Основы вампиризма для начинающих лесбиянок

Я вихрем пронеслась мимо вампирш, судорожно собирая карты, запихивая их в папку и благодаря всех за участие в поисках. Чат в «Телеграме» молчал. В этот раз никаких улик не было вовсе. Евся неловко топталась около Мизы и объясняла, что по оврагам мы больше не лазали, пыль по гаражам не собирали и совершенно точно не подхватили нигде никакую заразу, которая могла быть опасна для смертных. Кажется, Миза верила ей с трудом. А я тем временем подлетела к Насте с Леной, выхватила у них из рук карты, сложила в папку и убрала папку в рюкзак – они были последними, у кого следовало забрать распечатки. Настя поймала мою ладонь, прежде чем я успела, точно подсолнух к солнцу, повернуться к Евсе. – Элина хотела тебе кое-что сказать, – серьёзно шепнула Настя. – А что я натворила?! – Ничего. Просто подойди к ней. Я сделала, как велели. За моей спиной Настя немедленно завела с Леной очередную хмурую беседу. Элина как раз дослушала, что ей говорила Депрейс, и уткнулась в телефон, когда я подошла к ней и нервно поздоровалась. Мы сегодня уже виделись, но лучше на всякий случай соблюсти все формальности. – Настя сказала подойти к тебе. – Да. Чтобы сообщить подальше от Лениных ушей: сейчас у нас соберутся все советницы. Будет собрание. У меня асфальт посыпался из-под ног прямиков не то в Преисподнюю, не то в Китай – трудно сказать, что хуже. – Но я… я хотела позвать к нам Евсю. – Евсю? Тарасову? – Ага, – я крепко сжала руки в кулаки. – Зови, если будете сидеть в твоей комнате. Я подавила порыв запрыгать на месте как радостная собака. Элина прищурилась. – Советы нужны? Я раскрыла рот. – Э-э… – Не делай никаких выводов за неё. Лучше сначала обсудить, что вам нравится в сексе. Прямо вот так и спрашиваешь: «Что тебе нравится в сексе?» Это не стыдно и не страшно. Я раскрыла рот ещё шире. Всегда думала, что чудовищно неловкие разговоры о половой жизни обошли меня стороной (мои родители те ещё стесняшки), но не тут-то было. – Оке-е-й, – я нервно кивнула. – Не загоняйся по поводу своего тела, но, если стесняешься, то это тоже не конец света. Секс в одежде – вещь хорошая и вообще не странная. – Я-а-а, наверное, пойду… Элина чуть склонилась надо мной, угрожающая, точно тот самый меч над плечом Дамокла: – Уточняй, всё ли ты делаешь правильно. Не расстраивайся, если что-то не получается. Так бывает со всеми. Если первый секс не очень – не надо ставить на себе крест, ещё всему научишься и всё будет получаться. Так тоже бывает со всеми. – Точно, поняла, – я кивнула, пряча взгляд. – Поправляй её, если что-то не так. Иногда с непривычки трудно найти чужой клитор. Не нужно терпеть и симулировать. Это оскорбление для партнёрки. Лучше честно всё сказать, иначе эта история будет тяжким грузом висеть у тебя на шее. Потом всё это обязательно аукнется скандалом в самый неподходящий момент. – Я даже не уверена, что мы дойдём до секса, не то что до скандала… – Волосы. Волосы – это нормально. Но если она предпочитает бриться – за это её тоже не надо осуждать. Это личное дело каждой. И смазка. Естественной смазки иногда выделяется недостаточно, это тоже совершенно нормально, постарайся не винить себя и уж тем более ничего не говорить ей. Не покупай смазку «Durex» – это буквально самая дорогая хрень на рынке. Поищи что-нибудь на «Озоне», там много недорогих вариантов, а суть та же. Но если смазка начинает жечь – это ненормально, и с этим срочно надо что-то делать… – Хорошо, хорошо, я поняла, – я стала кивать, как болванчик, и, должно быть, уже успела изрядно покраснеть. – Если у неё есть пирсинг в сосках, то, возможно у них… – Я обязательно про это спрошу, но мне пора бежать, спасибо большое! – Я не издеваюсь, я серьёзно говорю. Мне этого не рассказывали, но я бы избежала многих проблем, если бы знала обо всём этом в мои двадцать. Кроме части про смазку – этого добра в СССР семидесятых не было, – Элина строго посмотрела на меня, словно объясняла способы решения систем уравнений, а не проводила экспресс-лекцию по секспросвету. – И самое главное. Дослушай, не убегай. Я кивнула, без конца поглядывая на Евсю. – Одна моя подруга как-то сказала: «Когда секса мало – это не катастрофа, катастрофа – это заставлять себя, когда не хочется». Запомни, а то забудешь. – Ауф, – я рассмеялась. – Это важно. Вот это надо помнить всегда. К твоей партнёрке это тоже относится. Она другой человек, ваше либидо может не совпадать, но это не повод расстраиваться и винить во всём себя. От тебя такие вещи не зависят. – Хорошо, спасибо. Эта подруга, наверное, Настя? – Не поверишь: сию мудрость сморозила Саня, – Элина покачала головой. – Ого. Не ожидала от неё… – Я тоже. Гуляйте, молодёжь. – Спасибо! В шесть утра начали ходить первые автобусы, и мы с Евсей перешли на другую сторону улицы, дождались автобус номер 14 и, хихикая и вызывая всевозможные подозрения у еле живых пассажиров утренней маршрутки, доехали до Театральной площади, оттуда до Настиного дома было рукой подать. Улицы были весьма пустынны: одинокий дед в трениках делал пробежку, очень уставшая на вид женщина ждала, когда на светофоре загорится зелёный сигнал, темнели окна магазина, который всю жизнь будоражил моё воображение своим названием – он всерьёз назывался «Gapochka», и там почему-то продавались исключительно брюки. – Тут неподалёку моя школа, – я вздохнула. – Сколько я там получила моральных травм! Евся сжала мою руку в своей – мы всю дорогу не отцеплялись друг от друга. – Покажешь как-нибудь? Мы неуязвимые вампирши, мы можем безнаказанно закидать её яйцами. Я посмотрела на Евсю с огромной улыбкой. – Я тебя обожаю. – Спасибо. Я свою школу, кстати, реально закидала яйцами. Ну, не всю, а только рабочее место завучихи, которая как-то довела меня до истерики. Месть не просто холодное блюдо, месть – это сладкий десерт. Типа кусочек торта прямо из холодильника, жбан мороженого, панна-котта или трайфл. Тебе тоже надо попробовать. – Сахар, которого не достаёт в моём рационе. – А ещё он пиздец как полезен для здоровья. Когда мы тихонько вошли и бесшумно прикрыли за собой дверь, из гостиной уже доносились негромкие голоса. Я слышала, как Элина говорила: – Ситуация серьёзная. Надо что-то немедленно предпринять. Ждать у моря погоды – самоубийство. Никакие законы не обязывают нас быть гостеприимными, независимо от того, лезут ли гостьи в наши дела или нет. – Давно пора, – ответила Миза. – У меня уже руки чешутся. Будем бить морды или обойдёмся дипломатией? Мы с Евсей с трудом подавили смешки, пытаясь бесшумно стянуть с ног обувь – у меня были неубиваемые кроссовки, которым сто лет в обед, а у Евси палёные чёрные конверсы. – Самый верный способ – убийство, – подтвердила Саня. – И у нас даже есть под боком подходящая убийца, которой кровь из жопы нужно доказать всему совету, что она достойна быть защитницей гнезда. – Александра Белковская, а не помыть ли вам рот с мылом? – я будто наяву увидела, каким взглядом одарила Саню Депрейс, хотя двери в гостиную были прикрыты. – Но если Лена проявит себя, а я нет..? Неужели вы выберете её защитницей? – произнесла Настя. – Без клятвы верности данное слово можно и не держать, – успокоила её Элина. – Чем мы хуже всех остальных органов управления в России-матушке? Зачем нам отказываться от старых добрых институтов кумовства, блата и непотизма? – Совет в праве выбирать кандидатуру на должность защитницы не по личным достижениям, а по личным качествам, – согласилась одна из советниц. – Особенно учитывая, что вторая кандидатка совершенно не заслуживает доверия. – Что ж, одной вампирши для такого дела мало. Нам нужна команда, – подытожила Миза. Мы с Евсей на цыпочках прокрались в дальний конец коридора и юркнули в мою комнату. Посмотрели друг на дружку, и что-то щёлкнуло не то у меня в голове, не то в сердце, не то в месте, которое находится гораздо ниже и того, и другого, и я притянула её к себе, а наши губы встретились на полпути. Вот так вот, не успеваешь моргнуть, не успеваешь вздохнуть, как тебя уже прижимает к двери потрясающая вампирша, и кажется, что все тяготы одиночества остались позади. Один день, и ты забываешь, что когда-то, совсем недавно, о страстных поцелуях ты могла только мечтать. Тебе начинает казаться, что лузерка в тебе умерла раз и навсегда. Ты молниеносно переобуваешься в прыжке и утопаешь в чувстве превосходства над всеми девушками, которые не осмелились подкатить к своей крашихе (ещё недавно ты сама принадлежала к ним). Ты чувствуешь себя богиней на вершине мира. Ты ходячий суп из гормонов. Тебе больше ничего не нужно. Ты получила то, о чём пишут в книгах, ты теперь буквально героиня влв-фильма, теперь ты целая, а не половинка. Общество очень настойчиво требует, чтобы у каждой твари было по паре. Стоит тебе найти свою тварь, как груз падает с плеч. Неужели я нормальная? Неужели я тоже заслужила, чтобы с меня стаскивали куртку во время страстного поцелуя? И стаскивать с кого-то куртку в ответ? О том, что всё вышесказанное подразумевает, что ты неполноценная и вечно кому-то что-то должна, ты как-то не задумываешься. Я погружаюсь в эти мысли теперь, пока пишу, но едва ли они были такими же связными в темноте моей комнаты, когда Евся чуть отстранилась от меня и в неверии покачала головой. – Ты очень красивая. – Ты меня даже не видишь, – нервно рассмеялась я. – Вижу, – отрезала она, гладя мою талию и постепенно спускаясь куда-то к бедру. – Глазами и руками. – А ты… эм… очень горячая. Самая горячая женщина, которую я только встречала, – ответила я. Евся снова засмущалась. – Что ж ты творишь, мне же приятно! – Разве тебе ни одна девушка об этом не говорила?! – возмутилась я, гладя её щёку и шею и в ужасе понимая, что не могу насмотреться – Евся словно превратилась в магнит, а я – в безвольный кусок железа, который невыносимо сильно к нему тянет. – Можно подумать, что у меня много опыта… чисто из-за моего имиджа, наверное. И я не отрицаю, что круто одеваюсь… Но это не так, – она вздохнула. – А я вообще девственница, – выпалила я (снова затряслись поджилки). – Так что тебе точно не о чем переживать. – Ну, давай будем учитывать, что понятие девственности – это патриархальный кринж, и тебе нечего стыдиться, стыдиться должны те, для кого ценность людей определяется тем, ебали их или нет… – Хорошо, тогда я неприкасаемая. В общем, я не об этом. Я о том, что… горячая ты, короче, и та, кто тебе об этом не говорила, видимо, была слепоглухонемой, – я чмокнула её в губы, в нос, в подбородок, в лоб и расцеловала в обе щеки. Евся рассмеялась. – Чем займёмся? – Хм-м, – я поджала губы. Думать в её объятиях было весьма тяжело, мозги превратились в кашу. – Ночь кино? – День кино? – поправила меня Евся. – Да, точно. Евся нащупала рукой выключатель где-то рядом с моей головой. Загорелся свет, мы поморщились. Евся бросила взгляд на мой гроб. – Я думаю, мы не влезем туда вдвоём. – Только если валетом. – Я бы хотела видеть твоё лицо чаще, чем твои ноги, – Евся нервно рассмеялась. – Но против ног я ничего, конечно, не имею, без обид… – Тогда давай на полу. Но надо будет украсть все подушки и покрывала в доме. Мы с энтузиазмом принялись совершать вылазки в соседние комнаты, местами прерываясь на поцелуи: обокрали Викину комнату, комнату Айбике Азатовны, позарились даже на Настины старинные покои, благоухающие лавандой. Там мы вынесли из шкафа всё, что можно было положить на пол, и одолжили декоративных подушек. В центре моей комнаты был воздвигнут внушительных размеров шалаш. С одной стороны его своды держала крышка гроба, откинутая к стене, а с другой – два стула, на спинках которых покоилось покрывало. На полу было сооружено лежбище из подушек и одеял, и с одной стороны от него был поставлен мой ноутбук. Евся развалилась на подушках позади меня, пока я включала своего старого верного коня (впрочем, он изрядно походил на пони), подключалась к Настиному вай-фаю и открывала любимый пиратский сайт со всевозможным кинцом. – Что будем смотреть? Предлагаю «Кей-поп охотниц на демонов» или все сто видосиков с последнего тура BLACKPINK, которые я скачала на днях, или, если ни то, ни другое тебе не нравится, будем смотреть в чёрный экран выключенного ноута, – заявила я. – Выбирай что угодно, я собираюсь смотреть на тебя, – отозвалась Евся. Я оглянулась на неё. Она смотрела на меня с улыбкой до ушей, как довольный глупенький мопс. – Я… эм… пошутила, я не настолько фанатка кей-попа, чтобы насильно заставлять тебя смотреть, хотя, честно говоря, если бы мне позволяла совесть, я бы… – Что-то я давно не пересматривала «Чёрного лебедя», – Евся улыбнулась. – Отлично, – я тут же склонилась над клавиатурой, печатая название в строке поиска. – Но, знаешь, всем стоит хоть раз посмотреть «Кей-поп охотниц на демонов», я над этим мультиком плачу каждый раз, а если я над чем-то плачу – это знак качества. – Окей, он будет следующим. Мы романтично улеглись напротив ноута. На экране появилась королева, царица, богиня, небожительница – одним словом, Натали Портман. Клянусь, мы пытались смотреть, пытались не отвлекаться, но это было практически невозможно. Да простит нас Натали Портман! Итак, вот наша героиня, балерина, видит сон, где танцует в «Лебедином озере», а вот её мать с утра подозрительно до неё докапывается (намёк, что сепарацией в их отношениях и не пахнет), а вот на кастинге на роль белой и чёрной лебедей к ней придирается этот дурацкий хореограф. – Венсан Кассель вечно играет конкретных таких кусков дерьма, – Евся сморщилась; она обнимала меня со спины и гладила мой живот, а я время от времени пищала от щекотки. – Да не то слово, бесит профессионально, – ответила я. – Ну ничего, сейчас потерпим, а потом постельная сцена… – Там не постельная сцена, там шизоидная постельная сцена, – я почувствовала, как она позади меня откинула голову на подушку. – Это да, какой фильм, такая и постельная сцена. Какое-то время мы молчали. А на экране в тёмном переулке Натали Портман видела своего тёмного двойника и медлила, боясь идти дальше. – Чёрт возьми, это же Юнг. Тень по Юнгу, – прошептала я. – Тень, которая живёт в каждой из нас, та часть нас, которую мы не принимаем. Что-то я никогда не трактовала этот фильм как историю неприятия свой тёмной стороны, всегда зацикливалась на стремлении к идеалу, плохих отношениях с мамой, латентной гомосексуальности… – Каждый раз смотрю этот фильм и думаю об одиночестве, – вдруг выдала Евся. – Об одиночестве? – уточнила я. А затем поставила фильм на паузу и перевернулась с левого бока на спину, чтобы видеть её. Евся тоже зашевелилась и положила голову на моё плечо. Мне показалось, что я избранная – ощущение сродни тому чувству восторга, когда на тебя ложится кошка. Я обняла Евсю за плечи. – Что там про одиночество? – спросила я. – Вампиризм хуже взросления. Одиночество какое-то… не ожидала, что будет так хреново, если честно, – она вздохнула. – Прямо как в школе. Всех боишься, все какие-то странные, родственникам и близким ни черта не расскажешь, а теперь так вообще… – А чем вампиризм хуже взросления? – Весь твой круг общения исчезает мгновенно, а так мы бы с подругами и друзьями ещё общались время от времени и несколько лет тешили бы себя надеждой, что не потеряем друг друга. – Поэтому работа в баре? – я погладила её по щеке. – Поэтому работа в баре, – Евся кивнула. – Я могу тебя со всеми здесь познакомить. Они, конечно… странные, но очень добрые. Даже Саня. Тебе приходилось общаться с Саней больше минуты? Скука растворяется. Как и логика, и здравый смысл. За гаражами с нами, конечно, не бухнёшь… хотя, главное захотеть. Может, мы как-нибудь и соберёмся. – Спасибо, – Евся закинула на меня ногу. – Мне бы очень не помешало общение. Жить в парадигме «работа-дом-сожрать старушку» вообще не весело. – Хочешь ещё поныть об этом? Я люблю слушать, когда кто-то ноет, это меня нисколько не раздражает. – Давай ещё немного посмотрим, и я снова поною. – Как скажешь. Знакомства со всеми не случилось. С горем пополам, снова бесконечно отвлекаясь на поцелуи, мы досмотрели до постельной сцены, и поставили фильм на паузу. Саму сцену мы не осилили. Мы только без конца обнимались, целовались, гладили друг друга, одним словом, проводили время в духе тех самых слипшихся пельмешек в упаковке. Прозвучит банально, как в любовном романе, и всё-таки, я правда не вру. Я даже не представляла, что могу испытывать такое сильное влечение. Я даже не представляла, что мэтч, дзыньк, бздыньк – как его не назови, – моей первой серьёзной влюблённости будет сопровождаться не страхом близости, не стеснением, не ужасом, летящим на крыльях ночи, а обезоруживающим возбуждением. По́шло? Да, простите, я и сама знаю, как это звучит, но желание и вправду било из меня фонтаном, как кровь из открытой раны с повреждённой артерией. Рана, скорее всего, была бы на внутренней стороне бедра, ибо ощущения, где бы они ни зарождались (скажем, при Евсиной попытке сексуально покусать моё ухо), всё равно неслись вниз, в то самое место встречи, которое изменить нельзя – к клитору. Евся просунула колено у меня между ног. Я сильнее прижалась к ней, едва ли заметив это, но стоило колену коснуться моей промежности, и у меня в самом лучшем смысле искры посыпались из глаз. Евся коснулась моей талии под футболкой. Я, честно сказать, офигела от эйфории, которую вызвало её прикосновение. – Да или нет? – шёпотом спросила она. Если измерять её горячесть в огненных явлениях, то, задав этот вопрос, она из внушительного костра, в котором растаяла Снегурочка, превратилась в сибирский лесной пожар, но не просто в один из многих, о которых каждое лето трезвонят СМИ, а в особо крупный, на несколько миллионов гектаров как минимум. Такой, что в пору объявлять чрезвычайное положение по всей Якутии. Я на мгновение замерла. Некоторое количество Элининых инструкций я усвоила, но, хоть убей, не могла представить себе, что буду делать, если Евся сейчас стащит с меня футболку. – Хочу, но не на втором же свидании, – тоже шёпотом ответила я. – Бля, зря я это спросила… – Не зря. Вообще не зря. Спасибо, что спросила. У меня бы не хватило духу спросить самой. – Могу его в тебя вдохнуть. – Ой… – я рассмеялась, глядя ей в глаза. – Давай, вдыхай. Я не против. Мой рот всегда открыт. – Мне на ОБЖ как-то пять поставили за демонстрацию искусственного дыхания на манекене. Не хвастаюсь, просто подтверждаю свою квалификацию. – Чтобы подтвердить квалификацию, тебе придётся заново сдать экзамен, – ответила я, положив руку ей на шею и чуть притянув к себе; это было сложновато, учитывая, что мы обе лежали на боку, лицом к лицу. – А-а, – смеясь, протянула Евся. – Я планировала сдать всё через постель экзаменаторки. Вы ведь принимаете в постели? У меня… аллергия на учебные аудитории. – Принимаю, – прошептала я. Вот клянусь, только что думала, а через секунду – всё. Больше думать не могла. Оказалось, во время поцелуя трудно не дышать, а думать. Дышать вообще не сложно – всего лишь подносишь нос к шее девушки и как следует вдыхаешь запах её кожи, можно даже вообразить себя старым казаком, который затягивается махоркой, выйдя на вольный берег Дона. После первого занюха нужно сделать второй, и вот вы уже не можете оторваться и успешно дышите. Годный лайфхак, пользуйтесь на здоровье. В какой-то момент я переползла на Евсю и уселась на ней, словно верхом, заправила свои волосы за уши, чтобы не мешались, посмотрела на неё, и задумалась о том, что застенчивость нужно хотя бы попытаться послать к чёрту, потому что желание лилось через край. Но тут в прихожей затопали несколько пар ног и заговорили несколько голосов. Заседание совета в доме на Преображенской окончилось. Мы с Евсей почему-то замерли. – А они могут нас слышать? – почти одними губами спросила Евся. – Вряд ли… Я выпрямилась, так и оставшись сидеть на Евсе верхом, и прислушалась. А потом дёрнулась от какого-то неожиданного звука, задела головой покрывало шалаша, и оно свалилось на нас и на мой несчастный ноутбук. Мы вскрикнули и расхохотались. В темноте Евся случайно заехала ладонью мне по лицу, пока помогала выкарабкаться из покрывала. Было принято решение отправить меня на разведку в коридор. Я выглянула из-за двери, и голоса стихли. – Здравствуй, Лена, – произнесла Настя. Тут я не выдержала, махнула Евсе рукой, взмыла под потолок мышью, ринулась к входной двери, спряталась за книгами и стала подслушивать. В прихожей толпились советницы. Миза помогала Депрейс надеть её изящное чёрное пальто, остальные замерли с куртками в руках. Среди них была Элина, и она устало потирала переносицу. На пороге стояла Лена. – А я хотела было зайти на чашку крови, – она хитро улыбнулась и опёрлась плечом о дверной косяк. – А мы как раз подыскивали убийцу, – Миза не растерялась, ухмыльнулась и хлопнула Лену по плечу. Лена пошатнулась. Миза прошла мимо неё на лестничную площадку. – Давайте не будем задерживаться, до восхода минут двадцать в лучшем случае, – она постучала по наручным часам и направилась на выход, к дверям подъезда. Советницы угрюмо высыпали наружу следом за ней. Настя внимательно смотрела на Лену и, кажется, не понимала, что ей делать. Элина тоже не двинулась с места, не сводя глаз с обеих, и выглядела она при этом так, словно дожидалась команды «апорт». Как же Насте повезло иметь подругу, которая в любой момент готова выбить некоторое количество дерьма из её бывшей! – Можно войти? – подчёркнуто вежливо спросила Лена. – Можно провести день в багажнике моей машины, – Элина чуть улыбнулась; наверное, представила, как Лена с трудом выпрямляется после суток в раскорячку в узком пространстве. – Заметь, не я первая начала угрожать, – сказала Лена Насте, деловито подняв вверх указательный палец. – Заходи, – Настя вздохнула. – Элин, спасибо, ещё увидимся, – Элина прищурилась и не сдвинулась с места. – Элина, я могу о себе позаботиться, если речь идёт не о настройке вай-фая и не о сломанном телевизоре, – заверила Настя. – А я могу потребовать поединок, которого у нас так и не случилось. – Слушай, при всём моём уважении, у кулаков против серебряных кинжалов немного шансов. Я проверяла на своём опыте. А кошачьи лапки против ворона? Не знаю, не знаю, – Лена отмахнулась, закрыла за собой дверь и стала стягивать с ног ботинки. – По крайней мере, проверим, с какой высоты кошка уже не приземлится на лапы… Элина посмотрела на Настю. – Звони, если нужно будет приехать и выпнуть её отсюда, – предупредила она, натягивая кожанку. – А ты у нас под солнышком гоняешь, прям как твои смертные подружки? – хмыкнула Лена. Элина пожала плечами. – Машина тонированная, намажусь кремом с SPF девяносто, надену перчатки и возьму зонт. Думаешь, мне в первый раз выходить днём? – Буду ждать, – Лена улыбнулась. – Расслабь булки, всё, что я могу – это бесить Настю, пока у неё пар из ушей не повалит. Этим я и займусь. Я безвредна, как морская свинка. – Морская свинка с характером гиены, – фыркнула Элина, зашнуровала ботинки и взялась за дверную ручку. – Насть, я правда приеду. Ты можешь просто позвонить и сбросить. – Но я правда смогу с ней справиться. А ты не сможешь справиться с солнцем. Не переживай. – Это она не переживёт, если хоть чем-то тебя расстроит, – Элина зло зыркнула на Лену и хлопнула за собой входной дверью. Лена сняла куртку и повесила на крючок. Почему-то она снова была в рубашке, на этот раз в тёмно-синей, и первые три пуговицы были расстёгнуты – вампирше же не грозят ни переохлаждение, ни пневмония. – У меня есть к тебе разговор, – произнесла Настя. – Мой язык уже готов. Настя насупилась. – Готов… э-э… говорить. – Иди на кухню, в холодильнике осталась Танина и Викина кровь в термосах, я буду через минуту. Настя зашагала в сторону ванной, а затем вернулась с щёткой для пола в руках и хлопнула ею по книгам, за которыми я пряталась. – Таня, немедленно вылезай оттуда! Думаешь, я тебя не заметила? Я рухнула на пол в человеческом обличии. Лена, которая, разумеется, никуда ещё не ушла, рассмеялась. Настя пихнула меня щёткой в бок. – Можно я хотя бы в собственном доме не буду бояться шпионок? – устало спросила она. – Мне просто интересно было… – пробормотала я. – Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Иди пришивай его обратно. Я встала, потёрла ушибленный зад и вернулась к Евсе. Та, как оказалось, была свидетельницей моего позора и ещё долго давила смешки, чтобы не расстраивать меня. Потом я переоделась в пижаму, вручила ей свою футболку и запасные домашние штаны, и мы завалились досматривать ту постельную сцену, которую так и не закончили. Вместо того, чтобы лечь спать хотя бы в девять, как порядочные вампирши, мы матерились на каждой жуткой бодихоррорной сцене в «Чёрном лебеде», хихикали с того, что у нормальных людей вызвало бы слёзы, тыкали друг дружку в бока и ляжки, тысячу раз ставили фильм на паузу, а сразу после его окончания включили «Кей-поп охотниц на демонов» и вскоре от хихиканий перешли к смеху «в голосину», как говорили когда-то миллениалы. Евся призналась, что мультик ей очень понравился. Ближе к одиннадцати я постучалась к Вике, чтобы одолжить у неё мицеллярку: Евся вдруг вспомнила, что она всю ночь ходила со стрелками (они у неё были острые и безупречно ровные). Вика открыла после седьмого стука. – Что такое? – она возникла передо мной в шёлковой пижаме с перьями на рукавах и с маской для сна, отодвинутой на лоб. Комнату позади неё заливал нежный оранжевый свет ночника, а гроб у неё был светло-розовый. Около него стояла новенькая тумбочка, а за ней – рабочий стол с большим органайзером для косметики. На стене над ним висели аккуратные открыточки, фотографии подруг из фотобудки, красивые подвески, которые из украшений для шеи стали украшениями для стены. Место, которое Вика облюбовала всего пару недель назад, уже превратилось в комнату самой популярной старшеклассницы из фильмов 2000-х. Это не могло не вызывать уважение. – Можно одолжить твою мицеллярку? У меня ночует… э-э… подруга. Ей нужно смыть макияж с глаз. – Умывалка нужна? Кожа чувствительная? Если нет, могу дать гель, если да – есть деликатная пенка, – отозвалась Вика. – Только мицеллярку, умывалка у меня есть. – Пошли. Вика покинула своё чудесное розовое обиталище и прошаркала пушистыми розовыми тапочками до ванной. Там она уже облюбовала Настин навесной шкафчик, где раньше хранились исключительно всякие «Пемолюксы», «Белизны» и отрава для тараканов. Среди десятка красивых бутылочек с цветной водой Вика выбрала ту, которая мне нужна, поставила на угол раковины, а также достала упаковку ватных дисков. – А у твоей подружки действительно… самобытный макияж, – заметила она так, словно не знала, что сказать, но ей было необходимо поддержать разговор. – Да, у кого-то же руки должны расти из нужного места, – я кивнула. Евсины стрелки были внушительными, но кроме них на её лице наблюдались разве что тушь и хайлайтер. Вика окинула меня долгим взглядом. – Нужен какой-нибудь совет? – Не, Элина уже объяснила мне, какую смазку для чего покупать. Я достаточно травмирована. – Знание всё равно полезное. Я угукнула. Мы пару секунд не двигались с места. – Будь осторожна, – в конце концов добавила Вика. – Знаешь… иногда мы ввязываемся в отношения, которые нам не нужны, и отрицаем это до последнего. То есть, до конца отношений. Тем утром я, гормональный суп, была по определению не способна увидеть всю глубину Викиной мудрости. Поэтому я ответила: – Одна комикесса из «Инстаграма» сказала, что, когда тебе двадцать, ты ничего не решаешь, единственное, что ты «шаешь» – это совер-ШАЕШЬ ошибки. Так что я думаю, у меня нет выбора. – Блин, наверное, стрёмно, когда тебе это кто-то говорит, но… если вдруг что… приходи жаловаться или крысить. Я сама лажала, так что… я ни за что не буду осуждать других лажающих. Я улыбнулась и кивнула. Мы уже было собрались разойтись, и тут до нас вдруг донёсся скрип Настиной кровати и тихие голоса. Вика посмотрела на меня. Я посмотрела на Вику. Секунда, две, три, и мы скорчились не то от смеха, не то от ужаса. – Это Настя и Лена?! – шёпотом воскликнула Вика. – Я не знаю, но больше некому! – так же шёпотом ответила я. – Ужас, Иисусе… – Никакого Иисуса, Вика. – Никакого Иисуса, совершенно никакого Иисуса! Полнейшее безбожие. – Я даже не знаю, хорошо это или отвратительно. – А вообще… – я почесала затылок и так, между делом, спросила. – Ты знаешь что-нибудь о Лене? – Ни черта. Мы правда совершенно случайно встретились. Поговорили раза три, а летели сюда вообще разными рейсами. – Прям совсем ничего? Она даже мельком ничего о себе не рассказала? Вика потрясла головой. – Мы говорили в основном о Сане. – Ладно, давай разойдёмся и забудем об этом. – Согласна. Но вам ли не знать, дорогая читательница, что я ни хрена не забыла. И сейчас я вам во всех подробностях расскажу, какие звуки и почему доносились из Настиной спальни. Просьба убрать детей от экранов.

***

Разумеется, всё началось не в спальне, а на кухне. Настя опустилась на табуретку напротив Лены. Лена тут же вскочила и за считанные секунды накрыла поляну: вместо конфет насыпала в вазочку зубов, со стуком поставила в центре стола два бокала и плеснула в один из них крови из моего термоса. Настя в замешательстве посмотрела на второй бокал, тот, что пустовал прямо перед ней. – Я бы печёнки пожевала, мне нечего… – начала она, но Лена отмахнулась. Она вынула из подставки для ножей клинок для мяса, резанула им вдоль своих вен и наполнила бокал собственной кровью, прохладной и тёмной, как вино. – Как хочешь, – вздохнула Настя, наблюдая за тем, как Лена вытирает кровь салфетками, а её порез мгновенно заживает. – Вуаля. Сухое. Игристое, – Лена подвинула бокал к Насте и села напротив. – Спасибо. – Разговор? – О, сущая ерунда, – Настя сделала глоток и удержалась от порыва выпить залпом весь бокал. – Совет хочет, чтобы ты помогла нам обезвредить тарпеиных девиц и отправить их обратно в Петербург. Лена приподняла брови. – Ты ведь очень хотела доказать, что достойна стать защитницей гнезда. А они опасны для гнезда. От них нужно избавиться. По-хорошему, нужно разобраться и с товарищами, обитающими в доме Булычева, они там занимаются чем-то подозрительным, но это уже дело десятое, – Настя сцепила руки в замок и опустила на стол перед собой. – Твои клинки хотят послужить общей цели или снова пятьдесят лет будут отсиживаться чёрт знает где? Лена прокашлялась. – Мои клинки, они… Настя сделала ещё один глоток крови. Как же легко от неё уносило. Вдруг начинала слегка кружиться голова, и, пока разум находился в этом уязвимом состоянии, возвращались случайные воспоминания: кусочки того, что было до венчания, кусочки того, что было после. Вот Лена в мужской рубахе, стоит на берегу реки и смеётся (три дня назад её чуть не убила толпа), вот Лена примеряет камзол и кафтан петровской эпохи (ещё месяц назад она воротила нос от европейского платья), вот протягивает Насте руку, чтобы помочь ей сесть в сани – Лена вышла на мороз после бала, чтобы проводить её, и ничего не накинула на свой парадный фрак (ещё пару минут назад она клялась, что испытывает к Насте лишь платонический интерес). Времена менялись, а она всегда была неотразима: в кафтане и во фраке, в одежде и без. Настя потрясла головой. Её рука сама взялась за бокал и вновь поднесла его к губам. – Твои клинки? Что с ними? – спросила она, даже не заметив, что уже щетинится, как ёж. – Заржавеют, если ударить ими не собственную жену, а прислужницу беспринципной древней вампирши? – Мои клинки в вашем распоряжении, госпожа, – ответила Лена, будто и не было этой неловкой паузы. – Так-то лучше, – Настя сделала глоток. – Ещё крови? – Нет, спасибо. Я бы лучше выпила корову. – Ты сегодня в настроении оскорблять меня? – А ты сегодня в настроении унижать Элину? – О, я сомневаюсь, что хоть что-то способно сделать её ниже. Даже если отрубить ступни, она всё равно будет выше меня на голову. – Это всё, что я хотела тебе сказать, – Настя залпом допила кровь, встала из-за стола, подошла к раковине и всполоснула бокал. – Ты можешь идти. Завтра после обхода последних домов мы собираемся в Театре на Спасской. Это будет наш импровизированный штаб. Аля, жена Депрейс, если ты такую ещё помнишь, властвует там безраздельно, поэтому у нас уже есть ключи от всего на свете. – Ты доверяешь мне? – вдруг спросила Лена. – С трудом. Лена молча кивнула. – Вы не собираетесь их убивать? – спросила она. – Нет. Только усыпить, выпить кровь, законопатить в ящик и отправить туда, откуда они явились. Убить их – объявить Тарпее войну. – Ты так уверена, что она уже не объявила войну нам? – Нет, не уверена, – Настя сжала губы. Лена качнула головой. Она тоже не была уверена. – Иди. Иначе я не сдержусь и выпью тебя до дна, – произнесла Настя и отвернулась к раковине, чтобы перестать вспоминать, как десятки лет подряд они встречались снова и снова на дорогах и во дворцах, то после одной войны, то после другой, то при царе, то при царице. Подробности ускользали, но какие-никакие обрывки остались, и, как назло, из головы вылетели все ссоры, крики и скандалы. Только красивые живые картинки бесконечно крутились в голове, как круглосуточный стрим на ютубе: «История любви двух четырёхсотлетних дур. Десять часов подряд». Они и вправду были дурами – Настя винила в этом жестокие времена до изобретения психотерапии, антидепрессантов, развода и самоуважения. Как смело они отрицали очевидное, как показательно выходили в вампирский свет с другими женщинами, как упрямо соревновались в красноречии наедине друг с другом и в присутствии посторонних! Вот есть книга «Сто лет одиночества», но, если бы кто-то писал книгу про любовь Насти и Лены, она называлась бы «Сто лет сексуального напряжения». Культурный вариант – «Сто лет любовного томления». Лена взглянула на экран телефона. – Я не могу уйти. Солнце уже встало. Настя вздрогнула. – Тогда спишь в гробу Айбике Азатовны, как обычно. Добрых снов. Она хлопнула дверью в свою спальню и постояла посреди комнаты, пытаясь проанализировать, почему в голове бьётся вихрь необъяснимых чувств. Ведь вроде бы всё как всегда – Лена появляется, и крыша едет. Разве крыша может ездить по-разному? Она всегда ездила именно так и никак иначе. Когда Лены здесь не было, ненавидеть её было гораздо проще – это можно было делать потихоньку, без суеты, в мире и спокойствии. Когда Лена появлялась, всё вокруг рушилось, планы шли коту под хвост, и Насте только и оставалось, что бродить по обуреваемой хаосом душе со сломанным компасом и надеяться однажды хотя бы найти, где север. Где север? Что делать дальше? Дальше логичнее всего было пойти спать. Настя направилась к шкафу, распахнула его двери и застыла. Слева всегда лежала стопка запасных одеял и подушек. Но её больше не было. Кто-то вынес всё под чистую. Настя покачала головой, решила разобраться с этим вечером и переоделась ко сну: натянула свою обычную сорочку в пол, накинула халат, которому в обед сто лет, наскоро переплела растрепавшуюся за день косу и резко обернулась, когда в дверь постучали. В проёме торчала Ленина голова. – Мне бы те вещички, в которых я тут спала в прошлый раз. Не одолжишь? В джинсах… неудобно. Попе нужна свобода. Настя молча отвернулась к шкафу, вытащила те самые треники и ту самую футболку и протянула Лене. Лена подошла к ней, взяла их и замерла на месте. А потом оглянулась по сторонам, словно попала в музей. – Вечность здесь не была, – она вдруг широко улыбнулась; Настя с удивлением заметила, что её улыбка искренняя. – Чёрт, обожаю эту комнату. Как будто девятнадцатый век и не кончался. Настя кивнула. Лена подошла к кровати, провела рукой по покрывалу, коснулась бахромы на балдахине и погладила деревянный столбик, державший его. – Слушай, а она всё так же скрипит? – Не знаю. Я не обращаю внимания. – Потому что ты в ней читаешь, вместо того чтобы использовать по назначению. Я права? – Лена ухмыльнулась. – Если хочешь, спи здесь, я всё равно собиралась лечь в гробу. Лена сделала пару шагов назад, разбежалась и плюхнулась на середину кровати. Старые пружины завизжали под её весом. Она рассмеялась и устроилась поудобнее, чтобы спиной опираться на изголовье. На каждое её движение кровать отвечала скрипом, напоминающим кряканье. – Чёрт, я тебе завидую. Походный гроб никогда не будет удобнее старого доброго матраса, – Лена раскинула руки и ноги. – Какое блаженство. – Рада за тебя. Я пойду, – Настя закрыла шкаф и двинулась к двери. – Не хочешь… остаться? – Хочу, – Настя остановилась, не поворачиваясь к ней. – Но как только я признаю, что хочу остаться, ты захочешь уехать. – Если бы я стала защитницей гнезда, я бы уже никуда от тебя не делась. – Слабый аргумент. – Я знаю. Настя стояла, не представляя, что делать. Сломанный компас развалился на части. Теперь можно было и не надеяться найти ни север, ни смысл, ни план дальнейших действий. И кровь бурлила внутри, не утоляя, а разжигая голод, который требовал всего и сразу: выпить Лену до последней капли, поцеловать, снять с неё рубашку… На свою беду, Настя обернулась и не смогла уйти. Элинино пророчество сбылось. Настя толкнула дверь, и она с щелчком закрылась. Лена покосилась на неё с подозрением. – Что-то ещё? Совет скрывает от меня какие-то секретики? А ты благосклонно решила поведать мне о них? – Нет, – Настя вернулась к шкафу, сняла халат и повесила на дверце. – Я решила остаться. Лена прищурилась. – Да нет. Я просто спросила, знаешь, чтобы спросить, чисто из любопытства… – Значит, мне уйти? – уточнила Настя, подходя к кровати и включая светильник над тумбочкой. Лена заворожённо посмотрела на неё снизу вверх своими тёмными и тёплыми глазами. – Нет. Не уходи, – произнесла она. Настя хмыкнула, отошла к двери и выключила большой свет, а затем вернулась, остановилась рядом с Леной, заглянула ей в глаза и коснулась её щеки тыльной стороной ладони. Лена жадно следила за каждым её движением. Вот такой она была на самом деле, эта странная женщина, которой когда-то вздумалось устроить на всю Московию спектакль с воскрешением царевича Дмитрия. Она была голодная до прикосновений, таяла от любого внимания и падала к Настиным ногам, стоило той поманить её к себе едва заметным жестом. – Ты правда хочешь этого? – шёпотом спросила Лена. – Да. Настя провела большим пальцем по её губам. Лена едва не задохнулась. – Я тебя не заставляю? Прямо или косвенно? Даже косвенно? – Нет. – Ваша уверенность, госпожа, лишает меня чувств. – Разве мы, вампирши, падаем в обмороки? – Настя усмехнулась. – Клянусь, я упаду. Ради тебя. – Не надо давать пустых обещаний. Всё, что я когда-либо от тебя просила, это быть рядом, и даже это у тебя не получается, – Настина ладонь скользнула на её шею. – Как же это непривычно, – проглотив обиду, сказала Лена. Настя опустилась рядом с ней на кровать и наклонилась вперёд, близко-близко, чтобы смотреть глаза в глаза. – Не ты ли говорила, что всё точно так же, как было раньше? – Я отвыкла от твоих прикосновений. – Могу сказать то же самое о твоих. – Пожалуйста, коснись меня, – Лена чуть подалась вперёд. – Где? – шёпотом спросила Настя, её дыхание коснулось Лениных губ. – Везде. – У меня всего две руки. Лена подняла ладонь и впервые за этот вечер позволила себе дотронуться до Настиной кожи: она коснулась её шеи кончиками пальцев и прочертила ими пять коротких дорожек до оборок ночной сорочки. Не посмела коснуться груди. – Хочу прижать тебя к себе, – она прерывисто вздохнула. – Чтобы не осталось ни сантиметра моей кожи, которой бы ты не касалась. Чтобы ты вся была моя, каждый кусочек, каждая капля крови. – Я была твоя, – едва скрывая яд в голосе, ответила Настя. – Извини. Мне нужно тщательнее выбирать слова. – Или вообще перестать говорить, – возразила Настя, подалась вперёд и поцеловала её, обхватив лицо ладонями. Лена осторожно опустила руки на её талию, чтобы не спугнуть, но сразу же ответила на поцелуй – сдержаться было просто невозможно. Настя расстегнула почти все пуговицы на её рубашке, скользнула ладонью по Лениной груди, затем добралась до пояса брюк и остановилась. – Можно я попробую ещё? Ещё крови? Совсем немного, совсем не… – прошептала Настя, забираясь на Лену верхом и целуя её шею. – Пей, – она крепко прижала её к себе и пробежалась пальцами от её спины под сорочкой до бёдер. Настя шумно вздохнула, от прикосновений голодное тело мгновенно покрывалось мурашками. Лена схватилась за подол её сорочки, потянула ткань вверх и опустила ладонь на обнажённое бедро. Настя впилась зубами в её шею. Лена тихо застонала. Её рука двинулась к внутренней стороне бедра. Настя подалась вперёд, к ней, чтобы хоть на мгновение ощутить прикосновение, которого ей так хотелось. – Наберись терпения, дорогая, – прошептала Лена и вновь положила руку на внешнюю сторону её бедра. Настя оторвалась от Лениной шеи, облизала губы, утёрла пальцами рот и задумчиво посмотрела на следы крови, разукрасившие её тонкие пальцы. – Набраться терпения? О, я умею терпеть, – Настя поцеловала Ленины ключицы, спустилась к груди, оставила на коже пару тёмно-красных следов, поцеловала её рёбра и живот. – А ты сама умеешь терпеть? Лена испустила едва слышный стон. – Проверь меня, – тихо усмехнулась она. – Я могу заниматься этим весь день. – Знаю. Поэтому и предлагаю. Настя снова поцеловала её грудь, сняла с неё рубашку – Лена рассмеялась. Поцелуи прервались, произошло короткое копошение, в ходе которого Лена стащила штаны и носки. А затем Настя снова нависла над ней, провела рукой по её боку и сжала бедро, чуть царапнув ногтями. Лена глубоко вздохнула, запрокинув голову. Настя поцеловала её и вновь стала спускаться, целуя шею, ключицы и грудь, но остановилась внизу живота. Лена вдруг широко распахнула глаза. – Нет, стоять. Вернись сюда, – она выпрямилась и притянула её к себе. – Наберись терпения, дорогая, – с улыбкой ответила Настя; она замерла в считанных миллиметрах от её губ. – Я не хочу. – О, а чего же вы хотите, ваше величество? – Хочу тебя. Лена прижалась губами к её губам, забыв о том, что ещё минуту назад боялась коснуться, не спросив разрешения. Прижала её к себе, бедро к бедру, живот к животу, грудь к груди, и углубила поцелуй, пробежалась ладонями по Настиной спине, прикрытой сорочкой, сжала зад, спустилась к бёдрам и согнула свою ногу, оказавшуюся как раз между ними. Настя прижалась к ней промежностью, её губы замерли посреди поцелуя, но она не обронила даже самого тихого стона, лишь зажмурилась от наслаждения. – Как же ты прекрасна, – Ленины глаза забегали по Настиным чертам. – Словно весталка, которая впервые… Настя кивнула, кажется, даже не разобрав, что она говорила. Лена пошевелила ногой, Настя прикусила губу. Лена положила руки ей на талию и направила её следующее движение, а затем ещё одно и ещё, каждый раз Настя жмурилась и шумно вздыхала от трения, которое вызывало восторг даже через ткань сорочки. – …словно весталка, которая впервые узнала, что такое любовь и наслаждение, – наконец закончила Лена. – Дай угадаю, – прошептала Настя и испустила тихий стон. – После этого ты по старой римской традиции закопаешь меня заживо? – её голос прерывался от ритмичных движений. Лена глухо рассмеялась. – В могиле нас всегда будет двое, звезда моя. Чтобы было приятнее коротать вечность. Настя заглянула ей в глаза, остановившись на мгновение – это, конечно, было чрезвычайно непростой задачей. Составить связное предложение во время первого за пятьдесят лет секса – тоже оказалось тяжеловато. Но Настя справилась, уж слишком хорошо она приучилась думать: – Ты и есть моя могила. Моя урна для праха, – произнесла она; Лена удивлённо смотрела на неё снизу вверх. – Потому что я сгораю, когда ты со мной. И в своих руках ты держишь не женщину, а её пепел. – Я положу тебя в банку с очень тугой крышкой. – Я хочу роскошную золотую урну. – Я недостаточно роскошна для тебя? – С этой причёской – ещё ничего. С прошлой ты была похожа на ржавый чайник. Я не хочу, чтобы меня хоронили в ржавом чайнике. – Хорошо, я забьюсь золотыми татуировками, – с улыбкой согласилась Лена. – Хочешь купола во всю спину? – Нет, твой портрет во всё декольте, – она усмехнулась. Лена положила ладонь Насте на грудь и мягко толкнула вперёд, чтобы та села прямо, чтобы и самой подняться и сесть напротив, провести руками по Настиным бёдрам, задирая подол её сорочки всё выше и выше. Настя кусала губы, наблюдая за этим опьяняющим действом, но, по завету Воланда, ни о чём не просила, только молча принимала прикосновения. Гордости ей было не занимать, минувшие годы научили её терпению. Мысленно Настя пыталась приготовить себя ко всему – даже к тому, что Лена сейчас спихнёт её с себя, оденется, растворится дымом и не вернётся уже никогда. Кто-то однажды сказал, что секс с бывшими – самый лучший секс, потому что они знают не только все твои слабые места, но и все эрогенные зоны. Настя же сказала, что это полная чушь. Секс с бывшей – он скорее как прогулка по минному полю. Ленины ладони забрались под сорочку, легли на Настину талию, двинулись к груди, мягко сжали, ровно так, как ей всегда нравилось. Настя невольно выгнулась навстречу её рукам. Опасно? Да. Глупо? Да. Хотелось ли ей ещё? Безумно. В конце концов, вечная жизнь дана для вечных ошибок, не так ли? Настя схватилась за сорочку, чтобы стащить её через голову. Лена поймала её руки. – Оставь. В ней ты как будто… – чёрт подери, в её глазах было то же самое обожание, что сотни лет назад! Ну и как, как прикажете её ненавидеть? – …будто это снова одна из наших первых ночей, когда ты не любила полностью раздеваться… – Не хочешь смотреть на оставленные тобой шрамы? – Настя нахмурилась. – Нет! Нет… Я совсем не о них, я даже не вспомнила о них. – А я помню. – Прости меня, – Лена нежно коснулась её шрама, бежавшего по шее. – Он тебе очень идёт. – Лен, – Настя покачала головой. – Ты совсем дура? – Я?! – возмутилась Лена. – А кто тебя просил лезть под серебряные клинки?! – Совесть! – Херня какая-то, никогда о такой штуке не слышала. Ты меня глубоко обидела. – Ну извините, ваше ранимое величие, – буркнула Настя. – Сегодня я принимаю извинения только в форме отлиза… Настя поцеловала её, чтобы она замолчала. Лена хитро улыбнулась в поцелуй. Её рука вдруг легла на внутреннюю сторону Настиного бедра, поднялась выше и мягко коснулась промежности. Сначала одним средним пальцем, затем средним и безымянным. Настя посмотрела на Лену невидящим взором, передёрнула плечами от пробежавшихся по спине мурашек и схватилась за её плечи. – Я и сама могу извиняться перед тобой часами напролёт, – Лена улыбнулась шире, улыбка обнажила её клыки, а её пальцы мучительно медленно нарезали маленькие круги; свободной рукой она поддерживала Настю за талию. Настя снова зажмурилась, и уже разомкнула губы, чтобы что-то сказать, но пальцы остановились и стали медленно погружаться внутрь. Слов не осталось. Настя сжала губы и вдохнула через нос. Лена неотрывно наблюдала за ней. Её пальцы пару раз толкнулись внутрь и замерли, Настя крепко сжала её плечи. – Почему ты остановилась..? – спросила она. – Двигайся, – прошептала Лена. – Что? – Двигайся сама, – повторила она, поглаживая Настину талию. – Вверх и вниз. Хочу увидеть, как ты делаешь это сама. Для меня. – А-а… – растерянно протянула Настя. – Если ты чего-то хочешь, возьми сама. Настя пару мгновений непонимающе смотрела ей в глаза. А затем чуть приподнялась и опустилась, всё так же крепко держась за Ленины плечи, повторила снова и снова и опять зажмурилась. Лена прижалась губами к её губам, Настя растерянно ответила на поцелуй. Её движения становились всё смелее и резче. Совершенно непристойно заскрипела кровать. Настя тихо застонала, оторвавшись от Лениных губ. – У тебя так хорошо получается, – прошептала та. – Ещё один палец? – Нет… нет, достаточно двух. – Да, тебя уже два сводят с ума, что же было бы с тремя? – Не знаю… – Как же ты великолепна. От тебя взгляд нельзя отвести. Настя закивала, совсем не понимая, на что именно кивает. Лена поцеловала её шею, спустилась ниже и через сорочку поцеловала её грудь. Пальцы стали медленно двигаться внутри. Настя застыла и прикусила губу. – Быстрее, пожалуйста. Быстрее… Лена снова обняла её за талию, чтобы крепко держать на месте, и посмотрела на Настю снизу вверх. Она тяжело дышала и уже не хваталась за Ленины плечи, её руки безвольно лежали на них. Лена достала пальцы – Настя резко вздохнула в знак протеста, – провела ими вдоль промежности, и они вновь стали вырисовывать круги, мягко, настойчиво, но быстрее, чем раньше. Настя не успела даже заметить, как на неё накатила волна, напряжение спало, сквозь тело пробежала восхитительная дрожь. Лена положила влажную руку ей на бедро. Они сидели и смотрели друг на друга, просто так, без скрытых мотивов, без масок, без обид и злости. Настя, ещё тяжело дыша, провела кончиками пальцев по её лицу, будто видела впервые. Лена слабо улыбнулась и прикрыла глаза, наслаждаясь лаской. Пальцы спустились к шее, обвели грудь, легли на живот, переместились на спину. – Какие-нибудь из твоих предпочтений поменялись за это время? Мне нужно о чём-то знать? – совершенно спокойно спросила Настя. Лена покачала головой. Настя толкнула её на подушки – кровать негодующе взвизгнула – помогла снять бельё и мучительно медленно целовала её кожу, чтобы снова и снова вытягивать из Лены стон за стоном, бессильные, нежные, умоляющие. Если бы вы услышали, вы бы не поверили своим ушам: разве может Ленин голос звучать вот так? Не то чтобы я подслушивала, что вы, что вы! Это всё с чужих слов. Клянусь. Но не мамой. Слишком дорогими мне людьми я клясться не буду. – Ты скучала по мне? – вдруг спросила Настя, целуя Ленину грудь. – Ох, чёрт, да, конечно, да, – между стонами ответила она. – Прямо-таки скучала? Лена подавила стон, сжав губы, и кивнула. – Докажи. Покажи мне, – Настя поцеловала то место ниже её груди, где кончались рёбра и начинался живот. Лена слабо усмехнулась, опустив ладони на её затылок. – Как? Разве я показала недостаточно? Настя выпуталась из её рук, стащила сорочку и отбросила прочь – она страшно мешала свободно двигаться. – Недостаточно, – ответила она, водя ладонью по Лениной коже, от шеи к груди, бёдрам и обратно. – Я не слышу достаточно благодарности в твоём голосе. Будь громче. – Как же твои новые соседки? Не боишься травмировать бедных девочек? – А ты собираешься орать как резаная? – Настя приподняла бровь. – Нет, собираюсь стонать, как отлизанная. Настя пару секунд молчала, а затем тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой. Лена улыбнулась в ответ, беззастенчиво рассматривая её плечи, грудь, живот, линию талии, полные бёдра и треугольник светлых волос, видневшийся между ними. – Наконец-то, улыбнулась моя царевна Несмеяна, – произнесла она. Настя покачала головой, опустила ладони на её лодыжки, заставила развести ноги в стороны и стала целовать её бедро, от колена медленно продвигаясь вверх. – Когда я говорила о твоём голосе, – Настя прервалась, чтобы поцеловать второе бедро, Лена нетерпеливо следила за ней, – я имела в виду твои стоны. – Я… поняла, честно, – Лена слабо застонала, когда Настины губы наконец коснулись её промежности. – Я очень хорошо понимаю приказы. Лена испустила новый стон – теперь её коснулся язык. Она обхватила руками Настин затылок, погрузилась пальцами в её волосы и осторожно направляла. К языку присоединились пальцы – Настя не шутила, когда сравнивала их любовь со старой книгой. Она знала её наизусть до последней страницы. Лена не продержалась и трёх минут. Впрочем, вряд ли она испытывала сожаление по этому поводу. – Иди сюда, пожалуйста, – она протянула к Насте руку. – А что будет, если я не… – начала было Настя, но была прервана поцелуем. Лена обняла её за талию и не отпускала, всё углубляя и углубляя его. – Единственное, что вкуснее крови, правда? – шепнула Настя около её губ. – Неправда, это ты вкуснее крови. – Откуда тебе знать? Может быть, за пятьдесят лет я стухла, – Настя прижалась к ней, не отводя взгляд от её глаз. – Я обязательно попробую и извещу тебя, если ты вдруг перестала быть на вкус как сахарная вата. – А ты знаешь, какая на вкус сахарная вата? Зачем ты пичкала себя человеческой едой? Лена пожала плечами. – В Америке все вампирши и вампиры хотя бы раз в год берут в рот пиццу или чизбургер, просто чтобы порадоваться. Обычно встают они при этом сразу к помойному ведру, чтобы десять раз не бегать. Традиция. А сахарную вату найти было не сложно. – Дураки вы там все, в этой вашей… как там её теперь обзывают? Пендосии? – Настя усмехнулась. – В Пендосии, Пендосии. И я ещё хотела сказать… Хотела сказать, что мне бесконечно жаль, что я… – Лена прикрыла глаза, её пальцы игрались с Настиной косой, совсем рядом со шрамом. – Да, точно. Ты же просила меньше говорить. Вместо тысячи слов можно сделать один кунилингус. Хочешь второй заход? – А ты? – Настя выжидающе посмотрела на неё. – Хочу. Сколько бы ни касалась тебя, хочу ещё. Как же я тебя хочу… – Так сделай с этим что-нибудь. – Останови меня, если передумаешь, – Ленина рука легла на её бедро, взялась за колено и отвела его назад, чтобы… э-э… открыть себе доступ. – Не передумаю, – ответила Настя, Ленины пальцы рисовали узоры на внутренней стороне её бёдер. – Да, но я же помню, что тебе иногда бывает тяжело достичь второго оргазма, не хватает естественной смазки и… а я как-то не додумалась прихватить с собой хотя бы искусственную. – Хорошая строительница справится и без инструментов. – Вот не знаю, был бы у меня тут сатисфаер или один очень хороший виб… Настя закрыла её рот рукой. – Тш-ш. – Я мфедь лизну тфою руку. – Лижи на здоровье, я оботру об твои волосы. – Звезда моя, ты говоришь совершенно не возбуждающие вещи, – Лена убрала её руку и нависла над Настей, провела ладонью от её щеки к шее, груди, животу, остановилась около бедра и шире раздвинула её ноги. – Думаешь, я хочу упростить тебе задачу? – ответила Настя с самодовольной улыбкой. – Знаешь, что недавно выдумали сексуальных утех мастера? – спросила Лена, лаская её грудь и талию. – Потрясающая вещь. – Если бы не чрезвычайные обстоятельства, ты бы взяла её с собой? – хмыкнула Настя. – Даже не знаю, как назвать по-русски. Резиновый пупырчатый коврик, – едва сдерживая смех, сообщила Лена. – Чего? И это ещё я говорю не возбуждающие вещи? – Пупырышки бывают разной формы, округлые и конусообразные, – Лена стала вырисовывать их на её коже. – Ботинки об такой не вытрешь, – Настя помотала головой. – Он не для ботинок. Он надевается на бедро, а сзади крепится резинкой. И тереться об бедро становится в тысячу раз веселее. Настя широко улыбнулась, водя пальцами по Лениной спине. – Ладно. Это нам надо. – Я уже купила три. В качестве извинительного подарка. – Ну, сначала покажешь их в действии, а уже потом я подумаю, прощать тебя или нет. Тем утром они так и не разошлись спать по разным гробам, они легли в комнате, тихо, без споров, без пререканий, без ножей и без заклятий. Но Настин разум всё равно метался в панике, пытаясь строго спланировать, что будет дальше: она станет защитницей гнезда, это даже не обсуждается, а Лена снова сбежит, и это тоже не обсуждается – как бы Насте ни хотелось поймать её и запереть в подвале на ближайшую вечность. Чтобы забыться, она схватила лежавшую под кроватью книжку – монографию малоизвестного колдуна-теоретика – и стала нервно перечитывать. Лена молча устроилась рядом, как милый беззащитный зверёк-грызун, положила голову ей на грудь и обняла за талию. Шуршали страницы, слабо гудел старый торшер у кровати, при свете которого Настя читала. «…В современной колдовской науке почти не исследован принцип подобия, который, однако, прослеживается во многих традиционных культурах мира, например, в анимистических культах Западной Африки, которые известны в массовой культуре под названием вуду…» – писал какой-то старый и чрезвычайно премудрый колдун. Настя зевнула и бросила взгляд на Лену. Её дыхание было ровным – она словно отключилась, едва её голова коснулась подушки. В смысле, Настиной груди. «Говоря народным языком, – продолжал премудрый колдун, – клин клином вышибают. То есть, принцип подобия в нашем случае – это простейший способ обратить заклятье вспять, не меняя его составляющие. Попробуем разобрать эту концепцию на примере заклятья пленения сознания. Как можно «перевернуть» его, чтобы при помощи тех же самых, подобных ингредиентов получить противоположный результат? Начнём с разбора его на составляющие. Как известно, это серебряное зеркало, четыре свечи, расставленные по сторонам света, мята (или любая другая сонная трава – ромашка, медуница и т.п.), кровь того, чьё сознание вы хотите пленить, его личная вещь, что недавно была в контакте с кожей (небольшой предмет одежды, предмет личной гигиены и т.п.). В классическом рецепте предлагается поставить зеркало, накрытое тёмной тканью, перед алтарём со свечами, сонной травой и личной вещью, затем подвести жертву к нему, сбросить ткань с зеркала и одновременно пролить кровь – она должна непременно попасть на поверхность зеркала, – затем следует произнести текст заклятья. Чем больше участников у заклятья, тем сильнее оно будет держать пленённого. А чтобы перевернуть его, необходимо строго отзеркалить каждую деталь алтаря: свечи должны находиться между сторонами света и позади перевёрнутого зеркала, так же, как и мята. Действие заклятья будет противоположным, однако, оно не освободит того, чьё сознание заключено, оно заключит того, кто плетёт заклятье…» Мысли метались, и даже нудный премудрый колдун не мог их усыпить. Настя вернула книжку под кровать, стараясь делать как можно меньше движений, чтобы не потревожить Лену. Правда, сама Лена никогда не старалась не тревожить её… И всё-таки отвести от неё взгляд было невозможно. Её лицо было таким спокойным, дыхание так ровно гуляло по Настиным ключицам, волосы были взъерошены, словно она дралась… с кем? С кем-то своего размера? Быть может, с воробьями? Настя улыбнулась. Лена нахмурилась во сне и дёрнула головой. Настя обняла её и прижала к себе – теперь смотреть на её лицо было невозможно, нос щекотали её волосы. – Да что ж такое, – прошептала Настя, взглянув на бахрому балдахина. – Чёрт бы тебя побрал. Честное слово. Часы мерно тикали. Стрелка приближалась к одиннадцати. На улице уже, должно быть, бушевало солнце. Где-то далеко-далеко в коридоре слышались мои тихие шаги, но наш с Викой разговор до Насти так и не долетел. Она вздохнула, погладила Лену по растрёпанным волосам и тихо-тихо запела, как пела уже много-много раз, как пели до неё её няньки, как до того пели им их матери, а тем – их бабушки, прабабушки и тысячи других женщин с самого начала времён: – Баю-баюшки-бай… – Настя растягивала слова ровно так, как её нянька четыреста лет назад. – …поскорее умирай. Баю-баюшки-баю, умирай, похороню, умирай, похороню… крест серебряный куплю… Глаза почему-то сами собой наполнились слезами, но это было не страшно. Мало ли у Насти было вещей, по которым можно плакать? – Отец сделает гробок, из осиновых досок. Мать, пирог нам испеки, из овсяныя муки, – Настя шмыгнула носом. – Нет ли… Под боком зашевелилась Лена. – Нет ли местечка в раю, хоть на самом на краю? – сквозь сон, фальшивя, пропела она, и улыбнулась, не открывая глаз. – Баю-баюшки-баю, возьмите Леночку мою, – Настя остановилась. – Не помню, как дальше. Всё помню, а как там дальше было – не помню, – шёпотом призналась она. – Я тоже, – Лена поцеловала её плечо. – Но там было про… баю-бай да люли, хоть теперь умри… сделаем гробок из семидесяти досок, выкопаем могилку, на плешивой горе, на господской стороне… – В лес по ягоды пойдём, к тебе, дитятко, зайдём, – закончила Настя, всё так же плавно, всё так же растягивая слова. Лена вздохнула и крепче прижалась к ней. – Не спится? Настя покачала головой. – Тогда давай я спою тебе снова, а ты для начала закрой глаза. Я никуда не денусь в этот раз, правда, – Лена погладила её по волосам. – Откуда мне знать? – У тебя часом не завалялись где-нибудь наручники? Я могу пристегнуть себя к тебе. – Ещё сильнее? Иди к чёрту, – Настя вдруг вздрогнула и отвернулась; кажется, у неё сдавали нервы. Лена осторожно обняла её со спины, положив руку ей на грудь, просунула ногу между её ног и поцеловала в шею. – Я не уйду. Иначе меня сожжёт солнце. – Приятно знать, что только оно тебя со мной и держит, – Настя сжалась и зажмурилась, но крепко стиснула Ленину руку. – Это неправда, – прошептала та. – Ещё есть наше проклятье. – Я тебя ненавижу. – Я знаю, – Лена попыталась улыбнуться, но сил удержать губы в этом положении ей не хватило. – Ты всё равно моя вечерняя звезда, от которой глаз не оторвать. За которой так и тянет бежать до самого горизонта. – До горизонта не добежать, – фыркнула Настя. – Я добегу, если там будешь ты. – Пожалуйста, перестань, – ответила она совсем тихо, неровным голосом, словно по её щекам уже катились кровавые слёзы. Лена зажмурилась от боли, развернула её к себе, обняла обеими руками и стала гладить по голове. А затем тихонько запела: – Баю-баюшки-бай, поскорее умирай… Если бы вы услышали, как она поёт, вы бы не поверили своим ушам: разве может Ленин голос звучать так легко и так ласково?

***

Вот чей голос услышали мы с Викой, прежде чем разошлись по своим комнатам. Я не буду заставлять вас гадать, моя терпеливая читательница, откуда мне всё это известно. Я не подглядывала и не подслушивала, моей главной ошибкой было упомянуть при Лене, что я записываю все-все события осени 2025 года в один большой приключенческий роман, и вот-те-нате… что-то там в томате! Лена написала мне откровений на двадцать страниц, и теперь вы имеете счастье читать её версию событий той ночи, переложенную мной в менее откровенном ключе. Вскоре Ленина колыбельная оборвалась, и весь дом утонул в тишине, разве что где-то на втором этаже, если хорошенько прислушаться, можно было разобрать слабый гул телевизора и едва различимый звон посуды – это одна из бабок хлопотала на кухне, готовя блины. Вампирши засыпают, просыпаются влюблённые по уши вампирши. Я вытащила Евсю из комнаты и устроила ей экскурсию. – Вот там, в самой дальней комнате, Настины покои. Мы туда, пожалуй, не пойдём, – я хихикнула. – Потому что мы с Викой слышали, что у них с бывшей женой там что-то происходит. – Ёпстудэй! – Евся прикрыла рукой рот. – Реально?! Они прям тут за стенкой ебутся?! – Пёс их знает, – ответила я. – Вон там у нас вторая ванная, но ванны там нет, только душевая. Вот тут комната, которую Настя завалила книгами. Вот эту комнату… она тоже завалила книгами. Вон ту, кстати, тоже. Мы двигались из одного дальнего конца Настиных апартаментов в сторону кухни, которой оканчивался другой дальний конец. Евся держала меня за руку и даже – только не завидуйте! – гладила тыльную сторону моей ладони большим пальцем. – Вот здесь, – я распахнула очередную дверь, – была комната нашей Айбике Азатовны, прежде чем она… прежде чем она пропала. Сейчас это комната пальца, – я махнула рукой банке с пальцем, стоявшей на крышке закрытого гроба. – Привет, палец, как жизнь? Палец лениво приподнял одну фалангу, будто я бессовестно отвлекла его от чрезвычайно важного занятия – лежания плашмя на дне банки. Недавно мне стало его жалко, и я купила ему маленькую подушечку, чтобы лежать было удобнее, а банку обклеила изнутри стикерами с котятами. Трудно было сказать, оценил ли палец сей жест доброй воли, казалось, с каждым днём он всё глубже погружался в пальцевую депрессию, а пальцевых психотерапевтов поблизости как-то не находилось. – Я думаю, жизнь у него не очень, – заметила Евся. – Может быть, ему нужно хобби? – я почесала подбородок. – Что любят пальцы? Кольца? Маникюр? Когда ими щёлкают? – Возможно, свободу. – Нет, это невозможно, тогда этот хитрожопец убежит. – У него же нет жопы? – Он её точно где-то прячет, кроме как жопой, его никак не назовёшь. – Ну, ты прям палец к жопе приставила! – Я бы с удовольствием его кому-нибудь в жопу запихала. В назидание. – Как думаешь, Айбике Азатовна фингерила кого-нибудь этим пальцем? – Ещё бы! – немедленно согласилась я. – У этой бабули такая личная жизнь, что вряд ли у неё была… есть какая-нибудь часть тела, которая не была задействована в… непотребствах. – Чёрт… вы же брали его в руки? – Да… Господи боже… Да, мы брали его в руки, – я в ужасе содрогнулась. – Но первой его взяла Лидия, эта тарпеина паучиха, так что, я надеюсь, все непотребства перешли на неё. – Знаешь, непотребства с женщинами – это ещё не противно. – Да, но… странно. Как будто одалживаешь чужой вибратор. – Тогда всем лесбиянкам придётся перестать жать друг другу руки. Рука, она же и сама своего рода вибратор. – Чёрт, апокалипсис же начнётся… – Вот-вот. Несмотря на наши шутки, в комнате Айбике Азатовны было пусто и грустно. Вещи начали покрываться пылью, в том числе крышка гроба, сундуки, тумбочка, шкаф и стул, занавешенный тёплым вязаным покрывалом. Я закрыла дверь и повела Евсю дальше по коридору. – Надо посмотреть что-нибудь более позитивное, – я вздохнула. – К Вике я вламываться больше не буду, но, поверь мне, у неё там розовое царство. О, вот тут начинаются шкафы, с которых Настя недавно смахивала пыль! – я указала на книжные полки, заполонявшие коридор справа от нас. – Тут у неё лежит всё о греках. Вот здесь римляне, их она тоже протирала, – я указала налево. – А немецких и английских классиков около кухни она бросила на произвол судьбы, всех, кроме полки с Бронте, Остин, Рэдклифф, Шелли и другими. Всех, кроме женщин, одним словом… Греки и римляне колонизировали несколько шкафов подряд, ими было заставлено всё от пола до потолка – на полу стояли шкафы ростом на голову выше меня, ближе к потолку были прибиты те самые разномастные полочки. Чтобы их протереть, Настя на днях обращалась медведицей и вставала на задние лапы, держа в зубах пипидастр, а мы с Викой ухахатывались над этим словом, как семиклассницы, впервые столкнувшиеся на уроках с многочленом и Пипином Коротким… – …Настя на нас обиделась и заставила пылесосить всю квартиру, а это не одна квартира, это три или четыре квартиры, собравшиеся в суперквартиру, как рейнджеры-самураи, так что мы чуть спины не надорвали, бессмертные наши спины! – весело рассказывала я, Евся улыбалась, наблюдая за мной, и от этого у меня в животе бесчинствовали самые что ни на есть банальные бабочки. – Значит, это чистые шкафы? – Эти? Да. – Очень хорошо, тогда иди сюда. Евся оперлась на один из шкафов и притянула меня к себе за талию – за спиной у неё красиво выстроились в ряд три книги мифов Древней Греции в пересказе Стивена Фрая, самого смешного гейского деда матушки-Англии. Около них меня в очередной раз за это утро крайне горячо поцеловали. Я положила руки по обе стороны от Евсиной головы, чтобы удержать равновесие, но чуть не уронила бедного Стивена Фрая. – Положи ладони куда-нибудь ещё, – смеясь, предложила Евся. – Куда? – я опустила руки ей на плечи. – Куда хочешь, туда и клади, – она с широкой улыбкой покачала головой. – Я хочу положить их ниже. Евся приподняла брови. – Ну так клади. – А точно можно? Она усмехнулась. – Можно. – Хорошо. Я опустила ладони ей на грудь, аккурат на бубу номер один и на бубу номер два – а лифчик под мою домашнюю футболку она не надела, наоборот, сняла его. Евся зашлась истерическим смехом. Я зашлась истерическим смехом, увидев, как истерически смеётся она. Экскурсия плавно перетекла на кухню. Мы осторожно выглянули за шторы, которые отгораживали окно с Настиной рассадой, что нежилась в мутном свете пасмурного неба днём, и в розовом сиянии ультрафиолетовой лампы – ночью. Рассада постепенно восстанавливалась после большой жатвы, которую ей устроила Настя накануне поединка. Проклёвывались новые ростки, зеленели свежие листья, вылезавшие из голых стеблей, и только с фиалками всё было хорошо, ни цветы не завяли, ни листья не были оборваны – Настя держала их не в качестве сырья для зелий, а в качестве декора. – Вампирша, сажающая рассаду, – всё равно что смертная, собирающая кости, – задумчиво выдала Евся. – Определённо! Но смертные, наверное, гораздо чаще фанатеют по костям, чем вампирши – по рассаде. – Есть что-нибудь перекусить? – Можешь перекусить мою артерию, – я глупо улыбнулась. – Я бы тебя целиком съела, – Евся погладила меня по щеке. – Правда? – наконец-то я знаю, что это значит – когда ноги превращаются в желе. – Разумеется. – Я тоже, – я улыбнулась ещё шире. – Мы как волки, которые от испуга скушали друг друга. – Ага. Скорее в переносном смысле, чем в прямом, – Евся облизала губы, но усилием воли отвела от меня взгляд. Я расчехлила наши последние запасы крови – она уже начинала сворачиваться, но по ощущениям, конечно, мало отличалась от подсохших в холодильнике макарон, так что пить было совсем не противно. Особо вкусная кровь вообще напоминала засохшие роллы… господи, как же я скучаю по роллам! Мы с Евсей сели прямо на полу, потому что садиться за стол было слишком скучно, и стали потихоньку потягивать кровь из моего термоса, передавая его друг дружке по очереди. – Ну, в общем, из интересного, у Насти тут есть целых три типичных бабушкиных сервиза, их Лена привезла из Америки в сорок четвёртом, очень красивые. По рассказам, она вообще много что выбросила, но не их. Два у неё стоят напоказ в серванте в гостиной, а ещё один вон там, на навесных шкафах, в коробке, – я махнула рукой с термосом в сторону потолка. – Круто, – Евся кивнула, и я передала ей кровь. – А ещё… – Погоди, из Америки? В сорок четвёртом? Во время войны? В сталинские времена? Как? – Евся чуть не подавилась кровью. – А, она оформила себя как товар для лендлиза, взяла очень большой гроб и напихала туда вместе с собой кучу разного барахла. И её из Лос-Анджелеса на барже перевезли во Владивосток. – Нихрена себе… – Мне кажется, таких же приключений, как у старших вампирш, у нас с тобой, например, уже не будет… – Да и хер с ним, как-то не очень хочется жить в эпоху какого-то чудовищного исторического события, – Евся покачала головой. – Я слышала, что во время войны в Кирове какие-то две бабки-маньячки пекли и продавали пирожки из детей… – Типичный Киров. – Не скажи, больше похоже на Петербург. Я кивнула и положила голову Евсе на плечо. – А ты была в Петербурге? – запоздало уточнила я. – Я?.. Не-е-ет, – чуть помедлив, ответила она. – Я мемов насмотрелась. – Ах, да, мемы… Кстати о мемах, зацени наши рисунки на холодильнике: пару дней назад Вика начала вешать на него угрозы расправы той, что втихушку пьёт её кровь. Потом Настя наклеила вон тот листок, там написано, что она объявляет в розыск ту, которая разбила её банку печёнки… – И кто же это? Ты нашла преступницу? – Конечно, это же я. А вон видишь, мем с тараканом Сергеем? Это тоже я приклеила, для отвлечения внимания. И вон ту картинку со Шреком, и портрет Пугачёвой… – А Меладзе будет? – Конечно, будет. – А Кристен Стюарт? – Обязательно. – А женщина с кандибобером? – Безусловно. – А Леди Гага? – Стопроцентно. – А Монеточка? – Будет и Монеточка, и копеечка, и рублик, и Гречка… К двенадцати мы добрались до гостиной и уснули на диване в обнимку, как два котёнка, которые слишком много ползали, устали, и отрубились ровно там, где сидели. Мне никогда не было так уютно спать, и я никогда не чувствовала такого счастья.

***

В одиннадцать сорок восемь утра Саня достала из кармана перстень, который много лет жил в полу музея Салтыкова-Щедрина, дрожащей рукой надела его на указательный палец правой руки и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она разгладила несуществующие складки на своей жилетке, поправила шейный платок, потому что сегодня он заменял ей жабо, и направилась в гостиную, в единственную комнату, где окна не были в три слоя заклеены картоном. По пути Саня подхватила длинный зонт-трость, стоявший в коридоре возле вешалки. Его крючкообразной ручкой она осторожно отдёрнула в сторону сначала первую штору, затем вторую, но ни в коем случае не до конца. Её не радовала перспектива в случае чего поджариться до хрустящей корочки, как Жанна Д’Арк, Нотр-Дам, картошка в костре или торфяники летом – вообще никак не хотелось поджариться. Тусклый свет с улицы упал рядом с ногами Сани, предусмотрительно обутыми в закрытые тапочки. Свет был рассеянный, слабый, небо в начале ноября – это не небо, это серая унылая сопля, размазанная по серому унылому лицу. И всё равно этот свет пугал не на шутку. Саня не видела его своими глазами так давно, что он казался совершенно неестественным, отвратительным, как неоновое сияние фосфора, такого же опасного для человека, как солнце – для вампирши. Саня заранее зажмурилась и протянула к свету свою правую руку. Не почувствовав боли, она открыла глаза. Судя по всему, она так и не коснулась солнца, если… Но Санину бледную ладонь уже освещал такой же бледный свет, который обычно жалил, точно добрая сотня пчёл, и уже через пару секунд начинал нестерпимо жечь, а следом начинали дымиться, чернеть и вспыхивать алым огнём кожные покровы. Теперь же Санина рука висела в воздухе и не ощущала никакого дискомфорта. Совсем никакого! Ей не было даже горячо или тепло! Саня, задыхаясь, убрала руку и сделала шаг назад, затем протянула к свету левую руку. Левая рука осталась такой же целой, как правая. Саня высунула ногу, впрочем, не голую, а прикрытую брюками. Ни одна, ни другая нога не отреагировали на свет. Саня шагнула к окну, целиком оказавшись в полоске света. Ничего. Кольцо работало. Или не работало? Может, дело в стекле? Что если оно просто не пропускает ультрафиолет? Саня дёрнула на себя ручку балконной двери, вышла на балкон и распахнула окно. Свет не причинил ей ни малейшего неудобства. Она потрясённо выглянула на улицу. На детской площадке во дворе были не алкаши и подростки с колонками, а матери с маленькими детьми. На травку в сторонке мочилась пушистая малютка-мальтипу, её хозяйка ревностно оглядывалась по сторонам, чтобы ни один ребёнок не тронул её четырёхлапую деточку. Саня подняла взгляд от луж, грязи и опавших листьев к небу. Свинцовые облака неспеша плыли друг за другом в сторону реки. С крыш напротив сорвалась стайка голубей. Где-то заорала сигнализация автомобиля. Свежий влажный воздух подул Сане в лицо. Она сорвалась с места, надела сапоги, накинула пальто и выскочила на лестничную площадку. Торопливо сбежала по ступеням, нажала на кнопку домофона, толкнула тяжёлую дверь и ступила наружу. Свет по-прежнему не причинял ей вреда. – Где ж она, мать её, нарыла эту хрень? – сама у себя спросила Саня, разглядывая перстень. Он был сделан из бронзы, которой совершенно не подходил красный камень в центре. На нём был грубовато высечен лик какого-то мужика с длинной бородой и узкими глазами, а сам металл покрывали узоры из треугольничков и палочек в разных конфигурациях. – Ты ж мой хороший, – Саня усмехнулась и поцеловала перстень. – И чего это я раньше не додумалась… В свой первый за двести лет день на свету она, разумеется, отправилась в «Пятёрочку», в отдел алкашки, схватила две бутылки водки и зашагала на кассу. – Паспорт покажите, – потребовала несколько замученная жизнью кассирша. – Он у меня не с собой! – возмутилась Саня. – Без паспорта не продаём. – Мне две сотни, мать вашу, лет, имейте совесть! Я дралась за царя в Бородинском сражении! Я двух французов убила вот этими руками! Где моё уважение?! – не выдержала Саня, ею всё ещё владела эйфория, глазам не был привычен ни свет дня, ни освещение в торговом зале, и перед ними плясали маленькие звёздочки и большие вспышки. – Девушка, ну вот никак не могу, меня оштрафуют! – кассирша закатила глаза. Саня сделала вдох и выдох. Переложила обе бутылки в одну руку, подняла вторую и провела ею по воздуху у глаз кассирши. – Продайте мне моё бухло. Когда я умерла, мне точно было уже за двадцать. Не помню, сколько, но точно больше двадцати. Кассирша послушно пропикала бутылки. Саня оплатила их, приложив к терминалу свой всемогущий айфон, и вышла на улицу. Правда, она так и не сообразила, что могла бы забрать водку, не оплачивая – привыкла следовать правилам, чтобы не отсвечивать ни перед ментами, ни перед фэбосами. Но сегодня ей было просто необходимо нарушить парочку правил, раз уж пошла такая пьянка. Саня схватила за плечо проходившую мимо женщину, с силой развернула к себе, улыбнулась и заглянула ей в глаза. – Здравствуйте. Пейте, это вам, – она откупорила первую бутылку и пихнула бедной женщине. – Чего? – та успела сделать шаг назад, прежде чем гипноз обрёл над ней контроль. – Пей, – приказала Саня. В её голосе не было ничего, за что я его любила: ни шутки, ни веселья, ни очаровательной непробиваемой самоуверенности. Женщина послушно сделала несколько небольших глотков из горла и зажмурилась. Саня взяла её под руку и повела куда-то из одного двора в другой, с одной улицы на другую, пока женщина не начала спотыкаться. – О, неужели уже вдарило? Ты ж моё золотце, – Саня растянула губы в улыбке. – Иди сюда. Она приобняла её, отодвинула шарф и впилась зубами в шею. В рот потекла пьяная кровь. Саня вернулась домой уже вусмерть пьяной мышью и несколько раз впечаталась в стекло, прежде чем успешно влетела в форточку. К вечеру в больницы города с потерей крови и алкогольным отравлением доставили двадцать одного человека: семнадцать женщин и четырёх мужчин. Один из них скончался в карете скорой помощи.