Там, где страх его лежит

      Мысль о том, что отец жив, не давала покоя. Теперь это была не какая-то абстрактная мечта и надежда, а что-то вполне реальное. Афина бы слов на ветер не бросала и не тешила бы пустыми иллюзиями. Но Телемах попросту не знал, что ему делать с этой информацией. А что-то делать надо было.              Сама мысль о том, чтобы сидеть на месте и ждать чего-то, была какой-то противоественной. Телемах так не мог.              Продолжать жить так, словно ничего не произошло, прекрасно зная, что отец жив, что он неизвестно где и ему, возможно, очень нужна помощь, было просто невыносимо.              Женихи вели себя так же, как и обычно, но теперь, в свете новой информации, раздражали гораздо больше. А он всё бездействовал. И мать бездействовала. И не менялось совершенно ничего. А если найти отца, то всё может измениться, может стать так, как надо, как всегда должно было быть. Итаку спасут только активные действия. Вечно обманывать женихов не выйдет, рано или поздно они всё узнают. И тогда может случиться что-то страшное и непоправимое.              Нужно было действовать.              — Подождите немного, я сообщу о вашем приходе, — сказала служанка перед дверями Пенелопы.              Похоже, её только недавно поставили на это место. Обычно Телемаха не задерживали, сразу пропускали. Все эти формальности уже давным-давно были оставлены и распространялись только на не членов семьи.              Служанка показалась из-за дверей.              — Она готова вас принять, — сообщила она.              Телемах слабо улыбнулся, благодарно кивая. Разумеется, мать была готова его принять, это никогда не обсуждалось. Если она не хотела говорить, то сообщала об этом лично. Но эта девушка просто выполняла свою работу и делала это ответственно, просто ещё не ознакомилась со всеми нюансами. Так что стоило быть с ней вежливым, хотя очень хотелось побыстрее войти.              Они прошли через двери.              — Царевич Телемах, — объявила служанка и тут же выскользнула назад, оставляя их наедине.              Пенелопа выглядела уставшей. Наверное, Телемах тоже выглядел не лучше. Её волосы были собраны в высокий пучок. В раннем детстве Телемаху совсем не нравилась эта причёска. Ему очень нравились волосы матери, нравилось пытаться заплетать их и играть с ними, а она всегда была терпелива и позволяла ему это.              Около окна стояла прялка. Телемах не любил туда смотреть. Это всегда было больно. Напоминало о бесконечном ожидании, о, казалось бы, бесполезной надежде. Она словно застыла во времени. Телемах всегда видел почти одно и то же, когда заходил сюда, но чтобы не вызывать подозрений, всё же приходилось постепенно дополнять свой труд. Однако Пенелопа делала это слишком медленно.              — Я вспомнил, как ещё в детстве меня приводили к тебе утром и вечером, и я должен был вот так стоять и ждать разрешения войти, — произнёс Телемах, а его голос потеплел от более счастливых воспоминаний.              — Ты был таким нетерпеливым, — эти слова вызвали у Пенелопы улыбку. — Каждый раз после того, как тебя вводили сюда, ты бежал меня обнимать раньше, чем о твоём прибытии успевали объявить.              Эти слова резали ножом по сердцу. Телемах её обнимал — да. Он прижимался к ней так сильно, боясь, что в любой момент его могут забыть. А она всегда отвечала на эти объятия не менее крепкими, ужасно заботливыми. Но она так редко обнимала первой. Больше отвечала осторожными прикосновениями к его плечам, короткими поглаживаниями по голове. Она любила его всем сердцем. Бесспорно любила. Но будто слишком боялась изнежить.              А ещё он помнил, что раньше мать его обнимала. Гладила по голове, прижимала его к сердцу, нашептывала ему на ухо ласковые слова успокоения… Пока в один день после приезда женихов не решила, что это для него опасно. После этого даже она боялась до него дотронуться лишний раз так, будто от одного только прикосновения он сразу весь размякнет, станет слишком слабым и неспособным за себя постоять и в одной из драк, наконец, умрёт.              А может, он себе просто придумал это в один из дней особой обиды и отчаяния, а этот образ закрепился в его голове слишком сильно. Но это было неважно, потому что Телемах никогда не был в обиде. Она всегда хотела защитить его, а он — её.              Кто лучше матери знает, как легко сломать её дитя. Телемах — сын, выросший без отца. И это ей пришлось показывать ему, как важно не проявлять излишней слабости.              Пенелопа вернулась к станку. Телемах сел рядом на самый краешек стула. Не самая удобная поза, да и процесс ткачества его тоже не слишком интересовал. Но он упорно продолжал смотреть на то, как мать слишком неторопливо сплетала нити и допускала ошибки, из-за которых приходилось всё переделывать.              — Что ты хочешь рассказать? — внезапно спросила она, поднимая голову.              Телемах вздрогнул от неожиданности. Он наделся, что у него будет ещё немного времени, чтобы придумать, как сообщить то, что у него на уме. Но Пенелопа всё поняла намного раньше, чем нужно было.              А как иначе. Она же мама.              — Ты вечно садился или становился и смотрел, что я делаю, как будто так и надо, как будто тебе очень интересно, старался слиться с окружением, а сам собирался с духом, чтобы что-то сказать, — объяснила Пенелопа свою догадку. От нежности в её голосе хотелось расплакаться прямо сейчас.              Телемах смущённо улыбнулся. Сейчас он чувствовал себя крайне глупо из-за того, что его вообще настолько легко предугадать. И вместе с этим очень тепло и хорошо, как будто он вышел из холодного погреба под жаркое летнее солнце. Телемах знал, что он любим. Ощущал это сейчас особенно остро.              — Да, наверное, — кивнул он. А потом вдохнул поглубже и признался: — Я… я хотел сказать, что хочу отправиться на поиски отца и…              Раньше, чем он успел закончить, Пенелопа его перебила, наверное, даже раньше, чем успела полностью осознать услышанное:              — Нет, — голос твёрдый. И всё же это был не приказ царицы Итаки, а запрет матери.              — Он жив. И если я найду его, то всем нашим бедам конец. Бездействием проблему не решить, — заспорил Телемах.              — Это не бездействие, я делаю всё, что в моих силах.              — Ты не сможешь водить их за нос вечно. Рано или поздно им надоест ждать. И я хочу найти к этому времени того, кто сможет нас защитить.              Потому что я защитить нас не могу — не договорил Телемах. Но ему действительно нужна была помощь. Он больше не мог сидеть в этой осаде. И не желал, чтобы его мать так и жила в постоянном страхе и тревоге. Она заслуживала лучшего. И если он может помочь хоть так — он сделает это.              — Я не прошу разрешения, — тихо произнёс Телемах. Ему отчаянно хотелось отвести взгляд, не смотреть на её лицо.              Сейчас отчётливо читались годы, которые она прожила. Страх, скорбь, боль и отчаяние нанесли свои отпечатки, свои морщинки, изменили взгляд. И то, что они сейчас так явно выделялись по вине Телемаха, ранило его сердце. И совсем не хотелось представлять, как это ранило её собственное.              — Я прошу благословения, — твёрдо закончил Телемах. Горло сдавило.              Он ужасный сын.              — Я не могу его дать.              Тишина оглушала. Пожалуй, это самый ужасный разговор, который когда-либо приходилось вести.              — Ты хочешь что-то сделать, что-то изменить, я понимаю. Но подумай, что станет со мной, если ты уедешь. Я не пытаюсь давить на жалость, я указываю на правду. Ты оставишь меня с этими мужчинами.              Это ужасно. Ужасно в своей правдивости. А Телемах ужасный сын.              — Сейчас лишь ты выступаешь щитом, — продолжила Пенелопа. — Я бы никогда не хотела для тебя такой судьбы. И ни за что бы не взвалила подобный груз на твои плечи по собственной воле, но судьба распорядилась иначе.              Было невыносимо слышать в её голосе столько печали, сожаления и вины. Тем более, что она совсем не виновата ни в чём.              — Они не посмеют тронуть тебя, пока будет вероятность возвращения настоящего царя, — уверенно заявил Телемах.              Не посмеют ли? Может ли он доверять Антиною? Верить, что тот приструнит всех, если дело зайдёт слишком далеко? Телемах бы Антиною и собственную жизнь не доверил, что уж говорить про свою мать. Но он обязательно что-нибудь придумает.              — Это бегство, Телемах.              — Бегство? Нет. Это попытка исправить положение! — он подскочил со стула. — Бегство — это плести саван столько лет и отмалчиваться, надеясь, что всё решится само.              И сразу же после этих слов прикусил язык. Он не хотел осуждать и ругаться, это само вырвалось.              — Я защищала себя. И тебя в первую очередь! Ты хоть раз задумывался, что бы случилось с тобой, взойди кто из них на трон? Я защищаю нас, как могу.              Если бы слова были ударом, Телемах уже лежал бы без сознания. Это было больнее, чем любая драка с Антиноем.              Он схватил мать за плечи. Жест, полный отчаяния и нервозности, за ужасно короткое мгновение сменился на нежный и ласковый. Телемах осторожнее сжал её плечи.              — Я знаю. Я всё знаю, мам. И ты справилась и справляешься. Ты защищаешь и ты ужасно сильная, я всегда восхищался тобой, — он прижал Пенелопу к себе, заключая в мягкие объятия. Не как в детстве. Не с желанием получить ласку и заботу, а с желанием дать их, окружить теплом и защитой. Потому что мать этого заслуживала безоговорочно и больше, чем кто-либо ещё на свете. — Но больше такой возможности нет. Если всё продолжит идти так же, то нас просто сломают. Позволь и мне сделать что-то.              Мучительно долгое молчание, руки матери, поглаживающие его спину. Так плохо, так больно, так отчаянно хотелось помочь её хоть чем-то, как-то исправить всё, заставить исчезнуть все её страдания одной силой воли.              — Если ты решил, я не вправе тебя удерживать, — наконец произнесла Пенелопа. Она позволила себе ещё несколько секунд провести в объятиях сына, а после выпрямилась, поднялась. — Но помни, Телемах: я уже похоронила своего мужа. Не думай, что я легко приму мысль о том, что могу потерять ещё и сына.              Тяжесть этих слов ощущалась почти физически. Ещё чуть-чуть, и Телемаха придавит к земле, он не сможет подняться и отправиться на поиски.              Он успел заметить слёзы, мелькнувшие в глазах матери. Просто ужасный сын.              — Я хочу немного побыть одна, — сдавленно сказала Пенелопа и удалилась в смежные покои.              А он постоял ещё немного, пытаясь прийти в себя. Пытаясь ровно дышать, пытаясь не расплакаться. Последнее, чего он хотел, — это причинять ещё больше боли. Но всё же именно это он и сделал.              Порыв ветра скинул со стола лист. Для Телемаха давно уже был не секрет, что мать время от времени писала письма отцу, хоть и не могла их отправить.              Читать чужие письма было нехорошо, но взгляд сам зацепился. И оторвать его уже не получалось.              

“Дорогой Одиссей.

      

Я обожаю тебя, дорогой мой Одиссей.

Я знаю, как тебе нравится это слышать, но я пишу это не потому, что тебе нравится, а потому, что мне самой становится теплее внутри.

Прошло уже слишком много времени с прошлого письма. Целый год. Но я знаю, что ты меня просишь писать. Ты же меня хорошо знаешь, я всю жизнь думала, что в подобных письмах нет никакого смысла.

Но теперь я знаю, мой любимый муж, что самое правильное, что я могу сделать,— приступить к тому, что я так долго откладывала и так часто делала в прошлом. Я хочу сказать, что я люблю тебя. Я хочу тебя любить. И я всегда буду тебя любить.

Знаешь, мне очень тяжело понять, что такое любить тебя после твоего исчезновения. Но я всё ещё хочу о тебе заботиться и радовать тебя. А ещё я очень хочу, чтобы ты любил меня и заботился обо мне. Я хочу обсуждать с тобой повседневные дела, я хочу заниматься с тобой управлением нашим царством. Я никогда об этом не задумывалась раньше, но только сейчас поняла, чем мы могли бы заняться вместе. Мы могли бы выращивать свой собственный сад, я могла бы попробовать научить тебя ткать, ты мог бы попробовать научить меня вырезать из дерева маленькие фигурки. Я бы их вырезала нашему сыну, пока он был ещё ребёнком. Не могу ли я сейчас заняться чем-нибудь новым? Нет. Без тебя я слишком одинока. Ты был моим мужчиной-вдохновителем, подначивал меня на различные идеи.

Когда ты болел, ты сильно волновался, что не мог дать мне того, чего я хотела, и того, что, как тебе казалось, мне было нужно. Не нужно было. Я же говорила тебе ещё тогда, что мне не нужно было ничего, я уже так сильно тебя любила. Так по-разному. А сейчас это стало ещё яснее. Ты не можешь мне ничего дать, а я всё равно люблю тебя. Люблю тебя так сильно, что ты мешаешь мне полюбить кого-то другого. И хочу, чтобы и дальше мешал. Ты пропавший, возможно, мёртвый, но ты гораздо лучше всех живых.

      

Я знаю, что ты назовёшь это глупостью. Ты не хочешь мешать моему счастью и стоять у меня на пути. Ты и сам говорил, чтобы я нашла себе мужа, если ты не вернёшься. Но, Одиссей, ты мой муж. Я тебя уже нашла.

      

Уверена, ты удивлён, но у меня до сих пор нет мужа. Кроме тебя, милый, разумеется. Только эта толпа женихов. Никто из них не сравнится с тобой. И это спустя десять лет. Но ты, дорогой, ничего не можешь с этим поделать. Да и я тоже. Не понимаю, я ведь видела среди них тех, кто подаёт надежды, кто имеет потенциал, кто довольно миленький. И одна я оставаться не хочу. Но через пару разговоров и взглядов они все становятся на одно лицо, все обращаются в пепел. У меня остался ты. Ты — настоящий.

      

Мой любимый муж, я так сильно обожаю тебя.

      

Я так люблю своего мужа. Мой муж, возможно, мёртв.

      

С любовью,

      

Твоя Пенелопа.

Прости, что не отправлю и это письмо. Я всё ещё не знаю места, где ты теперь живёшь.”

      У Телемаха никогда сердце не болело так сильно. Он осторожно вернул письмо на стол и покинул комнату.              Как же мать любила Одиссея. Всем своим существом. Она ждала его и жила отчасти для него. Телемах не мог вообразить себе настолько сильную любовь. И это лишь укрепляло его желание отправиться на поиски отца. Вернуть его ей, чтобы почаще видеть её улыбку, чтобы она могла сказать ему это всё вслух.              Но нужно было решить, что делать с женихами. Он не мог доверять Антиною, что бы между ними ни происходило.              Телемах закусил губу. Теперь, после этого письма, его чувства к Антиною выглядели ещё более неправильными, порочными и противоестественными. Так не любят. Но Телемах не мог представить себя в таких отношениях, как в том письме. Попросту не знал, что ему тогда делать в них, как будто это просто не для него. Ничего в голове не складывалось. Особенно если отношения не с кем-то, а с Антиноем. Они бы так не смогли существовать. А то, что происходило сейчас, развивалось так непринуждённо, словно так и должно было быть. И Телемах, к своему стыду, не хотел ничего менять.              Но нужно было что-то придумать для защиты матери.              — Волчонок, — раздался голос позади.              На одно короткое мгновение Телемах замер, внутри всё оборвалось. Казалось, весь мир сегодня слишком спешит.              — Антиной, — обернулся он.              — Я искал тебя. Прошла уже половина дня, а тебя не было в привычных местах. Куда ты сбегал?              “Думаешь, когда дело дойдёт до самого главного, Антиной будет защищать тебя? Однажды твоя мать будет кричать подо мной, а он — держать её руки.”              Телемаху не хотелось верить в это. Не хотелось признавать, что это правда. Но звучало слишком правдоподобно, слишком в его духе. Он не мог верить Антиною. Тогда что следовало делать? Телемах чувствовал себя загнанным в ловушку.              — Что-то произошло? — Антиной подошёл ближе.              Это было невыносимо. Хотелось рухнуть в его объятия и забыться. Хотелось отшатнуться, потому что сейчас он вызывал омерзение.              — Нет. Просто кое-что обсуждал с матерью, — наконец покачал головой Телемах.              — Что?              — Это слишком личное.              Глаза Антиноя сузились. Ему явно было что сказать на этот счёт. Но сейчас он всё же решил промолчать. И это было лучшее его решение, потому что сейчас Телемах отвечать за себя вообще не мог.              — Ты обещал мне ужин, — внезапно сказал он.              Телемаху хотелось взвыть. Как всё не вовремя. Ему бы уединиться и всё обдумать. Без Антиноя, без женихов. Но отказать он не мог.              — Разумеется, — кивнул Телемах. — Значит, присоединюсь к тебе вечером.              — Что-то произошло, — вынес вердикт Антиной.              — То, что произошло, тебя не касается, — отрезал Телемах. Почти огрызнулся, но успел вовремя себя сдержать.              — Меня касается всё, что связано с тобой, — резко возразил тот. Он начал надвигаться, заставляя отступать назад к холодной стене, где больше не было возможностей побега. — Тебе не нужно избегать меня до самого ужина.              — Я избегаю не тебя. Я избегаю вообще всех. Мне нужно побыть одному.              Оставался один шаг до стены, когда Телемах юркнул вбок. Слишком неожиданно, чтобы Антиной мог его остановить.              — Что такого могло произойти за это утро, чтобы ты говорил подобное? — спросил он.              — Мы должны закончить этот разговор, если не хотим испортить нам ужин.              Ужин уже был испорчен. Телемах бы думал обо всём, что сказала ему мать, думал бы об этом разговоре с Антиноем. Ничего хорошего из этого не вышло бы. Но эти слова — последняя попытка отпереться.              — Мне кажется, это отговорки, — то ли Антиной видел его насквозь, то ли Телемах сейчас слишком неправдоподобно лгал.              — Я думаю отправиться на поиски отца.              Телемах и сам не до конца понимал, почему вообще сказал это. Закончилось терпение, и он хотел швырнуть эту правду в лицо Антиною, чтобы тот вообще пожалел о том, что спрашивал? Просто устал и сдался? Хотел, чтобы его наконец услышали и хоть как-то поддержали?              — Нет, — это не отказ или запрет, это удивление пополам с неверием. Странно такое вообще слышать от Антиноя. — Не нужно бежать на край света, волчонок. Что случилось, что так резко захотел уплыть? Я тебя напугал? Останься на Итаке, мы сможем договориться.              Дело было вовсе не в раздутом самомнении Антиноя, это было видно. Нет. Он просто даже не допускал мысль о том, что Одиссей жив, а потому воспринимал это как побег. А побег мог быть только от него.              — Мы не договоримся. Не об этом. А теперь оставь меня, мне нужно подумать, — сказал Телемах.              Он не хотел пятиться, но ещё более глупой идеей было поворачиваться к Антиною спиной. И тот в два шага сократил дистанцию, обхватил сзади шею Телемаха. Не душил, просто удерживал на месте.              — Ты ведь не хочешь на самом деле, чтобы я отпустил тебя, — фыркнул Антиной. Телемаху не нравится эта улыбка. Сейчас ему Антиной вообще не слишком нравится.              “Однажды твоя мать будет кричать подо мной, а он — держать её руки.”              — И ты не хочешь бежать на самом деле. Побег, волчонок, не в твоём характере.              — Тебе откуда знать, что в моём характере?              — Я тебя создал, — резко, безапелляционно. У Телемаха внутри всё скрутило от этих слов. Он хотел уйти. Одна рука вцепилась в запястье Антиноя в попытке оттолкнуть, другая — в его плечо для поиска равновесия. — Я был тем, кто зажёг тебя. Тем, кто вылепил твой характер. Без меня ты бы стал размазнёй. Кто ты без меня, волчонок? Почти девять лет лишь я один предавал смысл твоей жизни, защищал тебя от полного разрушения твоей скорбью по отцу, заставлял двигаться дальше день за днём и ночь за ночью. Всё твоё существо основано на отношениях со мной, без меня у тебя ничего нет.              — У меня есть я сам.              — Ты меня не услышал? Тебя нет.              — Ты мне противен, — выдохнул Телемах.              “Однажды твоя мать будет кричать подо мной, а он — держать её руки.”              Это была правда. Это была просто омерзительная правда. Антиной мог. Антиной так и сделает.              — Ты прекратишь брыкаться, — Антиной говорил медленно, размеренно, теперь точно приказывая. — Ты оставишь свои детские фантазии о побеге за отцом. Ты останешься со мной. Ты останешься со мной на Итаке. Ты останешься со мной, и мы продолжим жить как ни в чём не бывало.              — Я не останусь. А теперь отпусти меня, — Телемах тоже мог говорить властным голосом в приказном тоне, если желал.              — Как пожелаешь, — его рука резко разжалась. — Я же говорил: тебе достаточно меня попросить, и я остановлюсь.              Телемаха бесило это до дрожи. Антиной только что удерживал его, говорил все эти слова, а теперь строил из себя благородство.              Телемаха тошнило от себя самого. От того, что после всего этого он всё ещё испытывал что-то к этому мужчине. Он не мог избавиться от своих чувств, не мог вырвать, выжечь, не мог им не поддаться. Он оказался заперт в ещё одну клетку, которая удушала.              Совсем недавно всё было хорошо. Или почти хорошо. Это не так важно. Не слишком плохо. Мысль о том, чтобы прикоснуться к Антиною, не вызывала отвращения и желания помыться, стереть с себя кожу. Совсем недавно Телемах позволял целовать себя, позволял касаться себя, а теперь эти места горели огнём, причиняя боль.              Он слишком увлёкся, забыл, с кем имеет дело, и поплатился за это.              Ужин Телемах проводил в одиночестве. Он всё ещё был зол, ему всё ещё было больно. А после в зал вошёл Антиной и сел прямо рядом с ним под всеобщий недоумённый взгляд. Ну конечно, они привыкли, что временами Телемах присоединился к нему, но чтобы Антиной так делал — никогда.              — Убирайся, — процедил Телемах. — Я не звал тебя, не приглашал. И я хочу, чтобы ты исчез из моего стола. Убирайся отсюда.              — Как пожелаешь. Тогда за мой стол? Мне попросить их подвинуться?              Телемаху казалось, что он сейчас опустится до убийства с особой жестокостью. С такой, что все остальные женихи в страхе разъедутся ещё до наступления полной темноты.              — Почему ты обижен, волчонок?              — Притворное невежество тебе не к лицу.              — А что мне к лицу? Твоё мнение в этом вопросе очень важно.              Телемах, разрезая мясо, представлял, что это нога Антиноя. Немного полегчало.              — Молчишь?              Антиной тоже приступил к ужину.              Повисла тишина, которую никто не прерывал. Антиной, очевидно, хотел, но так благородно, так учтиво ждал, когда ему разрешат говорить.              — Я хочу соглашение, — наконец сказал Телемах.              — Ещё одно? Не многовато ли? — насмешливо уточнил тот, но под строгим взглядом принял серьёзное выражение лица.              — Я хочу быть в безопасности, — сказал Телемах, решая пойти издалека, — от тебя и с тобой.              — Думаешь, ты не в безопасности?              — События сегодняшнего дня доходчиво показали, что нет. Я не прав?              Антиной молчал. Это было лучше любого ответа.              — Это то, что тебя останавливает от того, чтобы остаться здесь? — наконец спросил он. Вдумчиво. Слишком вдумчиво для того, кому не было дела и кто спрашивал для того, чтобы просто спросить. Он действительно раздумывал над соглашением. — То, что я удерживал тебя, мои угрозы и жестокость?              — Среди прочего, — ответил Телемах, устало прикрыв глаза. Тему якобы побега они ещё обсудят.              — Прости, что напугал тебя.              Это фальшивые извинения, Телемах знал. Антиной сожалел лишь о том, что это оттолкнуло их друг от друга, а не о сделанном.              — Ты не напугал. Ты сделал меня заложником ситуации, а теперь делаешь заложником моего согласия.              — А ты действительно хочешь освободиться от меня?              Телемах снова на секунду прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. С Антиноем это приходилось делать всё чаще и чаще. Может, их вообще не открывать?              — Тебе всё равно, чего я хочу.              — Конечно, не всё равно.              — Не всё равно только тогда, когда это не противоречит твоим желаниям. Ты добр ко мне только тогда, когда я веду себя так, как тебе нравится. И ты прибегаешь к жестокостям, когда не можешь меня контролировать. Я не могу позволить себе стать заложником твоих прихотей.              — А что насчёт тебя? — спросил Антиной. И он, чтоб его, совсем не выглядел так, словно пытался перевести тему обсуждения или кинуть претензию, чтобы выставить себя жертвой. Он действительно обсуждал. — Где гарантии, что я не стану заложником твоих прихотей? Ты мил со мной, когда я веду себя так, как устраивает тебя. И ты дерёшься и игнорируешь меня тогда, когда тебе что-то не нравится и ты не можешь контролировать меня. Чем это отличается от меня?              Всем! Телемах защищается!              Ничем. Он бы хотел контролировать Антиноя, если говорить откровенно. Хотел бы им обладать.              — Я не могу позволить тебе держать меня на коротком поводке, волчонок.              Слишком сладкая формулировка. Телемах бы попробовал.              — Угрозы и жестокость не сравнятся с холодом и игнорированием, — заметил он.              — И всё же это твой способ контроля, разве нет? Твоя доброта тоже условна.              Они могут расписывать недостатки и претензии друг к другу до самого вечера и не сдвинуться с мёртвой точки.              — Я постараюсь так не делать, — первым сдался Телемах. — До тех пор, пока ты будешь меня слушать и пытаться исправить то, из-за чего это произошло.              — Ты слишком веришь в то, что ты прав всегда. Но что ж, в таком случае, я буду добрым, — заверил Антиной.              Телемаху хотелось смеяться от этой формулировки. Антиной не умел быть добрым и не научится. Но Телемах понял, что тот подразумевал. И это легче сказать, чем сделать.              — Что ещё? — спросил Антиной. — Это ведь не все твои условия, верно?              — Я…              Телемах отвёл взгляд, собираясь с мыслями. Антиной подвинул к нему кубок с вином. Почти что заботливо. О нет, он в жизни это не скажет. Это слишком смешно. Это слишком откровенно. Это просто невозможно.              Они не смогут уйти далеко, если он не произнесёт этих слов. Всё рухнет довольно скоро в таком случае.              — Я боюсь оказаться в твоей власти без возможности защитить себя, — выпалил Телемах. Тут же глубоко вдохнул. Он знал, что Антиною нравится эта мысль. Он знал, что нельзя раскрывать слишком много страхов. — Ты куда сильнее меня. И мне нужны гарантии, что ты не будешь злоупотреблять своей силой. Потому что, что бы ты ни говорил, больше всего я рискую, находясь именно рядом с тобой.              — С тех пор, как ты почти отделал Ктесиппа и ушёл с необычайно маленьким количеством травм, наши силы сравнялись, — заметил Антиной.              Телемах нашёл Ктесиппа взглядом. Тот предпочитал не смотреть в их сторону, а под глазом цвёл синяк. Сначала Телемах почувствовал удовлетворение от того, что ублюдок был наказан. А после противоественность от происходящего. Ему совсем не нравилась мысль, что Антиной заступался за него, будто присваивая. Ему очень даже нравилась мысль, что Антиной заступался за него, защищая.              — Этого недостаточно, — заметил Телемах. Всё же в той драке он проиграл.              — Может, и нет. А что насчёт следующего условия? — улыбнулся Антиной.              Он не согласился. Но и не отказал. И всё же не согласился. Это важно, это говорило о многом. Телемах тяжело сглотнул.              — Я хочу обещания, что ты не попытаешься навредить моей матери, что ты будешь на моей стороне, — тихо сказал он. — Если ты принимаешь меня, то принимаешь и мою семью. Иначе никак.              Молчание затянулось. Антиной сидел в задумчивости. Неужели это настолько сложное условие? Телемаха начало подташнивать.              “Думаешь, когда дело дойдёт до самого главного, Антиной будет защищать тебя? Однажды твоя мать будет кричать подо мной, а он — держать её руки.”              — Я прошу твоей защиты, если она потребуется.              Всё. Это почти что капитуляция. Это слишком искреннее признание. Это то, что заставило Антиноя удивлённо вскинуть голову. Он не верил в то, что услышал. А Телемах не будет повторять это дважды. Это слишком унизительно. Но это то, что явно понравится Антиною, что заставит его согласиться. Так что игра стоила свеч.              Антиной всё ещё молчал. Телемах не хотел на него смотреть, не хотел знать, что именно тот сейчас испытывал.              — Ты будешь в безопасности, — наконец сказал он. Мягко, почти любовно. У Телемаха сердце рвало от этого. Ему хотелось прижаться как можно ближе, ему хотелось бежать как можно дальше. — Со мной, от меня, под моей защитой. Я не попытаюсь навредить твоей матери.              Телемах выдохнул, только в этот момент понимая, что задержал дыхание.              — Какие твои условия? У тебя ведь они тоже есть.              В голове бьётся мысль, что Антиной так и не принял условие о независимости Телемаха.              — Ты требуешь, чтобы я был на твоей стороне. Тогда я хочу быть уверен, что ты тоже на моей. Что ты не предашь меня. Я должен знать, что ты выбираешь меня и только меня, если хочешь, чтобы я стоял рядом.              — Справедливое требование, — кивнул Телемах.              — Я хочу получить право быть с тобой рядом тогда, когда захочу, а не тогда, когда тебе удобно. Ты не исчезаешь на следующий день после того, как прикасаешься ко мне. Я имею право знать, где ты. Я имею право быть рядом, если ты позволяешь себе быть рядом со мной. У меня тоже есть желания.              Телемах уже знал, что за этим скрывалось. Будто он пытался сказать: “Ты не отстранишься от меня, когда тебе удобно. Ты не исчезнешь от меня просто потому, что тебе страшно”. Это давало Антиной слишком много свободы и урезало слишком много свободы Телемаха.              — Конечно, они есть, — кивнул он. — Ещё условия?              — Ты не принял это.              — Ты тоже не принял одно моё. Думаю, нам есть, к чему вернуться позже.              — Какой тогда смысл в этом, во всех моих уступках и соглашениях, вообще в этом разговоре, если ты всё равно не согласишься? Чтобы показать своё превосходство? Я не ожидал от тебя такой жестокости!              Телемах спрятал лицо в ладонях. Это было просто невозможно.              — Следующее условие, Антиной, — наконец потребовал он.              — Ты принимаешь меня, — холодно произнёс он. — Ты не пытаешься сделать меня кем-то другим, удобным тебе, тихим, спокойным и прочий бред. Если ты принимаешь меня, то только таким, какой я есть.              — Разумно. Я не возражаю.              — Последнее, — голос Антиноя стал мягче, спокойнее. — Если ты требуешь от меня защиты, значит, признаёшь мою силу, как и тот факт, что она никуда не денется. Я не хочу больше слышать от тебя, что я — угроза. Если ты со мной, ты не называешь меня врагом. Я хочу знать, что ты не будешь играть на два фронта.              На этот раз слишком долго молчал Телемах. Он не мог доверять Антиною в полной мере. Даже после всех этих обещаний. Он был одним из женихов, а значит, одним из врагов. Но если думать о нём в отрыве от них, враг ли Антиной? Он таковым не казался.              Телемах прокручивал в голове всё то, что тот сделал за годы жизни здесь. Да даже не нужны были годы, было достаточно одного этого дня. Телемах должен был считать его врагом, должен был бежать как можно быстрее.              — Хорошо, я согласен, — наконец выдохнул он.              — Условие, на которое ты не согласился, — тут же напомнил Антиной.              Хотелось, чтобы это всё просто поскорее закончилось. Эта бесконечная вереница вопросов, предложений, обсуждений, обид утомила ужасно.              — Я дам тебе это только в том случае, если ты согласишься, что не будешь злоупотреблять своей силой, — упрямо повторил Телемах. — Наши два требования идут рука об руку.              — Я не знаю, какие гарантии тебя устроят. Моему слову сейчас ты вряд ли так просто поверишь. Условие в обмен на условие?              Телемах устало кивнул. Наконец-то. Они закончили.              Антиной протянул руку и взял Телемаха за ладонь. Осторожно, давая возможность выбраться, если тот пожелает. Но он лишь замер, наблюдая. Пытаясь понять, что вообще Антиной затеял. На глазах у всех женихов.              Телемах чувствовал их жадные заинтересованные взгляды. Отвращение копошилось где-то в животе. Рука Антиноя была единственной приятной вещью, и теперь отпускать её не хотелось, лишь бы зацепиться за что-то относительно безопасное, дарящее хоть какой-то покой.              Антиной коснулся губами руки Телемаха. Тот резко вдохнул от удивления.              Взгляды оседали на коже. Хотелось спрятаться. Это точно дойдёт до матери. Она с ума сойдёт. Как перед ней оправдаться? Какая разница, что подумают женихи, если его скоро здесь не будет?              Слишком много мыслей, слишком спокойный и невозмутимый Антиной, словно противоположность взвинченному Телемаху. Хотелось за него зацепиться, чтобы устоять. Этого он и добавился? Или чего-то другого?              — Зачем? — еле слышно спросил Телемах, когда тот отпустил его руку. В такой тишине если бы голос звучал чуть громче, то отлетал бы от стен и разносился по всему залу.              — Чтобы до них наконец дошло, что тебя трогать нельзя, — тоже еле слышно ответил Антиной.              Телемах даже смог слабо улыбнуться уголками губ. Это было столько же приятно, сколько и тревожно.              Взгляды не отлипали, но Телемах не поддавался желанию уйти. Но он не уйдёт, не сбежит, как напуганная девица. Он будет сидеть со спокойствием и достоинством, словно в происходящем не было ничего такого.              Лишь после ужина в тишине тёмного коридора Телемах заметил:              — Тебе следовало спросить меня.              — Зачем? Неужто не понравилось?              — Мне бы понравилось намного больше, если бы ты хотя бы предупредил, что ты собираешься сделать на глазах у всех.              Он бы отказал, если бы его предупредили о том, что произойдёт. Но это озвучивать совсем не обязательно. Это и без того понятно. Поэтому у него и не спросили.              Антиной шагнул ближе. Телемаху нравилась улыбка, которой его одарили. На секунду он даже почти забыл, из-за чего был так возмущён, и сразу же был снова выбит из колеи. Как же легко его бывало отвлечь и вскружить голову.              — Хорошо, предупреждаю сейчас: я собираюсь поцеловать тебя. Ты против? — звучало нахально и слишком самоуверенно. И такой пристальный взгляд.              Вместо ответа Телемах сам потянулся к нему. Одна рука на шее Антиноя, другая на его щеке. Тот сжимал Телемаха в своих руках. Антиною явно нравилось, когда Телемах целовал его первым.              И кто он такой, чтобы отказывать в этом скромном желании? Он лишь заставит Антиноя желать большего. Было ясно, что тот одержим вниманием не меньше, чем сам Телемах. Так почему бы не позволить им обоим ненадолго утонуть в этом? В друг друге. Так неправильно и так сладко.              Пальцы путались в волосах Антиноя, пока его руки скользили по спине Телемаха. Невероятно.              Телемах укусил его за губу. Это ведь превосходило все ожидания Антиноя, верно? Судя по тому, как тот зашипел, сильнее прижимая Телемаха к себе, и поцеловал жёстче, — да.              Голова шла кругом. Разорванный поцелуй, и Телемах тут же коснулся губами подбородка.              Хотелось, чтобы Антиной показал ещё что-нибудь, чего стены этого дома никогда не видели, как тот поцелуй руки перед всей толпой женихов.              Это было просто ужасно.              Антиной обхватил его челюсть, заставляя запрокинуть голову, и увлёк в новый поцелуй, выбивая тревожные мысли.              Все женихи увидели, кому Антиной отдаёт предпочтение, кого не стоит даже лишний раз задевать словом. Такой соблазнительной была мысль о том, как Антиной уничтожит их всех. Как они оба, бок о бок, это сделают. Потрясающее развлечение, награда за которое не заставит себя ждать.              Губы Антиноя переместились на шею Телемаха, заставляя того прикрыть глаза, закинуть и вторую руку ему на плечо.              — Несмотря на все твои глупые соглашения, — горячо прошептал Антиной между поцелуями, — твоя любовь принадлежит только мне, — новый поцелуй, Телемах хватался за плечи Антиноя. Тому это, кажется, ужасно нравилось. — Как и моя любовь принадлежит только тебе.              Эти слова запустили дрожь по телу. Телемах притянул Антиноя ещё ближе к себе, надавил на затылок, не позволяя отстраниться.              — И поверь мне, я буду единственным, кто тебя обнимет. И буду тем, к кому ты побежишь, — после каждого предложения он оставлял новый поцелуй, словно запечатывал свои обещания. — Ты больше никогда не будешь один, волчонок.              Почти угроза, но такая невозможно сладкая.              — Я запомнил твои слова, — прошептал Телемах.              — Снова каждое? — ухмыльнулся Антиной куда-то в изгиб его шеи.              — Да.              Новый головокружительный поцелуй в губы.              Все эти клятвы сейчас звучали как святые обеты. Как будто они, как будто хоть кто-то из них был способен на что-то подобное.              Но сейчас Телемаху было не до этих размышлений. Он был слишком переполнен страстью, огнём, слишком увлечён горящим взглядом напротив. Ему остался лишь этот миг наслаждения, и Телемах совсем не возражал.              Ближе, больше.              Ладонь заскользила по плечу Антиноя вниз, к локтю, запястью. Телемах схватил его за пальцы и потянул руку на себя, к своим губам. Медленно, смакуя момент, коснулся ими тыльной стороны ладони.              — Решил, что царица тебе не по зубам, и переключился на жертву попроще? — поддразнил Телемах и оставил новый поцелуй.              — Если бы ты был попроще, то давно был бы полностью моим, волчонок, — отозвался Антиной, завороженно наблюдая за этим. — Ты мне под стать.              Телемах расплылся в довольной улыбке и в качестве награды оставил ещё один поцелуй. Антиной умел выкручиваться и находить правильные ответы. За это сейчас оставалось только похвалить его.              Его пальцы выпутались из руки Телемаха, коснулись его губ. А тот, не раздумывая ни единой лишней секунды, щёлкнул зубами. Антиной отдёрнул пальцы только через секунду после укуса и рассмеялся.              — Ты великолепен, — сказал он.              — Спасибо, — улыбнулся Телемах и добавил чуть хитрее: — А вот тебе стоит немного поработать, чтобы быть под стать мне.              — Обязательно, волчонок, — фыркнул Антиной.