дивану так, что её ноги протянулись под журнальным столиком и высунулись с другой стороны. – Сколько же в этом доме психотравм, – Вика вздохнула. – Между прочим, если постараться, можно найти вампирского психолога. – Бумеры не ходят по психологам, они страдают. В случае Элины – страдают в качалке, – фыркнула я. Саня подозрительно долго молчала, но вдруг её голос прорезал тишину: – Именно поэтому она меня и бросила. – Это она тебя бросила? – потрясённо воскликнула я. – Беру свои слова назад, она умница. – То есть вы не расстались, когда узнали, что она твоя правнучка? – уточнила не менее потрясённая Вика. – Не-не, это всё мелочи. Она бросила меня, потому что не способна терпеть рядом кого-то, кто… – Кого-то, кто ты? – Кого-то, кто на расслабоне и чиллобасе, как вы, молодёжь, говорите. – Мы так не говорим, – сообщила ей Вика. – Современные женщины сумасшедшие. Вы обе похожи на неё гораздо больше, чем на меня, – Саня нахмурилась, встала и отряхнула свой костюм от невидимой пыли; сегодня на ней снова были брюки клёш, жилет и жабо, но вместо плаща мистера Дарси – удлинённый приталенный пиджак, какие носили в 1850-х годах. – Это ты нас так оскорбить хочешь? – спросила я. – Она не сравнивает нас с собой – это уже сам по себе комплимент. – Вы суетитесь. Вы без конца хотите чего-то добиться, вы живёте в будущем. В вас абсолютно нулевой уровень чиллобаса. Ни разу не видела, чтобы такие женщины были счастливы. Знаете, что? Нам всем нужно отдохнуть на природе. Вот в моё время люди смотрели на траву и писали ей такие оды, что их до сих пор дети в школе учат. – О нет, только не природа, – Вика содрогнулась. – Именно! Вам пора узнать о славных временах, когда я переживала свою черкесскую эру! – Саня блаженно прикрыла глаза от воспоминаний. – Горы, Кавказ, воздух свободы, восточные красавицы, княжны и простолюдинки, бесконечные разбойники, по которым можно стрелять, как по мишеням в тире! А какой у меня был наряд! А лошадь и борзые, охота, минеральные воды! Саня откланялась и, преисполненная вдохновения, уже было направилась на выход, но я заглянула в телефон и остановила её: – Пока ты болтала, солнце встало. Как ты домой собираешься возвращаться? – Чёрт. Саня издала протестный клич, похожий на вой. Ей пришлось спать в гробу Айбике Азатовны. Тем не менее, своё слово она сдержала. Следующей ночью мы полтора часа тряслись во взятом на прокат микроавтобусе по раздолбанной областной дороге и молча ненавидели Саню. Она шантажировала нас, она нас заставила! Обещала Элине летать за ней по пятам целую неделю и напевать песни из рекламы 2000-х и похабные частушки, напугала Настю тем, что начнёт таскать с собой спички и случайно сожжёт её книги, а нас с Викой тем, что будет читать нам вслух свои дневники начала двадцатого века с подробными описаниями секса и роскошного меню в Пятигорских ресторанах. Именно в начале двадцатого века Саня встретила Алию́. Устраивайтесь поудобнее, девочки, это история, в которой смешались «Герой нашего времени» и «Вечера на хуторе близ Диканьки», только уставшим от жизни повесой на минводах была Саня, а покойной паночкой – Алия. – Все ездили В Екатеринодар и Пятигорск, а я сто лет их избегала, потому что на юге жарко и много солнца. Но в начале прошлого века, где-то в 1905, всё-таки решилась – на фоне депресни из-за японской войны и всей той послереволюционной движухи. Информационное пространство было душным, я устала читать новости, торчать в Кирове – ну нахрен, там Настя с Леной как раз устроили ремонт нового дома, а у меня аллергия на труд, это противная мне деятельность, минус вайб полнейший. И тогда я решила махнуть на Кавказ с ноября по… пока не приспичит обратно. Элина за рулём закатывала глаза, Настя на переднем сиденье рядом с ней глаза, наоборот, закрывала, будто пыталась мысленно переместиться туда, где Сани нет, а мы с Викой развесили уши, грызли Настины зубы из кулька и запивали кровью из термосов. На задних сиденьях мы раскидали свои сумки с вещами. Было очень легко отличить, где чьи вещи: у Вики была розовая дорожная сумка с розовым леопардовым принтом и блестящими обвесами, у меня – потрёпанный красный рюкзак, у Насти – обшарпанный сундук, у Элины – чёрная сумка для зала со связкой карабинов, а у Сани – три саквояжа из натуральной кожи с позолоченной фурнитурой. Саня развалилась с одной стороны, мы – с другой, около каждой стенки микроавтобуса было по три сиденья в ряд. За окнами пролетали золотые берёзы и вечнозелёные ели, бледные поля, с которых убрали хлеба, и редкие стада коров. Мы ехали на юго-восток области через Кумёнский район – если это название вам ни о чём не говорит, мы ехали к чёрту на куличики, туда, где от цивилизации не оставалось ничего, кроме «Пятёрочки» и пункта выдачи «Озона». – Кавказ – красивейшее место, – продолжала Саня. – Я путешествовала по перевалам, жила в палатках, перед сном могла посчитать настоящих овец, а какие вкусные на Кавказе люди! На шашлыках выращенные! Пальчики нафиг оближешь! Вампирский ЗОЖ, а не рацион! Мне, значит, сшили наряд: черкеску с газырницами, это ружейные заряды у них так назывались, и с меховой шапкой, и с серебряным поясом, и с ножнами для кинжала и сабли. Вы такого слэя никогда не видали. – Если бы я не была нечистью, я бы сейчас начала молиться, – пробормотала Элина. Настя тяжело вздохнула. Я замахала руками, хоть они этого и не могли видеть: – Тш-ш, не прерывайте её, меня завораживает, как дворянка из XIX века беспощадно фарширует свою речь слэнгом. – Александра Батьковна, а вы знаете, что означает слово «чиназес»? А «пикми»? Или «нормис»? – хохотнула Вика. – Кто обзывается, тот так и называется, – отмахнулась Саня. – В общем, я была, конечно, хороша. В меня влюблялись и мужчины, и женщины, спасу от меня никому не было. И вот ехали мы как-то мимо живописнейшего горного аула. Вся тамошняя молодёжь выбежала на нас посмотреть – нечасто же в тех местах проезжают русские, у них же можно и бакшиша выпросить на водку, а где один бакшиш, там и другой будет, и зайка, и лужайка. Короче, остановились мы на пару дней передохнуть, и там я встретила высокую и статную девицу, дочь уважаемого местного… кого-то, не помню, кого… Саня флиртовала с этой девицей направо и налево. Правда, словарного запаса ей хватало с трудом – её научили всего паре предложений на местном наречии. Поэтому флирт был невербальный. Красивый платок за танец, серебряное кольцо за то, чтобы девица села с ней за ужином, восхищённый взгляд, касание рук… Романтично до одури – Печорин и его методы соблазнения Бэлы меркнут на фоне Сани. Девицу не нужно было похищать. Прошло три дня, и девица бросилась в её объятия сама, и они провели вместе ночь. – У меня поминутно расписано в дневниках, что мы там с ней делали. Сначала… – Пожалей наши уши! – взмолилась Элина. – Не знаю, что ты там подумала, но я имела в виду, что мы сидели в высокой траве на камнях и смотрели на долину и заснеженные горные вершины. И только потом я ей отлизала. Она, кстати, в долгу не осталась, а ещё я научила её приёмам рукоблудия… – Ближе к теме, – я тряхнула Санино плечо. – Но похищать я её не хотела. Я же не Печорин, ёмаё, что мне с ней делать? Поэтому той ночью я её и обратила. Она была такой очаровательной, такой умной и так быстро научилась правильно двигать языком, что грех было позволить ей умереть или, что ещё хуже, оказаться выданной замуж. После нашего отъезда её родня заметила, что девица не выходит из дому днём, а по ночам поёт грустные песни, да ещё и скот стал помирать от зубов неведомого хищника. Её решили выдать замуж. Машина пролетела мимо озера, простиравшегося едва ли не до самого горизонта, затем озеро и дома вокруг него скрыли ели и сосны, в темноте сливавшиеся в десятиметровый чёрный зубчатый забор. – Жениха нашли в соседнем ауле, обо всём договорились и за ночь до свадьбы случился ебейший сюжетный поворот: девушку украл другой джигит, кто-то из местных. Ну, Алия девочка сообразительная. Она притворилась мёртвой, джигиту пришлось её похоронить. Но в ихней традиции нет гробов – только саваны, да и яму там особо не выкопаешь, поэтому её обложили камнями. Но не тут-то было, ёпта. Каждую ночь Алия поднималась из могилы и приходила к этому джигиту. Он бегал по всему аулу и орал, что за ним явилась мертвячка, все собрались у могилы, а Алии там не оказалось. Нету тела – нету дела. Джигит сошёл с ума на третий день, и Алия выпила его до дна. А потом начала кошмарить своего жениха. Тот не выдержал на второй день, и его она тоже съела. И затем пришла за своим отцом-тираном. Того хватил сердечный приступ, как только он её увидел. Приятно, когда семья помогает прокормиться, ничего не скажешь… – Она моя героиня, – прошептала я. – А что потом? – заворожённо спросила Вика. – Потом она через неделю нагнала наш караван – спала днём в низинах, делала себе каменные могилы каждую ночь, – и присоединилась ко мне. Правда, после смерти её чувства ко мне подостыли. Я привезла её в Москву, сдала одной вампирше на обучение русскому языку, а там она уже сама оп-оп – и поступила в университет на историка, потом оп-оп – и на филолога, оп-оп – и на философию. Прослушала все курсы, какие могла, пока не началась Первая мировая. Знаний на неё свалилось будь здорова, а тут ещё война – непостижимая жестокость. В общем, с тех пор Алия в депрессии и живёт в области, на природе. – Природу постичь гораздо легче, чем человеческий разум, – произнесла Настя несколько загробным голосом. За окном в полутьме пролетел знак: «Засосье». Все встрепенулись. Вика прыснула. Саня скорчила смешную рожу. – Почти приехали, – объявила Элина. – Хорошее название. Теперь оно моё любимое сразу после Бздюле́й, Пенько́во и Ду́ркино, – сказала я. – Обожаю Дуркино, мне там самое место после работы, – вздохнула Вика. На Засосье было два поворота: первый вёл к милым деревенским домикам и парочке магазинов, прятавшихся в тополях, второй – к торчащей посреди поля ржавой водокачке и заброшенной лесопилке. Ну, вот скажите мне, как же можно не любить современную русскую деревню? Ах, эти заброшенные дома на окраине с чёрными зияющими окнами, с упавшими крышами, с сорняками, выросшими прямо внутри дома почти до самого потолка! Енотовидные собаки, как и простые собаки, шныряют тут и там, местами под тополями валяются алкаши, и пейзаж вновь слегка напоминает Припять: деревья жёлтые и полулысые, а местные деревенские жители не хотят уезжать, потому что не верят в радиацию. Такой была окраина деревни, где проживала Алия. Элина въехала на пригорок, где стоял старенький, но ухоженный домик, за забором которого пристроился болотно-зелёный УАЗик. Она хлопнула дверью микроавтобуса и несколько секунд стояла, уперев руки в боки и вдыхая деревенский воздух. Наша компания по очереди выбралась наружу: мы с Викой и Настей – по старинке, на своих двоих, Саня – обратившись мышью. – И что это за место? – спросила я, потому что больше ни у кого не было к сложившейся ситуации никаких вопросов. – Засосье, – хмыкнула Саня. – Малая родина французского поцелуя. – Прекрасно, но почему Алия живёт тут? – Это дом моей бабушки, её наследство. После её смерти стал семейной дачей, – нехотя сообщила Элина. – Раньше Алия жила где придётся, а потом я нашла её и поселила здесь, это, по крайней мере, законно. – А что значит «где придётся»? – В домах своих мёртвых жертв, в лесу, в канавах. – Как женщина с высшим образованием может жить в канавах?! – возмутилась Вика. – Я бы с удовольствием жила в канавах, – пробормотала Настя. – Я бы с удовольствием жила в лесу, – вздохнула Элина, достала из машины коробку с каким-то барахлом и направилась к крыльцу. – Не стойте столбом, кто-нибудь, постучите в дверь! Я проскользнула вперёд неё и постучала. Дверь открылась только на четвёртый настойчивый стук. На пороге стояла женщина со спутанными тёмными волосами, спускавшимися до самого пояса, в старой запятнанной футболке, фланелевой рубашке и грязных джинсах. Видимо, це и была Алия. При всей своей неопрятности, женщиной она была великолепной: ростом почти с Элину, с широкими плечами, мощными бёдрами и руками, явно видавшими много разной работы. Элина прошла мимо неё в дом, даже не здороваясь, и стала перечислять ей содержимое своей коробки: – Новая одежда, средства для мытья… чего угодно, хоть себя, хоть дома, новые ботинки, штаны, шарф, моя старая куртка, хозяйственное мыло… – О-о, подгон, – ответила Алия, заходя следом. Мы, потрясённо замершие около крыльца, долго не решались войти – нас никто даже не позвал внутрь! – Эй, чего вы там встали… – начала было Элина, а потом вдруг вскрикнула. – Это что за тварь?! Когда кричит Элина, становится страшно абсолютно всем в радиусе километра вокруг неё. Мы ринулись в дом. Настя замерла в прихожей со спичкой и коробком, готовая произнести заклинание и зажечь колдовской огонь. Вика обратилась волчицей и рычала рядом. Я схватила топор, стоявший у дверей, и, к собственному удивлению, даже смогла им замахнуться – вампирская сила это вам не… не-не! Элина застыла прямо перед нами, всё ещё держа в руках коробку. Изнутри дом действительно был самой обыкновенной дачей: в углу стоял рукомойник, обросший паутиной, на дощатом полу лежал длинный и очень грязный половик, под потолком висела лампочка, стены были оклеены старыми обоями, имитировавшими кирпичную кладку, увитую плющом, потолок был белёный, но белили его так давно, что он поменял цвет на серый. Посреди комнаты – настоящая печь, которую тоже давно следовало заново побелить, сбоку стояла железная кровать, такая старая, что пружины в ней, должно быть, протыкали бока, рядом стол и пара скрипучих табуреток. Вещей в доме было мало. На столе лежала скатерть, стояла ваза с засохшими полевыми цветами, около умывальника отдыхала метла из берёзовых прутьев и совок, на кровати покоились старые покрывала и подушки. А ещё там сидела некая… персона, казавшаяся совершенно небинарной, с торчащими во все стороны короткими волосами, с диким испуганным взглядом, с длинными ногтями, в огромной футболке и шортах, словно снятых с деда, вышедшего покурить посреди ночи и так и не вернувшегося назад – хватил инфаркт, а может, вот это самое чудище… – А, это? Это Мила, – сказала Алия, забирая у Элины коробку с вещами и водружая её на табуретку. – Проходи, она не кусается. Обычно. – Мила? – переспросила Элина; в её голосе сквозило негодование. Вика тут же зарычала на Милу. Мила в ответ зашипела на неё. Алия посмотрела на них обеих по очереди и приподняла брови. – Завели собачку? – в голосе у неё сквозил слабый кавказский акцент. Вика рыкнула и обратилась человеком. Алия взглянула на неё, хмыкнула и вернулась к коробке, будто ничего удивительного не произошло. Существо на её кровати потянулось вперёд, чтобы понюхать коробку. – Еды нет, – мягко сказала ей Алия, перебирая Элинины дары. – Алия, кто это? – Мила. – А где ты эту Милу подобрала? – Она сама пришла, – Алия улыбнулась, вытаскивая из коробки куртку, чтобы рассмотреть. – Откуда? – Из леса, конечно. – Ага… – Чего пялитесь? – фыркнула Алия. – Садитесь куда-нибудь. В сарае есть раскладные стулья, тащите сюда, если сесть некуда. – Ты не могла бы сначала объяснить, откуда у тебя дома жуткая вампирша, которую мы все впервые видим? – осторожно предложила Настя. – Из леса. – Это мы поняли, – пробормотала я, опуская топор. – Вы же тоже откуда-то взяли новых вампирш, – Алия пожала плечами. – Их обратила Саня, – сказала Элина. – Стойте, а где Саня? В окно над столом врезалась летучая мышь. Через мгновение она влетела в открытую дверь, ударилась оземь и стала запыхавшейся перепуганной Саней. – Атас, у неё тут трупы во дворе прикопаны! На глубине тридцати сантиметров! Безобразие! Ни в какие рамки! На полтора метра прикапывать надо! – Мила любит выкапывать их и играть! – возмутилась Алия, а затем сморщилась. – Саня? – Привет, дорогая! – Саня сгребла Алию в охапку, расцеловала в обе щеки, чмокнула в лоб и, особенно смачно, – в губы; Мила сощурилась и зарычала. – Ой, какая прелесть, ты себе зверушку нашла? Алия в Саниных руках обратилась змеёй и, шипя, рухнула на пол – всё лишь бы вырваться из её объятий. Змея некоторое время извивалась на полу, пока от её туловища валил чёрный дым, а затем вновь стала Алиёй. – Рада встрече. Несказанно. Но давай без объятий? – Колючечка ты моя! – Саня пощипала её щёки и невозмутимо уселась на единственном стуле. – Ну что, как поживаешь? Мы к тебе на ночь-другую. А-а, стоп, – Саня вспомнила о Миле. – К вам. Мы к вам. Познакомишь? Мила сощурилась. Алия отмахнулась и стала нехотя объяснять ситуацию. Я не могла не умиляться с её акцента, одно дело, когда он есть у пугающего вида мужика с бородой до пояса и мнением о том, кому как жить, и совсем другое – когда это красивая и горячая кавказская женщина. К слову, позже оказалось, что Алия аварка. – Да пару лет назад кто-то повадился жрать моих грибников. Я пошла по следам крови, и оказалось, что их подъедает нечто антропоморфное. Кровавые следы рук и ног – там всё было ясно, – Алия развела руками. – Ну, вот я и стала её немного прикармливать. Она всё кушала и где-то через год выползла на окраину леса, я её издали видела. Потратила пару десятков коров и десять человек, чтобы она приблизилась ко мне. Мила очень пугливое существо. Доброе, но пугливое. Со страху как-то свалила на меня ель. Мы все потрясённо посмотрели на Милу: она чесала макушку. Заметив, что на неё обращено всеобщее внимание, это доброе и пугливое существо оскалилось и зарычало. Элина покачала головой, Вика нервно усмехнулась, я на всякий случай сделала шаг к стене, около которой поставила топор. Вот кому следовало бы играть подвального монстра ВятГУ. Оскар был бы у неё в кармане, не говоря уже о кишках студентов. – Но мы подружились, – Алия села на ближайшую к Миле табуретку, протянула руку и коснулась щеки своей… не знаю, кого. Мила издала довольный звук и прижалась к её ладони, как кошка, требующая больше ласки, хотя внешне она, конечно, гораздо больше напоминала енотовидную собаку. – А потом стали неразлучны. – Ага… – пробормотала я. – И на охоту ходим вместе, и кушаем вместе, и убираемся… тут, конечно, не без проблем, уборка как явление ей совершенно чуждо, но всё впереди, – Алия улыбнулась; Мила сползла на пол и уселась рядом с ней. – Она славная и очень любит меня. – Не уверена, что моё замечание будет уместно, но она кусает твою руку, – робко вставила Настя. – Это укусы любви! – Ты встречаешься с одичавшей вампиршей? Серьёзно? – Элина как всегда недовольно скрестила руки на груди. – Я сама одичавшая, – ответила Алия. – И мы не встречаемся. Я бы не стала требовать чего-либо от этой несчастной Маугли, о чём вы вообще думаете? Нам просто хорошо вместе. – А она об этом знает? Алия кивнула на Милу, положившую голову ей на колени. – Она буквально мурчит. – Она не мурчит, она не кошка. Нельзя сравнивать её с кошкой! Она живой человек, – возмутилась Элина. – Судя по тому, что она помнит только какие-то ужасы, она в первую очередь травмирована. По какой-то причине она не помнит, что такое человеческое взаимодействие, – пояснила Алия, гладя Милу по голове. – Как будто она много сотен лет общалась только с животными. Скорее всего, так и есть. Видите её волосы? Это я её остригла, а потом приучила расчёсываться. И до сих пор не могу раз и навсегда приучить её спать ночью в гробу, её всё время тянет закопаться в яме. Я прислушалась, как только Алия замолчала. Мила не мурчала, она бормотала, и, кажется, это была самая настоящая человеческая речь, только непривычная уху. – Насть, ты же экспертка по языкам? Похоже на что-нибудь? – спросила я. Настя нахмурилась и сделала шаг к Миле, та резко подняла голову и уставилась на неё как на угрозу. Настя стала перебирать известные ей языки – не то чтобы она говорила на них, просто помнила какие-то слова. Сначала на древних: поздоровалась по-древнескандинавски, по-латински и по-гречески. Мила глазела на неё с отчётливым презрением домашней кошки, вам наверняка знаком этот взгляд, сообщающий, что это не она живёт в вашем доме, а вы – в её. – Не знаю, что ж… Может, старорусский или старославянский? Да, чего это я. Надо было начать с него, – Настя нервно укуталась в пальто и заговорила на языке, который знала с детства – на той версии русского языка, что была в ходу в шестнадцатом веке. Мила продолжала непонимающе хлопать глазами. Настя попытала счастья со случайными словами из старославянского, но, не добившись успеха, перешла на белорусский и украинский, а после и на сербский. Результат был тот же – отсутствие результата. – Хорошо, значит, не восточно-славянские языки и даже не южные… Тогда западные? Может, польский? – Бо́бэр, курва? – спросила я. – Йа пердо́ле, – поддержала Вика. – Молодёжь, не дурачиться! – шикнула на нас Элина. – Курва, е́жик, – шёпотом продолжила Саня, явно осведомлённая о недавних мемах с польскими животными. – Курва, шли́мак… хо́мик… – Тш-ш! – возмутилась Настя. – Но я не молодёжь! Тогда мы притихли, и она попробовала польский, вспомнила пару слов по-чешски и на иврите. – Мне кажется, она не еврейка, – добавила своё экспертное мнение Саня. – Она не кудрявая и нос прямой. – Никаких шуток про евреев, – пригрозила ей Элина. – Почему? – Я еврейка по отцу. – Это не считается… погоди, моя правнучка еврейка?! А это даёт мне право на израильское гражданство? Настя тяжело вздохнула. – Может, финский? Саамский? По-саамски я ни слова не знаю. О, знаю ещё по-ненецки что-то и по-нганасански, – она стала перебирать известные ей слова и фразы; Мила в ответ похлопала её по голове. – По-якутски надо, – предложила Саня. – В каком месте она якутка? – А в каком месте она нганасанка? Может, ещё эскимосский попробуете? – Сашенька, ты же ездила куда-то в страны Балтии? – вдруг осенило Настю. – Допустим, – осторожно ответила Саня. – У меня там пара подруг. И бывших. Поэтому больше не езжу. – Помнишь что-нибудь? Мне кажется, её бормотание имеет финно-угорские черты, но финский она не понимает. – Слушай, с тех пор как я была в Эстонии, там успели столицу переименовать, построить демократию и войти в Евросоюз, я сомневаюсь, что в моей распутной памяти ещё что-то осталось. – Тогда распутывай давай свою память, – поддержала Элина. Саня пару мгновений тупила, глядя себе под ноги, затем собралась с духом, присела на корточки около Милы, на секунду зажмурилась и наконец выдала, растягивая слова как для ребёнка: – Тэрэ, куйдас ляхеб? Вабандаге, ма эй ряэги ээсти кеэлт. Мину ними он Александра. Вяга меелдив. – Нифига себе ты шпаришь, – я даже похлопала ей. – Бывшая выдрессировала, – Саня пожала плечами. Мила неотрывно смотрела на неё. А затем вдруг кивнула и произнесла пару слов. Алия раскрыла рот и радостно потрепала Милу по плечу, та снова уложила голову ей на колени – ну просто пасторальная идиллия в деревне Засосье. Мы ошарашенно переглянулись между собой и так же ошарашенно посмотрели на Саню. – Я без понятия, что она сказала, – Саня вскинула руки. – Я кроме тех фраз больше ни черта не помню. – Откуда вообще в средней полосе взяться вампирше, понимающей эстонский? – возмутилась Вика. – Она не понимает эстонский, она узнала какие-то родственные её родному языку слова, – предположила Настя. – А откуда у нас здесь родственный эстонскому язык? – Вика вскинула брови. – Ну, как же, неужели вы не слышали о финно-угорских племенах, от которых нам предположительно достались все странные названия рек вплоть до Урала? Это называется финно-угорский субстрат, – Настя посмотрела на нас так, будто мы коллективно признались в том, что не знаем таблицу умножения. – Да та же Волга, и Вятка – это всё их названия. Может, вы ещё и не знали, что марийцы, коми, удмурты и компания все тоже финно-угры? То, что у нас тут по соседству республики Марий-Эл, Коми и Удмуртия вам ни о чём не говорит? – Только о том, что я не женщина и не балерина, – рядом фыркнула от смеха Вика; и я тоже прыснула. – Значит, она пришла сюда из соседних регионов? – спросила Элина. – А может, жила здесь до того, как сюда пришли славяне. Может, она просто никуда не уходила. Алия притянула Милу к себе и крепко обняла, покачиваясь из стороны в сторону. – Поганые славяне пришли и выгнали тебя с твоей земли? Заставили жить в лесу! Колониализма на них нет! Бессовестные. – Я думаю, славяне, которые её выгнали, уже несколько веков как мертвы, – вздохнула Настя. – Мы можем найти их потомков и тогда… – Алия отпустила Милу – та села на кровать и стала ковырять свои ногти. – Не надо. Лучше помочь Миле восстановиться. Хотя, возможно, это теперь её перманентное состояние, – грустно закончила Настя. – Вы ночевать-то останетесь? – Алия отвлеклась от основной темы так же быстро, как Мила. – У нас есть спальные мешки, главное, чтобы нашлось место. – В подвале придётся соседствовать с муравьями, – предупредила Алия. – Я в машине посплю, если вы не против, – нервно рассмеялась Вика. До утра было далеко и для начала мы решили накрыть стол: Настя привезла своих снеков, а мы ещё в городе набрали по парочке термосов с кровью для себя и для Алии. Мила жевала ногу от какого-то трупа со двора и делала это с таким наслаждением, словно жевала вкуснейший хамон. Как всегда, по нашим личным вещам сразу можно было угадать, где чьи, потому что чёрные спортивные бутылки явно принадлежали Элине, розовая кружка «Стэнли» явно принадлежала Вике, кулёк с зубами и банка печёнки – Насте, а стеклянный графин с рюмкой под водку – Сане. О моём термосе с Хеллоу Кити вы уже наслышаны, а Алия пила из грязной жестяной кружки. Из сарая притащили несколько раскладных стульев, вместо старой скатерти постелили новую, а под ногу, которую обгладывала Мила, постелили клеёнку. – А как ты узнала её имя? – спросила Настя у Алии, хрустя зубами. – Никак, я сама её назвала. Арабское имя ей как-то не подходит, я пыталась примерять, но всё было не то. Тогда мне пришло в голову назвать её по-славянски каким-нибудь говорящим именем. – Не сказала бы, что она прям милая, – пробормотала я. – Конечно, потому что она не просто Мила, её полное имя – Добромила. – Очаровательно, ей очень идёт, – я нервно рассмеялась. До утра мы шатались по лесу и по Саниному завету дышали свежим воздухом, но довольно быстро разделились на группки, потому что Настя хотела побыть одна, Мила хотела поохотиться на белок (она весьма проворно взбиралась на деревья), Алие нужно было оборвать все окровавленные папоротники и ветки после того как на днях она чуть не убила бабушку, ходившую собирать последние грибы, Вика хотела играть в игры на телефоне, усевшись на крыльце, а я хотела перетрогать весь мох у ручья. Но, как вы могли догадаться, даже отдых у нас не мог пойти по плану, и я, конечно же, успела кое-что подслушать. Насте не удалось побыть наедине с собой – за ней увязалась Элина. А за ними увязалась я. Только тихонечко, совсем бесшумно. – Итак, Лена от нас не отстанет, я правильно понимаю? – констатировала она, сунув руки в карманы куртки. Ей было жалко свою кожанку, поэтому для поездки в деревню она надела ветровку. На улице было никак не больше двух градусов, а под утро трава и опавшие листья покрылись инеем и лужи застеклились тонким слоем льда, но холод начинал донимать нас, вампирш, только когда столбик термометра опускался сильно ниже минус десяти. Кровь начинала остывать, и приходилось утепляться. – Лена не отстанет от меня, – вздохнула Настя, шагая рядом в потёртых ботинках, шерстяной юбке и пальто, местами измазанном кровью. – Серебряные ножи – привилегия орденов и сект. Во всяком случае, так мне когда-то рассказывала Депрейс. – Да, причём не только вампирских. Раньше оно было у масонов – у тех, которые помешались на отлове вампиров. К счастью, их подкупили, а потом переубивали где-то в конце девятнадцатого века. – А секты? – Секты на то и секты, что живут закрыто и мы ничего о них не знаем. Тарпею связывают с какими-то сумасшедшими, но не будет же вампирша в здравом уме поддерживать охотниц и охотников на свой род! – А Лена будет? – Элина усмехнулась. – Пёс её знает, – Настя замолчала, пиная ботинками листья. Так они и брели среди деревьев, всё больше удаляясь от домика Алии. Над лесом сияла луна, и вампиршам её света было вполне достаточно, чтобы прекрасно видеть всё вокруг. – Если честно, – Элина покачала головой, – я бы дорого заплатила, чтобы узнать, что у этой отбитой в голове. Настя едва заметно кивнула. – Должно быть, примерно то же, что и у меня. – И злобные планы. – Вполне возможно. Элина выдержала вежливую паузу, прежде чем спросила: – А что у тебя в голове? Настя какое-то время молчала, заламывая пальцы, теребя край пальто и кусая внутреннюю сторону щеки. – Кажется, ещё вчера ты говорила, что чувства нужно держать при себе, – наконец произнесла она. Маленькая мышь на сосне неподалёку (я) согласно замахала крыльями, потом резко вспомнила, что её могут услышать и замерла, негодуя внутри. Это замечание явно застало Элину врасплох. – Я не это имела в виду. Я… считаю тебя своей подругой. Старше меня почти на четыреста лет и… совсем не такой, как я, но очень дорогой. – Это не значит, что никому, кроме меня, не нужно сочувствовать. – Я подумаю об этом. Но некоторые люди раздражают до глубины души. Лена в том числе, – Элина вздохнула; в её бумерской голове никак не укладывалась моя праздность и зависимость от телефона: ну нельзя же так жить, в конце концов! – Лена меня не раздражает, только злит. Она раздражала меня, когда мы жили вместе, это совсем другое чувство, – сказала Настя, будто сама не до конца понимая, почему Лена не вызывает у неё таких чувств, которые должна. – Она сама сказала перед поединком: ощущения те же самые. Сто раз сходишься и расходишься, сто раз проклинаешь, сто раз обещаешь себе прекратить плакать по той, которой всё равно. Но когда видишь её в живую, она всё ещё притягивает. – Притягивает взгляд? Маллетом что ли? – хмыкнула Элина. – Я смотрю на неё, и злость не укореняется. Она проходит. Смотрю на неё и вдруг её лицо опять самое родное и нужное. Хоть ешь её заживо. – Напоминает обычное сексуальное влечение, – Элина пожала плечами. – Нет, я не хочу немедленно… уединиться с ней! – возмутилась Настя. – Хочу скорее… видеть её рядом. Знаешь, вот бывают красивые женщины, но ты смотришь на них, и они не кажутся тебе привлекательными. А есть она, и вот она притягивает так, как не притягивает никто. – Мне не понять, – Элина грустно усмехнулась. – Мои бывшие в девяносто девяти процентах случаев уходили со скандалом и оказывались отвратительными людьми. Пусть у них хоть тысячу раз милое личико, я даже на улице с ними не поздороваюсь. Это она, конечно, лукавила, я своими глазами видела из своего дальнего угла ту сцену с Гердой в баре Мизы. Даже Элина могла поддаться очарованию бывшей девушки, она не была святой или избранной. – Дело не в милом личике, хотя спорить, что оно мне нравится, я не буду, – Настя вздохнула. – Вот знаешь, бывают такие родственники или подруги, которые выводят тебя из себя, но ты всё равно что угодно ради них сделаешь? У нас почти то же самое. – Но с сексуальным влечением. – Да. Ты ведь это хочешь от меня услышать? – Настя осуждающе покачала головой. – Просто любопытно, как работает эта ваша… как работает колдовство. – Если бы я сейчас начала объяснять, как работает колдовство, ты бы от меня убежала быстрее, чем Лена в тот раз, – усмехнулась Настя. – В общем, она для тебя как Саня для нас? Чудовищно бесит, но никуда от неё не денешься, потому что родная кровь? Настя кивнула. Какое-то время они брели молча. Я позволила им отдалиться, сорвалась с ветки и рванула в их сторону по большой дуге, чтобы оставаться незамеченной. Эхолокацию не используешь – сразу услышат, пришлось перелетать с одного дерева на другое, перемещаясь втрое медленнее, чем я могла бы, если бы летела над деревьями и по прямой. Даже ночью лес был наполнен множеством звуков. Покачиваясь на ветру, скрипели деревья, шелестели последние листья, кричала далёкая хищная птица, где-то внизу шебуршал ёж, падали шишки с редких сосен, да похлопывали в полёте мои кожистые крылья. Луна была яркая и почти полная – от неё невозможно было оторвать глаз. – Может быть, ты тоже хочешь о чём-то поговорить? – мягко предложила Настя, взяв Элину под руку. – Как там та девушка, о которой ты рассказывала? Та, что снимает у тебя комнату. – Всё как всегда. Она замечательная, а я не хочу верить собственному счастью. – Вот видишь, не такие уж мы с тобой и разные. Ты тоже снова и снова пытаешься, и не важно, сколько раз оступишься. Надежда каждый раз пересиливает отчаяние. Элина усмехнулась собственным мыслям. Настя вскинула брови. – Что? – Чушь какая-то, – отмахнулась Элина. – Ничего не чушь! – Настя потрясла её руку, за которую держалась. – Рассказывай. – Не скажу. Это наивная глупость. – Я здесь отвечаю за наивную глупость. Ты отвечаешь за умность, – возмутилась Настя. – Её так и зовут, – наконец произнесла Элина. – Надя. Настя умилённо заворковала и погладила её руку. – Это очаровательно. Я желаю тебе, чтобы у вас всё получилось. И ей тоже желаю. Твоей Наде страшно повезло, и лучше бы ей знать об этом, – Настя улыбнулась, вглядываясь в деревья впереди. – Я прошу тебя только об одном: помирись с Таней. Она так же потеряна, как ты когда-то. Как все мы. Просто потерянность выглядит по-разному. – Я подумаю, – буркнула Элина. – Подумай правильно и извинись. – Может быть. – Не «может быть», а «да». – Как скажешь. – «Да» – это очень простое слово, моя дорогая подруга. Всего два звука: первый переднеязычный взрывной зубной согласный, второй – гласный среднего ряда и… – Хорошо, да. Как скажешь. – Ты ж моя радость. На этой позитивной ноте я бросила притворяться прослушивающим устройством и вернулась к ручью, от которого Настя с Элиной успели изрядно отдалиться. Обратилась человеком и походила из стороны в сторону, чтобы вернуть равновесие моей хрупкой душе. Саня вскоре нагнала меня мышью, уцепилась за ветку сосны и повисла вниз головой. Вместо мышиной ушастой морды на меня уставилось её человеческое лицо, а её длинные волосы защекотали мне висок. – Я… э-э… была не очень понимающей создательницей в последнее время, – голос у неё снова был комически высокий. – Ты была собой, – ответила я, бросила в ручей шишку, и она громко булькнула во тьме. – Ну, так вот… я… э-э… подумала… ты в последнее время пытаешься… посмотреть всё, что есть про лесбиянок. – Вообще, про всех квир женщин. У бисексуалок, например, тоже есть свои приколы. Инстаграм и Тикток утверждают, что у них у всех бардак в шопперах, СДВГ и цветные волосы. И они не могут сидеть на стуле ровно. Только криво. – А что в Инстаграмах и Тиктоках говорят про лесбиянок? – Что они любят строительные магазины, карабины, заводят кошек и строят дом на второй день знакомства. – Я могу ошибаться, но, мне кажется, то, что постят в Инстаграме, не всегда правда. – Судя по тому, сколько сленга у тебя в словарном запасе, ты информацию вообще не фильтруешь, – обиженно заявила я. – Но я знаю, что я – это я, а не они. – Может, я хочу найти себя через них. – Слушай, – Саня изящно свалилась с ветки и обратилась человеком, – я пережила все тренды, начиная с тренда на мистику, романтизм и туберкулёз в девятнадцатом веке и заканчивая этими… Лабубсами… Лабуби? Лабабами, короче. И даже если многие лесбиянки действительно любят клетчатые рубашки, собирать мебель на скорость и носить Биркенштоки, это всё равно тренд. Я пыталась следовать трендам, но они пустые. – Биркенштоки удобные, – я скрестила руки на груди и села на моховую кочку. – Быть как все тоже удобно. Примерно так же удобно, как носить пуанты, – Саня села рядом, сгребла несколько шишек и протянула мне парочку. Я нехотя метнула шишки в ручей. От елей вокруг отскочили два звонких шлюпа, разносясь по лесу. – Я просто хочу быть нормальной, – тихо сказала я, притянула колени к груди и уткнулась в них носом. – Ты не понимаешь. Я хочу быть как все. – Значит, ты никогда не надевала пуанты. У меня была одна смертная бывшая-балерина, где-то в шестидесятых, и она однажды дала мне их померять. Я сразу же упала и отбила себе всю жопу. Что-то мне не хочется, чтобы кто-то ещё отбивал себе жопу, даже бессмертную, которая сразу же заживёт. – Я верю, что в тебе живёт великая мудрость, о добрейшая создательница, – фыркнула я, – но, мне кажется, ты не умеешь ею делиться. – Я слышала шутки о том, что на филфаках до черта негетеро девушек. Но Настя лингвистка и колдунья. Слышала, что если лесбиянка – да и не только – качается, то больше ничего её не интересует. Но Элина знает столько всего про финансы, что я даже не знаю, что именно она знает. А я, по-твоему, вообще похожа на косплеершу. Но я не косплеерша. Косплею я только саму себя. – Люди разные, это просто факт. – Ну, всех нас можно попробовать раскидать по категориям, но мы не влезем ни в одну из них. Будь собой, короче. – Для этого мне нужно, чтобы я была, а меня как будто нет. Саня бросила мне в лоб шишку. Та отскочила и укатилась в траву. – Смотри, шишка не пролетела сквозь тебя. Боюсь, ты существуешь, дурилка. Кстати, классное ожерелье из зубов – всё никак не могла сказать. – Спасибо. – Отстань от себя. Делай что тебе нравится. – Кажется, это не привлекает девушек, – я насупилась. – Тогда тебе нужно познакомиться с Каори, – Саня улыбнулась. – Какой ещё Каори? Ты хотела сказать, с Кузинатрой, дающей смысл? – усмехнулась я. – Нет, с Каори. Моей ручной амурской тигрицей. – Саня, ты меня бесишь. – А то ж. Когда у тебя нет ручной амурской тигрицы, жизнь вообще не сахар. Пойдём вытащим Вику погулять и кинем ей в лицо паука? – Саня дьявольски рассмеялась. – Ни за что! – А шишку? – Вика такого не заслужила, – я покачала головой. Мы встали и поползли вверх по холму, путаясь в траве и спотыкаясь о кочки-муравейники. – Тогда пошли по деревне походим, распугаем бабок? – Вике это, наверное, понравится. – Я покажу вам, как я умею жутко выть и изображать оборотня. Если Вика обратится волчицей только наполовину, будет имба. Ещё мышами на них налетим. Они ж деревенские, они, наверное, обосрутся… – Так и городские тоже обосрались бы. – Городские сразу отлов диких животных вызывают. Лену так зоозащитники поймали вороной, офигели от того, какая она здоровая, и нацепили на лапу маячок. Представляю себе их хлебальники, когда она улетела из Москвы в Нью-Йорк со скоростью «Боинга»… Вдали заскрипел ствол ели, что-то увесистое спрыгнуло на землю – это Мила, должно быть, поймала свою белку. Надо почаще приезжать в деревню. Как же здесь хорошо.