Основы вампиризма для начинающих лесбиянок

Та ночь казалась бесконечной. Пожар в вампирском доме – мероприятие, требующее огромных усилий по гипнозу пожарных и очевидцев, которым нельзя позволить увидеть гробы, найти в подвале спрятанный накануне труп, а в холодильнике – месячный запас сочной печени, свиных ног, зубов и термосы с кровью, не говоря уже о моём ноутбуке с сотнями гигабайт лесбийских фильмов, откровенных артов, книг, фанфиков и вебтунов. Ладно, за них мне ничего не будет – будет только немного стыдно. Когда заметание следов и доставка трупа в морг окончились, мы все, не задумываясь, разделились, будто так и должно было быть. Вика, Миза, Пирожок и я погрузились в машину к Элине, Настя с Леной вызвали себе такси и поехали отсыпаться после случившегося на Ленину съёмную квартиру. Элина довезла до дома Мизу, и та выскочила, даже не попрощавшись, затем Элина забросила нас с Викой к себе, приказала чувствовать себя как дома в её чёрной, как могила, квартире, и поехала отвозить Пирожка к Наде – всю дорогу бедная уставшая вусмерть собака без задних ног спала на заднем сиденье. Элина припарковалась во дворе, распихала по карманам куртки Пирожковы вкусняшки, пакетики и прочие вещи, открыла дверь на заднее сиденье и осторожно взяла собаку на руки, будто спящего чутким сном младенца. Пирожок зашевелилась и оглянулась, но вновь благополучно задремала и не просыпалась, пока её не подняли в квартиру. Надя, конечно, уже всё знала, мне было поручено вести для неё прямой репортаж, чтобы она, вернувшись с веселой свадебной пьянки, не переживала о своей единственной ненаглядной дочери, оставшейся с нами до самого утра. – Боже мой, какие вы уставшие, – шёпотом сказала Надя, встретив их на пороге, и осторожно обняла Элину, поцеловала её и почесала за ушком Пирожка. – Давай я её возьму… – Нет, нет, всё в порядке. Мне не тяжело. Вампирская сила и всё такое. – Нужно помыть её бедные лапки. – Может протрём полотенцем, чтобы не будить её и не заставлять стоять в ванне? – Ой, да, хорошая идея, я сейчас за парочкой сгоняю. Пирожок проснулась, но её уложили в лежанку, и она снова забылась блаженным сном, похрюкивая и похрапывая, как и полагается маленьким пухленьким поросятам. Надя и Элина сели на пол около неё и, орудуя двумя мокрыми полотенцами, стали методично отмывать её лапы и грязный животик. Пирожок иногда дрыгала лапами во сне, но не имела ни сил, ни желания сопротивляться. – Хочешь… поговорить о чём-нибудь? О том, что случилось? – тихо спросила Надя. Элина покачала головой. – Только помолчать. – Тогда помолчим. Ты ведь останешься на день? Или хотя бы до утра? Надя поцеловала её в висок и погладила по щеке тыльной стороной ладони – другая сторона была в грязи с собачьих лап. – Не могу, нужно устроить девочек. Им временно негде жить, а те их вещи, которые мы смогли спасти, воняют гарью, – Элина слабо сморщилась. – Но… я бы… – М-м? – Надя улыбнулась и забрала у неё полотенце – собачьи лапы были чисты, а собака счастлива, что от неё отстали – она умела показать это даже сквозь сон. – Я бы не отказалась от получасовых обниманий на кровати, – вздохнула Элина, будто призналась в чём-то постыдном, например в том, что купила целую партию лабубу как раз тогда, когда их популярность уже пошла на спад. – Одни получасовые обнимания на кровати, заказ принят, – сказала Надя и унесла полотенца в ванную. – Тебе правда не сложно? Ты сама до ночи была на ногах, только поспала, а я тебя разбудила в шесть, мать их, утра, ещё заставила переживать, Пирожку нанесла моральную травму… – Пирожок переживёт! – перекрикивая шум воды из-под крана, сообщила Надя. – Только на валерьянке немного посидит и покушает хорошо пару дней. Будет как новенькая. А я не пережила бы, если бы ты вообще не осталась. Надя вытерла руки и вернулась. Элина потерянно сидела на полу, наблюдая за храпящей собакой. – И в следующий раз я найду ей другую сиделку. Маму запрягу, чтобы ты не беспокоилась, – Надя опустилась рядом на корточки. – Я верю, что ты не хотела тащить мою дочь на пожар и травмировать её. Да, я страшно испугалась за вас обеих, но я не виню в этом тебя. – Я должна была догадаться, что всё плохо кончится. – Ты бессмертная, а не ясновидящая, – Надя покачала головой. – А ну быстро на кровать! Я приказываю тебе принять позу маленькой ложки! – Ладно, – Элина с трудом подавила улыбку. – Я снова буду маленькой ложкой? – Ты всегда моя маленькая ложка! Запомни раз и навсегда: одно твоё слово, и я буду большой ложкой столько, сколько тебе потребуется. Элина – Элина! – робко улыбнулась и опустила взгляд. – Спасибо. Мне очень приятно. – Это моя цель. Делать любимой девушке приятно, – отозвалась Надя. Элина села на край кровати и удивлённо уставилась на Надю, но та будто вовсе не заметила, какое особое и громкое слово вот так запросто сорвалось с её губ. Она подошла к шкафу, открыла его дверцу и задумалась: – Тебе дать футболку на время обниманий? А, ой, или твою здешнюю пижаму? Я её постирала вчера, она благоухает пионом и зелёным чаем. Так, а ты помыла руки? Давай смотайся кабанчиком помыть руки и сразу же обниматься! В Надиных руках Элина мгновенно погрузилась в беспокойный сон, но вскоре виновато проснулась, повернулась так, чтобы лежать к ней лицом, и обняла её за талию, словно была обязана отрабатывать каждый акт нежности в свою сторону. Надя поцеловала её в лоб, погладила по спине и сказала: – Знаешь, я могла бы… наверное, чем-то помочь вам? В этой вашей… вампирской шняге. – Если бы мы сами знали, чем нам теперь можно помочь, – ответила Элина. – И это крайне опасно. Знаешь, как легко будет надавить на меня, если с тобой что-нибудь случится? Очень легко. – Так, не понимаю, я что, опять Белла, а ты Эдвард? – возмутилась Надя. – Если с твоей головы хоть один волосок упадёт, я разревусь, клянусь. – Это очень мило, – Надя улыбнулась. – Но я могу помочь с чем-нибудь безопасным. – Пока ты можешь помочь мне обниманиями. – Хорошо, я помогу тебе обниманиями. За окном уже шумели машины. У кровати смачно храпела Пирожок. Элина подавляла желание бросить нас с Викой на произвол судьбы и до вечера не покидать Надину постель, но, конечно, она вскоре вернулась, чтобы помочь нам поменять постельное, выдать нам по полотенцу, по спальной футболке и по запасному заряднику для телефонов. Разве Элина могла оставить кого-то без поддержки, когда её саму уже поддержали тёплые Надины руки? Элина легла на диване в кабинете, а мы с Викой были уложены на кровати в её спальне и, не сговариваясь, ещё долго не спали, а лежали спина к спине и кидали друг дружке тупейшие мемы, которые только можно найти в Пинтересте, в Телеге, в Инсте и в Тиктоке. Время от времени одна из нас хмыкала – значит, мем был весьма хорош и в связи с этим удостаивался звуковой реакции. Все сообщения с работы Вика торжественно игнорировала, а я старалась не думать о потерянной части курсовой и… обо всём остальном тоже. Если я начинала думать обо всём остальном, на глаза наворачивались слёзы, а пачкать Элинино чистое постельное было стыдно.

***

Настя лежала с открытыми глазами и никак не могла их закрыть. На тумбочке тикали электронные часы, доставшиеся Лене от хозяев квартиры, а она сама едва слышно сопела под боком. Лена спала в своей собственной пижаме, Настя – в Лениной футболке. В комнате было по минимуму мебели – диван, тумбочка, комод, шкаф, телевизор. Ни единой книги в поле зрения. У стены стоял открытый гроб, и Лена сразу же галантно предложила Насте занять весь диван, чтобы самой остаться спать в нём, но Настя сказала: «Не валяй дурака» – и они снова легли вместе. – Мы ещё обязательно отстроим дом, – шептала Лена перед сном, целуя Настины руки. – У меня есть сбережения, очень немало сбережений, я ж их в Швейцарии держала последние сто лет, и постоянно докладывала туда, в эту кубышку. В рублях, наверное, будет дохрениллион, никакая инфляция не помешает нам сделать самую лучшую крышу, и подвал починим, и затапливать его больше не будет, я коммунальщикам трусы на головы натяну… Ты сама тоже можешь натянуть им трусы на голову, если хочешь, у тебя замечательно получится, и… и вообще, в ЮНЕСКО твой дом внесём, и… Настя отрешённо кивнула и закрыла глаза. Лена снова поцеловала её руки. – Ты разбуди меня, если что-то понадобится. Или… не хочешь немного моей крови? Настя помотала головой. – Спой мне, пожалуйста. Я боюсь, что не усну, – прошептала она. – И не валяй дурака, – вдруг серьёзно повторила Настя. – Я не хрустальная. – Ты молчишь, и мне страшно. – Так бы и сказала, – буркнула она, но всё равно прижалась к Лене и слушала, как она тихо поёт ей колыбельную за колыбельной, путая строчки и слова и иногда не сдерживая дрожь в голосе. Но колыбельные не помогли. Лена остановилась на середине четвёртой, зевнула, пообещала немного подумать и вспомнить, чем она кончается, и уже пару минут спустя её дыхание вдруг выровнялось. Она уснула, а Настя продолжала лежать рядом, пока не затекла рука. Тогда она попыталась заснуть, устроившись на спине, затем – повернувшись на второй бок, затем снова прижавшись к Лене и снова на спине. Часы на тумбочке подсказывали, что таким образом она провела целых два часа. Настя встала, стараясь не скрипеть пружинами дивана, ушла на кухню, беззвучно ступая по полу босыми ногами, и осторожно выглянула за штору. Солнце не встало, сумерки ещё и не думали заниматься. Настя вышла на балкон, открыла окно, посмотрела на улицу, закрыла окно и снова попыталась лечь спать. Лена проснулась и пробормотала: – Звезда моя, почему ты такая холодная?.. – Ходила подышать, – ответила Настя, но Лена мгновенно провалилась обратно в сон и уже не услышала её ответ. И снова Настя попыталась прижаться к ней, полежать на спине, на другом боку – и снова все попытки были напрасны. Что ж, да здравствует день без сна. И о чём она только думала? Глупость какая, надеяться уснуть после самой страшной катастрофы в твоей жизни за последние… тут Настя задумалась: как давно случилась последняя катастрофа? Пятьдесят лет назад? Нет, нет, с Лениного побега утекло немало воды, а последняя катастрофа случилась в 2017 году. Восемь лет назад. Настя снова встала с дивана, нашла оставленный в коридоре плед Айбике Азатовны и пару минут постояла в обнимку с ним посреди коридора. Какая-то мысль, всего одна маленькая мысль никак не прогружалась в голове. Настя вздохнула, ушла на кухню, села на диванчик около обеденного стола, размотала плед и завернулась в него с головой. Так-то лучше. Так было гораздо лучше. За окном начинало светать, и Настя опустила римские шторы, которые Лена установила сразу как въехала сюда, чтобы через двойной слой штор – рулонные и обычные, – не просочилось ни лучика солнца. На кухне висел небольшой телевизор. Настя от скуки включила его, убавив звук до минимума, и долго пялилась в экран: ей попалась передача «Адская кухня». Люди бегали, суетились и что-то готовили, пока на них кто-то без конца орал, и всё это производило впечатление, что у всех них был смысл жизни. «Глупость какая, иметь смысл жизни», – подумала Настя и просидела, почти с головой замотанная в плед, до самого захода солнца ближе к трём часам дня. Кажется, время от времени она засыпала, но с диванчика не падала, тело послушно держало её в вертикальном положении. Когда она отключилась от внешнего мира, на экране кто-то бил тарелки об стену, крича: «ЭТО ЧТО, ПО-ТВОЕМУ, ХАРЧО?!» Когда она снова подключилась к окружающей среде, четырнадцатилетняя девочка рассказывала о том, как залетела от старшеклассника. Настя помотала головой и сначала решила, что всё ещё спит, но вскоре опомнилась: гетеросексуальные женщины не выдумка, они же действительно существуют! Пришлось выключить телевизор от греха подальше, мало ли какую ещё ересь он покажет вместо старой доброй засмотренной до дыр документалки про белку? Настя сходила в комнату проверить обстановку: Лена всё так же крепко спала, развалившись на весь диван, и вряд ли собиралась вставать в ближайшее время, – поэтому Настя тихо забрала свою одежду со стула-шкафа, оделась в ванной, обулась в прихожей, захватила пальто, шарф, свой рюкзачок и ключи с полочки и вышла на улицу. Стоял первый ноябрьский морозец, от него щипало щёки и щекотало в носу. Настя оглянулась по сторонам и поплелась, куда глаза глядят. Лена снимала квартиру неподалёку от большого «Глобуса», и Настин путь лежал как раз мимо него. К этому длинному серому зданию вел широкий тротуар с фонтаном, который был закрыт до весны. Фасад украшало множество окон, и от этого торговый центр напоминал скорее цех завода, чем место для радости и веселья. Настя остановилась и подняла на него взгляд. Её вдруг глубоко оскорбила кипевшая вокруг «Глобуса» жизнь: машины то въезжали на парковку, то уезжали с неё, скамейки вокруг фонтана облюбовала компания зумеров в огромных штанах и круглых куртках, большие автоматические двери без конца впускали и выпускали народ, мимо самоотверженно катила коляску молодая мама, о чём-то беседуя со своим чадом, освоившим пока всего несколько слов. Жизнь была неприемлема и неестественна. Радость тоже. Вездесущее яркое освещение? Кощунство. Нарядная ёлочка перед главным входом посреди ноября? Богохульство! Настя нахмурилась, как злобная бабка на скамейке у подъезда, и зашагала прочь, в сторону улицы Производственной. Вдоль неё бежал бульвар, с одной стороны засаженный могучими елями, и с другой – не менее могучими берёзами. В природе оскорбительное отсутствовало, а деревья были всё равно что вампирши – они тоже жили сотни лет, поэтому Настя повернула на бульвар. Здесь было крайне комфортно чувствовать себя отвратительно. Ноги не спеша несли её всё дальше и дальше, к церкви, венчавшей конец бульвара. Она сияла на фоне синего неба, как пламя свечи – её подсвечивали со всех возможных углов несколько десятков светильников. За ней, через дорогу, начинался куцый и облезлый после листопада Парк Победы, перед которым возвышался огромный обелиск. Настя перешла дорогу и стала плутать по парку, лениво рассматривая голые деревья. Чем она от них вообще отличается? Разве что наличием ног и необходимостью пить кровь, но это всё сущие мелочи. Вот бы стать елью, растущей где-то далеко-далеко отсюда… Как жаль, что на такие чудеса не было способно ни одно, даже самое сильное колдовство. С неба повалил крупными хлопьями снег и постепенно накрыл Настину макушку, плечи и рюкзачок белыми шапочками. Она вздохнула, снова вернулась к началу парка, к обелиску, поднялась по лестнице, смахнула варежкой снег и села на край огромной платформы, что служила ему фундаментом. Снег повалил с удвоенной силой. Что-то бряцнуло на дне рюкзака. Настя сняла его, заглянула внутрь и обнаружила банку с пальцем, про которую она совсем забыла – бедняга пролежал в темноте и одиночестве с прошедшей ночи. – Как ты сюда попал? Ты ж мой несчастный, – Настя взяла банку в руки и погладила стекло, будто палец мог почувствовать это утешительное прикосновение. Палец мёрз и немного трясся. – Ты прав, мы с тобой оба несчастные. Она крепко сжала губы, пытаясь подавить слёзы, уже подступавшие к глазам. Стоило ей перестать двигаться, присесть всего на минутку, и мысли понеслись прочь с юго-запада города в самое его сердце, к почерневшим стенам и окнам, к провалившейся крыше, разрушившей одну из квартир бабуль со второго этажа, к сгоревшему коридору, к пеплу, что остался от её огромной библиотеки, к металлическим креплениям, торчащим из стен – единственному, что напоминало о разномастных полках. Настя вскочила на ноги. – Мне нужна книга. Нужно что-нибудь почитать. Ты согласен? – Настя посмотрела на палец, тот от неё отмахнулся. – Спасибо за поддержку, дорогой. Как будто Айбике никуда и не пропадала, – она усмехнулась, сунула банку в просторный карман пальто и поплелась в сторону хрущёвок с магазинчиками на первых этажах, внимательно оглядываясь по сторонам. Вскоре в поле зрения возник захудалый тц, который обещал вообще всё, что душе угодно: «Книги, учебники, канцтовары, игрушки, открытки, плакаты, букиниста, швейную фурнитуру, пряжу, всё для творчества, ремонт одежды, ателье, зоомагазин, семена, посадочный материал, инструменты, грунты, удобрения и женскую одежду». – Ты смотри, они как будто нарочно пытаются мне угодить, – Настя похлопала по карману с банкой, палец ответил тихим стуком. Ни разглядывание семян и пакетов с грунтом, ни любование хаотично разложенными книгами не приносили спокойствия. Она может купить себе пакетик с семенами, грунт, удобрение и горшок, но где ей его поставить? У Лены на подоконнике? Она может купить хоть пять, хоть десять книг, но разве у неё есть лишняя, не сгоревшая полка? На глаза снова едва не навернулись слёзы, и Настя мгновенно потянулась к первой попавшейся книге – в её руке оказалась «Мастер и Маргарита». – Это что за намёки судьбы?! – шёпотом возмутилась она. Нет, никаких пожаров, Москвы и любви до гроба в своей жизни она больше не потерпит! Настя психанула, вернула книгу на место, поплелась в отдел со швейной фурнитурой и немедленно заговорила с продавщицей: – Здравствуйте, мне нужны прямые спицы длиной сорок сантиметров. И пряжа, чтобы побольше шерсти в составе. Коричневая. Или нет. Давайте красную. Покажите, что у вас есть… И крючки для вязания! Да, крючки тоже нужны. Из тц Настя вышла с пакетом, набитым мотками пряжи, спицами разной длины, крючками, ножницами, сантиметром и, на всякий случай, обыкновенным швейным набором в пластиковой коробочке – а мало ли у неё порвутся носки? Или любимые треники? Всё может быть в этом злом, бесчувственном мире. Она вернулась на своё старое место у подножия обелиска, по дороге вновь покрывшись снежными шапочками, снова смела со своего места снег, села, достала банку с пальцем, спицы, первый моток пряжи и принялась бездумно вязать что-то вроде шарфа. Палец задумчиво наблюдал за ней. В голову полились мысли. Настя снова попыталась подавить слёзы. Палец возмущённо постучал по банке. – Это людям плакать полезно, а для вампирши – сплошная трата важнейшего жизненного ресурса, – буркнула Настя. На одной из спиц стремительно рос первый ряд петелек. Настя закончила его и стала перекидывать на вторую спицу, ряд становился чуточку толще. Палец возмущённо наблюдал за ней. Настя возмущённо поглядывала на него в ответ. – У меня всё в порядке. Она замолчала, сосредоточившись на петлях. – У меня всё настолько в порядке, что я заброшу все свои проблемы и буду вязать себе вязаный дом, слышал? Настя сжала губы. – И он будет лучше прежнего… – тихо добавила она. Палец был не согласен, хоть и не мог выразить своего несогласия вербально. Да и язык жестов был ему недоступен – одним пальцем всего не покажешь. Настя вязала и вязала, а слёзы всё копились и копились внутри, в горле теснились рыдания. – Всё будет замечательно. Я всё пережила, и это… переживу… – она шмыгнула носом. По щеке скатилась первая красная слеза. А за ней покатилась вторая. Настя не выдержала, зажмурилась и разревелась в голос, вслепую продолжая вязать петлю за петлёй. Палец взирал на неё сочувствующе, каким-то образом это было ясно даже несмотря на то, что у него не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни щёк. – Мне её не хватает, – всхлипывая, вдруг произнесла Настя. – У неё всё всегда получалось. Палец в знак несогласия потряс верхней фалангой. – Неправда. Она всё могла. Она… – Настя снова зашлась рыданиями. Мимо прошли бабушка с внучкой, на ходу громко рассуждавшей о том, почему куклы «Монстр Хай» в тысячу раз лучше «Эвер Афтер Хай». Бабушка вздыхала, видимо, думая о космических ценах и на тех, и на других. Настя прикрыла лицо рукой и отвернулась, пока они не прошли мимо, пиная ногами свежевыпавший снег. А затем снова повернулась к пальцу. – Ты не понимаешь. Она на самом деле была лучшей. Единственной. Если бы она захотела, она бы снесла Тарпею, и пальцем не пошевельнув… Палец негодовал. – А она почему-то не хотела. Она занималась другим, – Настя слабо улыбнулась, но её губы дрогнули, и улыбка развалилась. – Может, это из-за неё Сашеньке вдруг взбрело в голову всех обращать. Айбике Азатовна всех обращала, всем помогала, и с ней мир был таким понятным. А я этот мир уничтожила. Палец грустно улёгся на дно банки, на мою подушечку. – Всё из-за меня, – слёзы с новой силой полились из Настиных глаз. – Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Пальцы задрожали, и ей пришлось отложить спицы и пряжу. – Это ведь была я… всё случилось из-за меня, – Настя разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. – Из-за меня она стала такой. Палец скорбно молчал. – Ты знал об этом? Ты тогда ещё не появился на свет. Строго говоря, тебе восемьсот лет, но самосознание у тебя появилось всего восемь лет назад. Помнишь, как это случилось? Палец не помнил. – Айбике Азатовна тоже была колдуньей, могущественной колдуньей. Она наизусть помнила тысячу заклятий, наводила и снимала порчи с закрытыми глазами. Она начала возводить наш купол, а я продолжала её дело. Настя попыталась утереть с щёк кровь, но, кажется, только сильнее размазала её. – А потом от меня ушла жена. Потому что я вообще ни на что не гожусь… да и она тоже. А наша связь осталась. Айбике Азатовна вместе со мной искала способ разорвать её. Мы много всего перепробовали. Она… она очень меня жалела и очень хотела освободить. Когда Лена второй раз сбежала – ты представляешь? Она меня дважды бросила! А бог троицу любит… Так вот, мы годы потратили на создание нового заклятья. Но оно обратилось против неё. Настя сгребла горсть снега и осторожно умыла им лицо. Бросила на землю и хмыкнула: кто-то наверняка подумает, что здесь случилась кровавая резня. Ну и пусть. – Я ошиблась. Не так поставила свечу и перепутала одну траву, совершенно случайно, совершенно случайно… – Настя пристально смотрела на свои сжатые в замок покрасневшие руки. – Я потому и смогла правильно сломать заклятье во время поединка. Потому что я уже сломала его однажды. Мы были в катакомбах, и никто не узнал. Я всем врала. Я её прятала. Она не заслужила, чтобы её смерть окончилась вот так. Не заслужила. Ещё пара слёз скатились по щекам, но рыдания угасли. Внутри царила пустота. Палец подполз к стенке банки и с горестным видом постучал по стеклу. – У неё было такое большое доброе сердце, – Настя содрогнулась от тихого всхлипа, всего лишь афтершока прежних рыданий. – Она его, конечно прятала, но… она за свою смерть сделала столько добра. Ну, для женщин, понимаешь? Клянусь, она их не только соблазняла. Она дарила им свободу, если они готовы были её принять. Ворчала, правда, вдвое… нет, втрое больше, чем Элина. Но я иногда вижу её в ней. Рядом с ними никогда не кажется, что всё потеряно, а мир – сплошной жестокий хаос. Рядом с ними спокойно и тепло. Настя вздохнула и снова взялась за спицы. Палец переполз обратно на подушечку. – А ты знал, что Айбике Азатовну обратила африканка? Она как-то рассказывала, чтобы я запомнила, боялась её забыть. Эта вампирша, возможно, была с территории нынешнего Судана, она пересекла Египет, переплыла Нил, застала целый и невредимый иерусалимский храм, видела, как строили Эль-Хазне… Ты же знаешь Эль-Хазне? Это храм такой в Иордании… А, пёс с тобой… Настя закончила очередной ряд и стала перекидывать петли на другую спицу, шарф потихоньку прирастал длиной – только-только был одной полосочкой петель, а теперь в нём было уже никак не меньше пяти сантиметров. – Да, та вампирша, – продолжала Настя, словно бабушка, вспоминающая молодость, – она была из очень-очень древнего вампирского рода и обращалась какой-то птицей-падальщиком, гордой такой, чёрной. Она облетела весь Ближний Восток, и путешествовала по Шёлковому пути, так и оказалась в Волжской Булгарии, в городе Ошель, где жила Айбике Азатовна. Почему-то все древние вампирши, о которых я слышала, очень любили путешествовать. Хотя раньше не было ни самолётов, ни поездов, чтобы спрятаться от солнца… Мерно стучали спицы. Настя чувствовала, как к ней возвращается покой, окрашенный в мрачные краски грусти. – Вообще, Айбике Азатовна обращалась медведицей, а не падальщиком, потому что очень восхищалась своей первой любовью, а может, просто первой любовницей – тунгуской Нёраяной, та тоже была медведицей. Эй, ты что, меня уже не слушаешь? Да что это я в самом деле? – Настя вздохнула. – Я лучше это всё Тане расскажу. Ты, небось, даже не знаешь и знать не хочешь, что тунгусы по-современному называются эвенки, а само слово «тунгусы» пришло из ненецкого языка, потому что ненцы их так называли, а русские его переняли. А ещё мы, бессовестные русские, когда-то называли ненцев самоедами или самоядью, по аналогии с чудью… Пальцу было совершенно без разницы. Настин голос его будто усыпил. Шло время, падал снег, росли шапочки у Насти на голове и на плечах, и рос шарф в её руках. В небе закричала ворона, кружа над обелиском. Настя вздохнула. Что ж это такое, даже поплакать спокойно не даст! Ох уж эти проклятые бывшие жёны, спасу от них нет! Ворона наворачивала круги вокруг обелиска, пока не приземлилась рядом с Настей, взмахнув крыльями и окатив растущий шарф снежными брызгами. Ворона чихнула, тряхнула клювом, взорвалась тёмным дымом и обратилась Леной, сидящей рядом на краю постамента. – Я… я думала, тебя тоже похитили, – она посмотрела на Настю, в глазах у неё замер ужас. – Это я у тебя понабралась, – ответила Настя, продолжая вязать. – Нам нельзя больше находиться по одиночке. – Да какая теперь разница… – Ты плакала? – Лена коснулась её щеки, на которой виднелись не отмывшиеся снегом следы кровавых дорожек. – Да просто пила кровь глазами, – Настя пожала плечами. – Тебе что-нибудь нужно? – Хочу просто посидеть в тишине. Лена грустно покачала головой и не осмелилась её больше допрашивать. Зазвонили церковные колокола. Настя на мгновение отвлеклась от вязания и подняла взгляд. – Церковь. Точно, церковь! – пробормотала она, сунула спицы с вязанием в пакет и поднялась на ноги. – Лен, у нас же есть палец! Мы не можем проверить церкви, но мы можем! Мы можем! Пошли. Она подняла банку с земли, спустилась по лестнице с постамента и зашагала к пешеходному переходу. Лена сначала смотрела ей вслед, раскрыв рот, но быстро сообразила, что вдохновлённую Настю не следует терять из виду, схватила в охапку пакет с пряжей и побежала за ней. У церковных дверей Настя остановилась и глубоко вздохнула. – Как давно ты не была в церкви? – нагнав её, тихо спросила Лена. – Не помню. А ты? – Тоже не помню, – она кивнула. – Ты никогда не пыталась войти внутрь? Настя потрясла головой. – До сегодняшнего дня – нет. Открой мне, пожалуйста, дверь и подержи её. Если что, выдёргивай меня назад и бросай в сугроб. – Думаешь… мы сгорим? – Всё может быть. – Неужели никто из твоих учёных умов никогда не пытался ворваться в церковь? – Наверное, пытались, но записей об этом я никогда не видела. – Дракула вот пробрался в монастырь… – Дракулу написал человек. Давай, медлить нельзя. Иначе я передумаю и снова заплачу. Лена кивнула и схватилась за ручку. Зажмурилась. Но за этим прикосновением не последовало никаких болевых ощущений. – Хорошее начало, – усмехнулась она. – Многообещающее, – кивнула Настя. – Давай, я готова. Ты держишь, я толкаю внутрь банку. Лена дёрнула дверь на себя. – Прости, мой милый, – шепнула Настя, поцеловала банку на удачу и едва не швырнула её на пол церкви. Палец трясся и, возможно, хотел визжать и сопротивляться насилию. Но с ним ровным счётом ничего не происходило. У него ушло несколько долгих секунд, чтобы это осознать. Он перестал дрыгаться, оглянулся по сторонам и зло постучал по банке. – Я понимаю, понимаю! Это вынужденная жертва! Раз уж ты не помогаешь нам найти свою хозяйку, – ответила Настя. – Как он?! – Лена выглянула из-за двери. Палец ругался, но не бесновался, от него не валил ни пар, ни дым. Он не горел. С ним не происходило ничего плохого, если не считать истерику. Настя протянула руку через порог и пошевелила пальцами. Вынула её и осмотрела ладонь со всех сторон. – Ничего, – потрясённо произнесла она, повернувшись к Лене, которая и без её слов видела, что палец в полном порядке. – Я попробую войти. – Звезда моя, может, лучше я? Меня как-то меньше жалко… Настя отмахнулась и перешагнула порог, оказавшись в притворе. Лена наблюдала за ней широко распахнутыми глазами. Настя оглянулась вокруг: светлые стены, окошко, поминальный столик, лампадка, свечи. Она посмотрела на Лену. Лена, зажав пакет с пряжей подмышкой, вошла вслед за ней. Невольно зажмурилась, переступая порог, но ничего не случилось. Она была цела и невредима. – Это всего лишь притвор, может, в самой церкви будет хуже? – прошептала Лена. Настя кивнула. Впереди, за аркой входного проёма, начиналась аскетично обставленная церковь. Кое-где стояли на подставках иконы, рядом ютились столики для свечек. Алтарь был скромный, деревянный, с современными иконами. Среди икон бродили немногочисленные прихожанки, мужчин среди них вовсе не было. Странных визитёрок без платков, но с банкой и пакетом, никто не замечал. Собравшись с духом, Настя подошла к арке, опустилась на корточки и пихнула банку вперёд. Палец не прекращал возмущаться. Но и не начинал гореть и дымиться. Лена бросила взгляд на наручные часы. Настя про себя посчитала до десяти. А затем они переглянулись. – Ничего, – прошептала Настя. – Ничего, – кивнула Лена. – Пошли? – Пошли. Настя шагнула в церковь, подобрала банку и задрала голову, снова оглядываясь. Снаружи церковь была такой яркой и величественной, возвышалась на пересечении трёх больших дорог, как витязь на распутье, а внутри едва ли производила впечатление места, где обитает святой дух. Однотонные стены, никаких росписей, никаких высоких куполов. Она гораздо больше походила на симпатичный грот на итальянском побережье, чем на храм. Настя обернулась и протянула руку Лене. Лена схватилась за её ладонь, переплела их пальцы и вошла следом за ней. – Я ожидала большего, – Лена напряжённо улыбнулась. – Я тоже, – согласилась Настя. – Киров никогда не устаёт нас разочаровывать. – Богохульницы, побойтесь Бога! – возмутилась старушка, прошаркавшая мимо по каменному полу. Лена пристально посмотрела ей в глаза. – Ты нас не видишь. – Я вас не вижу… – пробормотала старушка, глядя словно сквозь Лену и Настю. – …и всё равно вы богохульницы! – подытожила она и зашаркала дальше, постукивая тростью. Настя бросила на Лену взгляд и испустила смешок. Лена пожала плечами. – Видимо, сквозь деменцию гипноз плоховато пробивается. Чтобы больше не тратить силы на ситуативное внушение всякой ерунды набожным бабкам, они решили порыться в коробке с платками, накинуть их на головы, смешаться с прихожанками и ходить от иконы к иконе. – Не помню ни одну молитву, – едва слышно хмыкнула Лена, разглядывая Николая Чудотворца. – Я даже не помню, в которой из церквей в воспоминаниях была я, а в которой – ты, – шепнула в ответ Настя. – А ты когда-нибудь по-настоящему верила? – Я верила, что мать с отцом будут ругаться, если я не буду следовать ритуалам. Вот и всё. Я верила всегда только в ритуалы, а не в душевные порывы. И я не верю, что даже мои родители по-настоящему верили во что-то, кроме денег. Наверное, бог был просто неотъемлемой частью их мира, наверное, для них это был факт – все вокруг верили, значит, он правда есть, – Настя на мгновение задумалась. – Как для нас сейчас неоспоримый факт, что Земля круглая и вертится вокруг Солнца. Часть мироздания. Мне кажется, они верили в прощение грехов. Но вряд ли сами умели прощать, ведь прощение – удел божества, а не человека. Я уже не помню, что было после того, как я ушла в монастырь, и всё-таки трудно забыть, что домой я не возвращалась ещё добрую сотню лет. Значит, прощать они и вправду не умели… Настя помолчала, решив, что Лена уже давно её не слушает. – Люди были страшно набожные и страшно грешные, – вдруг согласилась она. – Как удивительно слова у них расходились с делом. – Мизогинные идиотки и идиоты, – Настя отмахнулась. – Как же можно не любить дочь, которая решила посвятить себя богу? Не любите христовых невест, так может вы и самого Христа не любите? – хмыкнула Лена. – Слишком глубокие размышления для столь поверхностных людей. Догмы того времени, помнишь, утверждали, что мы, вообще-то, должны слушаться родителей, как заключённые слушаются надзирателей, – Настя с иронией улыбнулась. – И родителям, наверное, хотелось бы выгодно меня продать, вместо того чтобы отдавать моё приданое монастырю. – Всё лучше, чем отдавать его мужику. Настя хмыкнула и положила голову Лене на плечо. – А ты когда-нибудь верила? – Я думаю, да. Кажется, если я не путаю свои воспоминания с твоими, мне нравилось перечитывать Евангелие и Новый Завет. Хорошие идеи, насколько я помню. Испорченные их последователями. И ни единого злого слова о любви женщины к женщине, что, конечно, немаловажно. Наоборот, любовь – наше всё. – И что ты оттуда помнишь? – Библейские крылатые выражения. – Неужели тёмное венчание стирает память о священных текстах? – Нет, ну какую-нибудь смоковницу я, если что, вспомню. Лазарей всяких. Так, в общих чертах. Но, знаешь, за четыреста лет ни черта из этого мне не пригодилось. – А как ты перестала верить? – Не помню… Может, обратившая меня вампирша научила уму-разуму? Мне нравится думать, что это Айбике треснула меня по башке, и бог из неё вышел. – Хорошая теория. Звучит правдоподобно. Лена почесала подбородок и неожиданно выдала: – О, интересно, а что если обратить верующую девочку из воцерковлённой семьи, скажем, ученицу Вятской православной гимназии, и посмотреть, как её будет мучить совесть, что она теперь проклята… – Давай не будем трогать этих детей, по рассказам Тани, у них там полнейшая анархия и как минимум половина ни черта не верующие именно потому, что веру им насаждают. – Вот бы всяких сплетен оттуда… вдруг они, ну знаешь, как институтки, которые смолянки… вдруг у них там много гомоэротических отношений… а может прямо-таки настоящие отношения. Я бы послушала. – Если Тарпея от нас отстанет и будет совсем скучно, подошлём туда Таню шпионкой. – Отличная идея! – Потише, Лен, не баламуть бабок. – Ой. Они покинули Николая Чудотворца, подошли к алтарю, встали у столика и неловко посмотрели на огонь свечей и капли жёлтого воска, стекающие по ним. Лена крепче сжала Настину руку в своей. – Выходит, никакая мы не нечисть. И никогда ею не были. В нас никогда не было ничего неправильного. Мы такие же праведницы, как и все остальные. Или они такие же грешницы, как мы. А может, просто никакого бога не существует. – Как же так, ведь Дракула потому и живёт вечно, что отрёкся от бога, – произнесла Настя. – Дракулу написал человек, – Лена повторила её собственные слова и широко улыбнулась. – Чёрт, как камень с плеч. Значит, и материться можно, и людей убивать, и религиозные войны развязали на пустом месте? – Значит, единственный бог – это сама вера. Нет другой силы, которая бы обладала такой властью над людьми живыми и мёртвыми, – добавила Настя. – Наверное. Я точно не знаю. Лена рассмеялась. На неё шикнули с разных сторон сразу две бабки. – Пошли, тут ничего интересного, – Настя потянула её к выходу. – Хочешь… сходить со мной на утешительное свидание? – вполголоса предложила Лена, бросив их платки в коробку у входа. – Только если это будет свидание, на котором мы думаем, что делать дальше, – Настя вздохнула. – Хорошо. Это нам не помешает. Я предлагаю… где ж это мы ещё не были… О, на Северной набережной. – На полоске тротуара вдоль реки? Рядом с депрессивными серыми девятиэтажками? – Настя вскинула брови. – Тарпеины дамочки явно не будут нас там искать. Неподалёку больница. Можно безнаказанно попить чьей-нибудь крови. – А ведь когда-то мы катались ночью по Мойке, гуляли по крышам дворцов и ловили незадачливых аристократов на Лиговском… – с тоской заметила Настя. – Ты хочешь переехать в Петербург? – Боже упаси! Я слышала, там есть Парнас, но у этого места нет ничего общего с горой, на которой жили музы! – Это ещё мягко сказано, – рассмеялась Лена. – И живут там одни крысожабы. Как же у этих людей из муравейников испорчена кровь! Мерзость. Отдаёт привкусом депрессии. – Ты ведь знаешь, что я не могу по-настоящему превратить тебя в крысожабу? – робко уточнила Настя. – Что? – Колдовство очень ограниченная штука. Проклятия меняют незримое, они не способны к превращениям. Вообще никакие проклятия, – сообщила она, взяв Лену за локоть. – То есть? Как это? А что за зелье ты пыталась намешать, когда я вернулась? – недоверчиво переспросила Лена. – Я не могу физически превратить тебя в другое существо. Я могу свести тебя с ума и заставить думать, что ты крысожаба. Проклятия иногда имеют симптоматику некоторых психических расстройств – изменяют незримое. То есть, я могу наслать на тебя что-нибудь вроде шизофрении или бредового расстройства, – Настя гордо улыбнулась. – От этого мне не стало легче, звезда моя… – И не должно быть. Неужели вас в этих ваших сектах не учат основам колдовства? – Надо было больше интересоваться твоими хобби. – Да-да, надо было, надо было. Не надо игнорировать собственную жену. Мало ли что она научится делать, пока ты не обращаешь на неё внимания? – Учту. Обязательно учту. – Да как же, учтёт она, – хмыкнула Настя. – Ты меняешь незримое, неужели ты не веришь в то, что вампирши способны меняться? Мы самые изменчивые существа на свете. Телеграф? Отлично. Телефон? Зашибись. Слово «зашибись»? Прекрасно. Айфон? Конечно. ИИ-картинки с Тралалело Тралала? Ну ладно. – Я не верю, что ты способна меняться, – беззлобно отозвалась Настя. – Ты хорошо меня знаешь, – ответила Лена и виновато покачала головой. За спиной хлопнули церковные двери. Снаружи всё так же красиво валил снег.

***

На следующую ночь после пожара Элина взяла нас с Викой на пепелище. Она вызвала огромную газель, в которые обычно погружают вещи во время переезда, и мы, ползая среди обгоревших стен, собирали всё, что мало-мальски уцелело или подлежало какому-никакому восстановлению. Гробы вывезли накануне, поэтому теперь мы занимались сущими мелочами: разбирали обгоревшую Настину кровать, перетаскивали парочку ещё живых шкафов, одну тумбочку, три стула, подобрали пару десятков книг – они потому и не сгорели, что были распиханы по разным тайникам в полу. К моему удивлению, уцелел электронный камин, а также почти не пострадала кухонная плита. Элина при виде неё радостно хлопнула в ладоши, притащила ящик с инструментами и отсоединила её, как заправская ремонтница. А потом, как заправская качкесса, вынесла её в одиночку и только ради приличия позволила грузчикам поднять её и поставить в фургоне. Затем она проверила, чтобы вся мебель была хорошо закреплена всякими ремнями, и поехала вместе с грузчиками разгружать её богиня знает где – нам она о пункте назначения ни черта не сообщила, только выдала свою банковскую карту и продиктовала её пинкод. – Это на вещи первой необходимости, запомнили? – сказала она. – Да за кого ты нас держишь? За шопоголичек с Патриков? – возмутилась Вика. – Купите Тане новый ноут. Всё, мне пора. И она укатила во тьму снежной ноябрьской ночи, чёрная-чёрная женщина на чёрной-чёрной машине. За ней выехала газель. Мы с Викой переглянулись. – Лимит она не сказала… – потрясённо пробормотала я. – Хочу быть ею, когда вырасту, – Вика присвистнула, рассматривая карту. – О, зацени, это же «Тинькофф блэк». Какой мем. – Она даже карту заводит в тон к своей одежде. – Реально. – Давай на её деньги такси вызовем. – А давай. Таким образом, разъезжая на такси по городу, мы успели заскочить в несколько магазинов до закрытия: выбрали новый ноут минут за десять, беззаботно положившись на советы консультанта «DNS», а потом без особого энтузиазма прошвырнулись по магазинам одежды. Вика успела спасти некоторые свои вещи из огня, а вот я осталась гола как сокол, но не собиралась в ближайшее время ехать домой за одеждой – та, что осталась там, теперь казалась мне стрёмной и не соответствующей моему вампирскому вайбу. Поэтому мы нашли мне парочку толстовок и футболок, новые джинсы, всякое там, ну, вы понимаете, носки, нижнее бельё и пижаму с тапочками, чтоб не расхаживать у Элины в трусах и спортивном топе – такая привилегия всё-таки оставалась за Надей. Никто и никогда не давал мне деньги со словами: «Купи всё, что нужно», позволяя мне свободно определять, в чём я нуждаюсь – замечательный опыт, кто угодно позавидует, но я себе не завидую, потому что тем вечером я впервые ходила по магазинам, постоянно находясь на грани слёз. Хуже не придумаешь – хуже только ходить с мамой по рынку, когда она убеждает тебя, что тебе что-то нужно, а ты грустно соглашаешься – сломить твою волю гораздо проще, чем переспорить мать, которая жила с ещё более токсичными родителями. Мне хотелось плакать при виде футболок со смешными принтами, мне хотелось плакать от леопардовых штанов, мне хотелось плакать даже от вида пушистой розовой шубы, но не эти замечательные артефакты нашей y2k и славик бимбокор эпохи вызывали слёзы, вовсе нет. К половине десятого Вика, я и наши гигантские баулы вернулись к Элине на квартиру. Мы временно разместили неразобранные покупки в комнате, которая была отведена под зал, и пару минут топтались в коридоре. – Может, э-э-э… хочешь в бар? – спросила Вика. Я открыла рот, чтобы возразить, но она тут же поправилась: – Миза написала, что она не вышла на работу. И вряд ли теперь выйдет, фейсконтроль не пройдёт. – Не, я пока не хочу есть, – грустно отозвалась я. – Хочу сидеть дома и плакать. – Хочешь… я посижу с тобой? – она слабо улыбнулась, потрепав моё плечо. – Давай, – я снова с трудом сдержала слёзы. – Мы можем посмотреть какой-нибудь лютый пиздец, прям самый кринжевый кринж на свете, что-нибудь вроде… – Я хочу посмотреть фильм, где умирают вообще все, – произнесла я. – «Солнцестояние» смотрела? – Неа. – Сейчас посмотрим. Потом мне, к сожалению, нужно будет работать работу, но я могу это делать с фильмом на фоне. – Спасибо, – пробормотала я. – Пожалуйста. Мы оккупировали Элинину кровать и превратили её в гнездо сороки, заваленное краденым добром. Вика поколдовала над моим новым ноутом, чтобы войти в этот проклятущий аккаунт Google, и мы стали перебирать обновки, иногда из вежливости отвлекаясь на фильм. Вика купила себе кое-что из косметики в «ЦУМе», а я заново перемеряла новую одежду. На экране ноутбука один за другим помирали студенты, приехавшие в совершенно шизофреническую шведскую деревню. На душе было паршиво. – О, парня закатали в шкуру медведя? – без энтузиазма переспросила я, поглядывая на экран, пока отрезала с одежды ярлыки и ценники. – Да, сейчас сожгут заживо. – Я бы тоже хотела нафаршировать кем-то медведя и сжечь. А потом разреветься, – я дёрнула ярлык, и он оторвался сам, без помощи ножниц или хана Золотой Орды. – Отложи новые вещи и реви, – предложила Вика. Я аккуратно сложила вещи в шкаф, на полку, которую мне выделила Элина, унесла пакеты на кухню, затолкала в пакет с пакетами, взяла три упаковки влажных салфеток, купленных во время забега по магазинам, вернулась на кровать, села и уставилась в одну точку. – Какая же она сука, – пробормотала Вика, с сочувствием разглядывая моё растерянное лицо. И тогда я по-настоящему разревелась. Мы с Викой общими усилиями утирали слёзы с моего лица, постоянно меняя салфетки, потому что они впитывали кровь, едва мы прикладывали их к щекам. Вика ловила слёзы с правого глаза, я – с левого. И долго-долго не происходило вообще ничего. Салфетки кончились, Вика сбегала выбросить их на кухню и вернулась с пакетом и двумя рулонами туалетной бумаги из ванной. – А зачем Элине туалетка? – сквозь рыдания неразборчиво спросила я. – Незачем. Поэтому на ней пыль, – ответила Вика, протягивая мне один из рулонов. – Наверное, она у неё лежит для смертных. Для Нади, – шмыгая носом, предположила я. – Да, для кого ж ещё? – Спасибо, – я отсалютовала Вике туалеткой, оторвала кусок и вытерла снова побежавшие по щекам слёзы. – Вот сюда клади мусор, – она положила рядом со мной пакет. – А теперь давай чокнемся. Мы чокнулись туалеткой, и вдруг плакать стало сложнее. Вика слабо улыбнулась. Я осуществила попытку тоже растянуть губы в подобие улыбки. – Наверное, надо ещё что-нибудь посмотреть, – я снова шмыгнула носом, затем по старой человеческой привычке высморкалась, и, кто бы мог подумать, соплей у меня больше не было – их тоже заменила кровь, жиденькая, безо всяких сгустков. – Гадость. Я скомкала туалетку и бросила в пакет. Вика благополучно забыла про работу и вбила в поисковике новое название: «Lesbian Space Princess». Поисковик показал нам смешные кадры из недавнего мультика, про который я, конечно, слышала, но руки у меня до него не дошли. – Мне он попался, когда только вышел, – сказала Вика. – И, знаешь, это не мультик, это мой жизненный опыт, только смешно нарисованный. И с милым саундтреком. И всё происходит в космосе. – А какой у тебя жизненный опыт? – снова сморкаясь, спросила я. – Помнишь, я говорила, что лажала? – Вика ностальгически улыбнулась воспоминаниям, хотя вряд ли там было чему улыбаться. – Такой вот и опыт. – Не знаю, мне кажется, что ты гуру любви и отношений. И все вокруг гуру любви и отношений. Все что-то знают, все всё пробовали, у всех такой вагон бывших, что меня бы в нём затоптали, – флегматично отозвалась я. Слёзы и рыдания приостановились, я легла на бочок, свернулась калачиком и посмотрела на Вику снизу вверх жалобным взглядом. – Расскажи, пожалуйста. Как лесбиянка лесбиянке. Почему-то никто в этой жизни не учит меня жить. Или, может, я не умею учиться и не замечаю уроки. Всё как будто наугад, хотя ещё недавно к каждому этапу жизни прилагались инструкции, – я вздохнула. – Как на горшок ходить – научили. Алфавит задом наперёд рассказывать тоже научили. Проверочные писать, чистить ботинки, мыть посуду и стирать. А любить не научили. Почему нас учат только страдать? Как это глупо и несправедливо. Вика вздохнула и со знанием дела покачала головой. Я добавила, прежде чем она сказала это первой: – Ну, понятно, патриархат, мы должны быть удобны всем, кроме себя – мужикам, старшим женщинам, своим детям, и всё такое. Фу, бяка. Но неужели ни у одной женщины в моей семье до меня не торкнуло само по себе, что она не умеет самого главного? Что логики во всём этом как-то не хватает? Неужели никому из них не приходило в голову, какая это всё несусветная глупость? – Напиши об этом книгу. – Вот и напишу. Ещё как напишу. Будут у меня знать… Хотя её не прочитает никто, кроме уже таких же продуманных и прошаренных женщин. Мы все дружно вздохнём над этой несправедливостью и продолжим жить дальше, стараясь от неё отвлечься. Спасти в одиночку целый Титаник обречённых женщин просто невозможно. – Тань, я восхищена. А ведь ты трезвая. – Спасибо. Теперь твоя очередь, – я на мгновение замолчала и опомнилась, – Только если тебе комфортно. Я не хочу тебя заставлять. Кажется, ты очень закрытый человек, это я просто люблю рассказать всё, что у меня на уме, включая уровень удобства моих трусов или их цвет… – Всё в порядке, – Вика покачала головой. – История очень простая. У меня были одни отношения, потом другие. И в тех, и в других, мне было некомфортно. Так я и поняла, что, как бы я ни любила женщин и секс с ними, как бы ни хвасталась всем, что мне повезло родиться лесбиянкой, как бы ни прославляла нашу госпожу и спасительницу Сапфо… отношения мне не подходят. Может быть, мне не подходят именно классические моногамные отношения, кто знает, но жить с кем-то в одном помещении длительное время я не способна. Соседка? Окей. Девушка? Нет. Вика пожала плечами. – А почему? Почему не способна? – спросила я. – Я так много слышала про этот проклятущий быт и про то как он убивает романтику и так не хотела в это верить… Вика стала пояснять, загибая пальцы: – Не могу подстраиваться под чужое расписание. Мне нужно вставать в шесть, ей – в двенадцать. Я ложусь в одиннадцать, она – в два. Меня от этой разницы вымораживает. Жить в разных комнатах с первого же дня, как съехались – невыносимо грустно. И прочие вещи. Не разделять обязанности, а жить по принципу – увидела, прибери. Я так не могу. Мне нужен план. Чёткость. Я хочу готовить, но не мыть посуду, мыть пол, но не пылесосить. А последней моей зазнобе такое наоборот не подходило. Там была сложная ситуация... и, может, я тоже виновата... да пёс со всем этим! Она вздохнула, сделала небольшую паузу, перевела дух и продолжила: – Я не выношу ждать кого-то, когда выходите вместе, или спешить, если она ждёт тебя. У меня от этого буквально летит к чертям нервная система. Я не могу ни ждать, ни быть той, кого ждут. И я забывчивая и не очень аккуратная. Одна моя бывшая была сильно забывчивей и неаккуратней меня, другая – гораздо более организованная и аккуратная. И то, и другое страшно неприятно, и список можно продолжать бесконечно. Вика грустно покачала головой. – И ещё я часто чувствовала себя морально истощённой. Постоянно продумывала, что мне делать и говорить, у меня развилась паранойя, что я недостаточно сексуально себя веду, что я гораздо хуже моих бывших, что я скованная, что меня недостаточно. Что целуюсь я скучно и банально… Мозг всё время находил причины переживать. Я не могла расслабиться, я была на пределе эмоционального напряжения. Влюблённость высушивала меня, а я же, в конце концов, не кактус… Ну и плюсом ко всему этому мы просто друг другу не подходили, – закончила Вика. – А у тебя были драматичные расставания? Или вы оставались подругами? – Подругами? Ни за что. Это какая-то глупая утопия. У меня так никогда не получится. Хотя расходились мы мирно, процесс это всё равно отвратительный. Я драматично только на дух не переношу этих бывших. Даже если расставалась с ними с самыми добрыми словами. Вот бесят и всё. Терпеть их не могу. И, как выяснилось, терпеть не могу тратить свои ресурсы не на себя, вымучивать идеи для милых сюрпризов, в ужасе думать, что подарить на всевозможные праздники, чтоб не каждый раз дарить массаж и секс. Был период, когда я была совсем как ты… – Как я? – я удивлённо раскрыла рот. – Ага. Училась в универе. У меня был такой тугой бюджет, что мне даже чихать в сторону простых человеческих радостей было нельзя. А жила-то я в Москве. Москвички понятия не имеют, как мне тяжело просто решиться купить булочку в столовой, не то что сходить на свидание в «недорогую», по их мнению, кафешку. Запомни, Таня, как лесбиянка лесбиянке тебе говорю: дешёвых кафешек в Москве не существует. Дешёвыми кафешки становятся только за МКАДом. Где-то в районе Нижнего Новгорода. – Так точно. Запомню. – О чём это я? – Вика уселась поудобнее, так, чтобы опираться на подушку. – А отношения, даже самые безвозмездные, подразумевают, что ты радуешь девушку, водишь на крутые свидания и даришь ей подарки. К сожалению, когда одна булочка – это тридцатая часть твоего бюджета на неделю, мысль о подарках и красивых свиданиях убивает в тебе всё живое. Бедность не порок, но как же она меня помотала тогда… И ведь фиг устроишься на работу, на учёбе мгновенно случится завал, а у тебя мгновенно пропадёт желание жить. Так что нет существа несчастнее, чем студентка-лесбиянка с душой богатой мамочки. Вы, студентки, вообще конкретно так в пролёте в вопросе отношений. Мы помолчали. Вика извинилась, сходила на кухню и принесла Элинин термос с кровью. – Надо промочить горло. Мы по очереди отпили по несколько глотков. – Где она такую вкуснятину берёт? – Вика недоумённо уставилась на термос. – Я тоже хочу стать ею, когда вырасту. – Представить себе не могу, сколько пиздеца в отношениях хлебнула Элина, – добавила Вика. – Меня разрывал на части даже тот факт, что бывшая обсуждала расставание со мной со своей психологиней. А что уж было в Кирове в семидесятых и восьмидесятых… – Явно не толпа проработанных квирочек, – поддержала я. – Твоя бывшая говорила о тебе с психологиней? – Да, стопроцентно. Знаешь, какое это унижение? Когда сначала она тебе говорит, что психологиня умилялась с твоих рыцарских поступков в её честь, а потом ты точно знаешь, что она ей жаловалась на тебя. Что психологиня наверняка говорила: «Нда, ты права, твоя девушка инфантильная, у вас разница в доходах и большинство эмигрировавших пар расстаётся после эмиграции. Не тащи за собой балласт, брось её к херам и уезжай одна в свой Лондон». – Психологини так не разговаривают, – с сочувствием произнесла я. – Да я знаю. Но не могу себе представить это иначе. Если хочешь, блин, переезжать, зачем заводить отношения? Стёрла бы себе память о ней, да разучусь тогда делать кунилингус. Это единственный капитал, который мне достался от отношений. Единственный, которым я дорожу. Ну, ещё мне наш общий вибратор после расставания достался. А её подарки я все выкинула. Устала притворяться, что мне нужен весь этот сентиментальный мусор. Вика попила ещё крови. Задумчиво покачала головой много-много раз, как китайский болванчик. Снова отпила крови. Скорчила гримасу. – Это я про смертных, если что. И сама я тоже тогда была обычной смертной. С вампиршами я пока не встречалась, себе дороже. Один ситуэйшеншип с Саней – и я умыла руки, нахер так live. Так что ты в некотором роде меня обошла. – У вампирш прицеп похуже, чем ужасный режим сна и разрыв в доходах. – Во всяком случае, они не татуированные ПРЛщицы с цветными волосами, – ответила Вика, явно испытывавшая много неприязни к этому комбо. – Слушай, так на Евсю похоже… – пробормотала я и вдруг осознала, что впервые после случившегося произнесла её имя. – Ну тогда и скатертью ей дорожка. Хорошо, что она не успела тебя глубинно травмировать. – Не то чтобы мне приятно от её поверхностных ран, – я пожала плечами. – В общем, мультик, – вдруг вспомнила Вика, включила полноэкранный режим и нажала на треугольник посреди экрана; начались титры. – Ты будешь в шоке, какая это правда. Я точно так же, как главная героиня, унижалась перед очень горячей женщиной. Просто потому что она горячая. И потому что у меня была низкая самооценка. Всё. Смотри. Внимай. Лесбийская мудрость. Уверенность в себе. Нафиг дурацких бывших. Жить надо в кайф. Прошлое идёт в пизду. Я повернулась лицом к экрану, не меняя позу кренделя, и мы стали смотреть. Не то чтобы я ассоциировала себя с главной героиней, как Вика, тем не менее, я проплакала третью часть мультфильма. – Может, мы тебе прокладки под глаза приклеим? – предложила Вика. – Отличная идея, но у нас нет прокладок. – Или тампоны, они маленькие, они удобнее. – Я подумаю над этим. А потом у Вики появилась гениальная идея: сделать мне тёмный-тёмный смоки-айз, чтобы я плакала, и кровь красиво текла по моей туши и теням, ведь нет более крутого сочетания цветов, чем чёрный и красный. Я согласилась. Для того, чтобы Вика спокойно сделала мне макияж, пришлось не плакать целый час: она заставила меня умыться, намазала увлажняющим кремом и основой под макияж, нафигачила на меня BB-крема, консилера и крема для глаз, чтобы тени ложились как можно лучше. А потом началось настоящее колдовство, не в обиду Насте будет сказано. Я никогда не дружила с тенями и поэтому крайне уважала Викины навыки растушёвывания всей этой красоты. В качестве финального штриха я немного поплакала. Вика высушила дорожки крови на моих щеках крошечным вентилятором, подобрала помаду и карандаш для губ под цвет крови и образ был завершён. Она протянула мне телефон, включив фронтальную камеру. – Ну шикарно вообще! Шикарно же, да? Слэй и всё такое, – улыбнулась Вика. – Я восхищаюсь женщинами, которые способны превратить свою боль в искусство, – сказала я. – Спасибо, спасибо. Тебя сфоткать? – Да, конечно. Только чтобы было красиво. – Я некрасиво фоткать не умею. Подсвети лицо фонариком на телефоне, щас будет пушка, бомба и конфетка. Потом Вика всё-таки села поработать, уткнувшись в свой ноут, спасённый из пожара, а я валялась рядом, то проходя новые серии любимой новеллы в «Клубе романтики» (как раз шла алмазная лихорадка), то залипая в Пинтересте в попытках придумать себе совершенно новый, ещё более вампирский и ещё более лесбийский гардероб. Старая доска, созданная не далее, чем месяц назад, была уже неактуальна. Мне нужно было что-то новое. Та версия меня, которая хотела носить лонгсливы и фланелевые рубашки, морально устарела. Так мы и проводили время, пока в двери не щёлкнул ключ и не вернулась Элина. Она заглянула к нам в комнату. То есть, в свою спальню. – Случился атас, – вздохнув, сообщила она. Из-за её плеча показалась Саня, растрёпанная, в неглаженной рубашке, старом свитере и большом мешковатом пиджаке. Никакого жабо, никакого бахвальства. Саня, в отличие от Кирова, не переставала удивлять. – Девочки, родненькие, помогите, пожалуйста! – в панике заговорила она. – Что такое? – Вика подняла глаза от экрана ноутбука, а я – от экрана телефона. – Каори сбежала. – Кто? – Вика одарила её взглядом «Тебя в психушке заждались». – Каори! Ну, Каори, она сбежала из цирка! – Саня трясла руками в воздухе, пытаясь жестами показать нам, сколь серьёзна сложившаяся ситуация. – Цирк не мой и обезьяны не мои, – отозвалась Вика, гордо продемонстрировав всем в комнате, что прекрасно владеет английским и знает английские идиомы. – Её же поймают зоозащитники! Полиция! Отлов диких животных! Её усыпят или увезут от меня в проклятую Сибирь! – в ужасе перечисляла Саня. Я никогда не видела её в панике. – Каори… ручная амурская тигрица? Подожди, Саня, у тебя что, реально есть ручная амурская тигрица?! – я раскрыла рот и села на кровати. – Ну, конечно, есть! Каори нарочно не придумаешь! – возмутилась Саня. – Бегом, пожалуйста, нам нужно срочно её найти, я не справлюсь сама! Пожалуйста, Таня, Вика, пожалуйста! Я вам по гроб жизни буду должна… – По гроб смерти, – фыркнула Вика. – У меня нет времени. – У Каори тоже нет времени! – вспыхнула Саня. – Ты не понимаешь, если её выпустят в каком-нибудь заповеднике… она не выживет в дикой природе! Она должна быть со мной! Она моя! Я не брошу её, я её не оставлю! Мы недоумённо смотрели на Саню. – Зачем ты вообще заводила амурскую тигрицу? – хлопая глазами, спросила Вика. – Это долгая история, полная трагизма, и я её сейчас рассказывать не буду, иначе я буду не орать, а реветь! – ответила Саня. – Поверьте, нам очень, очень нужно её найти! Я люблю её больше всех на свете, она… Она моя… моя… Саня так и не закончила предложение, то ли не зная, как ещё выразить своё отчаяние, то ли бросив надежду достучаться до нас. – Вы что, кошек что ли не любите? Она та же кошка, но в тысячу раз более ценная! Я пойду одна, если вы считаете, что я сошла с ума, – уже тише произнесла она, утирая красные слёзы в уголках глаз. – Я не сошла с ума. Она там совсем одна и очень напугана, и ей очень нужна помощь. С вами или без я буду её искать. Решайте быстрее, будете ли вы помогать или пошлёте меня в дурку. Мы с Викой одновременно перевели взгляд на Элину. Та пожала плечами. – Похоже, она серьёзно. Я в любом случае буду её возить, куда она попрётся одна в такой снег? Я вздохнула. Вика захлопнула ноутбук. – Саня, чтоб тебя, – пробормотала я. – Только попробуй после этого назвать нас неблагодарными, – вторила мне Вика. – Как же это всё невовремя… – добавила я. – Из всех тех случаев, когда ты была невовремя, это самое несвоевременное невовремя, – пробурчала Вика, снимая пижамные штаны и натягивая колготки. Саня молчала и не поднимала на нас глаза. – Спасибо, – наконец выдавила она, снова утерев непрошенную слезу. Мы достали самую тёплую одежду, которая у нас только была, натянули носки, закутались в шарфы, надели шапки и поехали вместе с ней.