Там, где страх его лежит

      У них с Антиноем теперь оставался лишь короткий миг наслаждения, после которого останется только терзать себя мыслями. Потому, что он выстраивал такие совершенно неправильные отношения с врагом.              Антиной больше не враг, мысленно поправил себя Телемах. Да и сам он дал обещание больше не называть его так даже в мыслях. Они теперь на одной стороне.              Терзаться от того, что скоро придётся его оставить здесь. Что придётся расстаться.              Всё, чего Телемах когда-либо желал, всё, чего ему так сильно не хватало, теперь было у него в руках. Любовь, немного спокойствия, совсем немного намёка на доверие, море страсти и ощущение, что он наконец-то нужен и значим.              Антиною не нужно было говорить этого вслух, хотя он говорил, чтобы Телемах это понял. Достаточно было того, как Антиной касался, как смотрел, как целовал.              Всё это было в руках Телемаха. Он получил это совсем недавно, ещё не успел полностью насладиться этим, чтобы сейчас так легко отпустить, смириться с потерей, расстаться на неизвестный срок. И неизвестно, чем всё это обернётся, когда он вернётся.              Если бы только было можно взять Антиноя с собой…              А почему нельзя? Об этом путешествии всё равно никто не должен будет узнать, кроме самых доверенных лиц, так что можно не слишком беспокоиться о том, что кто-то может воспринять это неправильно. Для всех они просто пропадут на некоторое время. Не более.              Но так он угодит им обоим. Антиной не хотел отпускать Телемаха, а Телемах не планировал оставаться. Поехать вместе было просто замечательным компромиссом. Может, не самым удачным, но всё же было лучше, чем ссориться и расставаться на ужасной ноте, а затем возвращаться, не зная, что теперь между ними.              А ещё таким образом женихи лишатся лидера. Без Антиноя они стали бы менее организованны, менее опасны. Значит, и за мать нужно будет переживать гораздо меньше. Оставался Евримах. Он был правой рукой Антиноя, а значит с лёгкостью мог занять его место, когда тот уплывёт. Но Евримах был более спокойным и рассудительным, так что он вряд ли попытается совершить какие-то опрометчивые поступки.              Антиной из всех женихов был самым опасным, а врагов нужно было держать ближе.              Антиной не враг. Они на одной стороне. Он сам это сказал, сказал, что будет на стороне Телемаха и потребовал от него того же.              Всё равно его нужно было держать ближе, чем кого-либо ещё, чтобы следить, чтобы знать, что он задумал, чтобы контролировать это.              Другое дело — уговорить Антиноя. Он вряд ли захочет ехать. Дворец и женихи — его естественная среда, где он чувствовал себя комфортно, где ему было так хорошо. Здесь всё было под его контролем, всё подчинялось его правилам, у него было всё, о чём он только желал. Так к чему ему было уезжать?              Да и кто знает, что он может выкинуть во время путешествия? Но с Телемахом теперь была Афина. Она пообещала, что будет рядом, что ещё вернётся. А под покровительством богини не так страшно было отправляться с Антиноем в путь.              — Ваша матушка зовёт вас к себе, — произнесла Эвреклея, заходя в покои Телемаха.              Всё внутри сжалось от нехорошего предчувствия. Он уже знал, что могло послужить причиной, по которой мать звала его к себе. И хотелось избежать этого разговора хоть как-то. У Телемаха не было совершенно никаких идей, как можно оправдаться. Всё было слишком запутанно, чтобы пытаться объяснить. А если и попытаться, то он только самого себя дискредитирует ещё больше. Так что следовало говорить осторожно. Мать и без того сильно переживала, а теперь ещё и недавно случившееся.              Около двери в её покои Телемах задержался, собираясь с духом.              С той стороны послышался приглушённый голос матери:              — Я не понимаю, что с ним происходит. Я только-только научилась держать его подальше от гибели. Только начала понимать, как быть с ним. А теперь он сначала хочет в море, на пути, где у меня нет ни власти, ни влияния, ни возможности его защитить, а потом его руку целует этот…              Ругательство было слишком тихим, чтобы услышать, как именно назвали Антиноя. Телемах потупил взгляд.              — Он думает, что вырастает. Что может играть в политику. Только в этих играх его съедят и даже не подавятся. Или он решил, что быть рядом с волком безопаснее, чем защищать стадо.              В её словах было столько горечи и страха.              Телемах постучал, дождался разрешения войти. Служанка, та самая новенькая, выскользнула за дверь, оставляя их наедине.              Пенелопа выглядела ещё более уставшей и измученной, чем это было в их последнюю встречу. Сразу захотелось броситься ей навстречу и утешить. Но выходило лишь неловко стоять на месте, пытаясь что-нибудь придумать.              — До меня дошли слухи о том, что вчера Антиной, — само это имя словно причиняло ей боль, — поцеловал твою руку на глазах у женихов и слуг.              — Я…              Пенелопа вскинула руку, призывая к молчанию.              — Сейчас говорю я, а ты меня слушаешь.              Телемах поджал губы, виновато опустил голову.              — Я не знаю, что и думать. Совсем недавно ты говорил о моей защите, а теперь он продемонстрировал к тебе благосклонность на глазах у всех. Ты словно входишь в их круг. Или ты думаешь, что волк, который однажды лизнул, не отгрызёт тебе руку в следующий раз? — голос звенел от напряжения, глаза с каким-то отчаянием смотрели на Телемаха. — Говори. Я надеюсь, ты сможешь это объяснить.              В каком-то смысле она попадала в цель. Телемаху было стыдно поднять глаза. Он не знал, как объясниться, что сказать, чтобы не стало хуже, чем сейчас. Хотя он уже сомневался, что так может быть. Правда, когда дело касалось Антиноя, сомневаться не стоило.              — Мы… заключили соглашение, — наконец медленно произнёс Телемах. Полуправда — это не ложь. — Чтобы мы, я и ты, могли быть в безопасности.              — Соглашение? — взволнованно переспросила Пенелопа. — Подробнее, Телемах. Что входит в это соглашение, что он от тебя потребовал? И почему этот мужчина вообще решил, что имеет право поступать так?              Телемаху хотелось пойти и утопиться. У них с Антиноем было гораздо больше соглашений, чем должно было быть, и ни одно из них нельзя было никак оправдать. Одно из них было заключено по его собственной воле.              — Главным моим требованием было то, что он находится на моей стороне, что не вредит тебе или мне, — севшим голосом ответил он. — Он потребовал тоже быть на его стороне. Не предавать, стоять рядом, не считать врагом, играя на два фронта.              — Он привязал тебя к себе, — в ужасе прошептала Пенелопа.              — Как и я его.              — Нет, не как. Ты знаешь этих людей не хуже, чем я. Они все бесчестные. Он будет пользоваться этим до последнего. Он будет пользоваться тобой.              — Всё хорошо. У меня всё под контролем, мам, — поспешил заверить её Телемах. Как бы ей объяснить, что он в относительной безопасности, но не говоря о том, в каких отношениях с Антиноем он состоит?              — Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Он не друг. Он не желает тебе добра, — Пенелопа глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. А потом продолжила медленнее: — Всё, что ты делаешь с ним, отражается на мне. И если он причинит тебе боль, мне не будет разницы, что ты пытался кого-то защитить. Я не прощу, — последняя фраза звучала настолько серьёзно, что у Телемаха пробежал холодок по спине.              — Это вовсе не обязательно…              Пенелопа снова прервала его взмахом руки и потребовала:              — Тот жест. Объясни мне, чем это может быть, кроме того, что я думаю.              Телемах почувствовал, как начал краснеть. Не от смущения, а от стыда.              — Он поцеловал руку не столько потому, что я ему дорог. Это был больше театральный и политический жест. Он показал другим женихам, что мы не враги. Что если кто-то решит напасть на меня, то будет иметь дело с ним, — наконец нашёл слова Телемах.              Полуправда — это не ложь. Он стал слишком часто думать об этом в разговоре с матерью. Это было неправильно.              Пенелопа слишком боялась того, что Телемах мог оказаться в руках Антиноя, что всё может зайти слишком далеко, что самый ненавистный ей человек теперь может начать приставать к её сыну. И если бы она узнала, что между ними есть какие-то отношения, это бы её уничтожило. Эта полуправда была абсолютно оправдана.              — Интересно. Значит, ты назвал это политикой. Не предавать, стоять рядом… А если он решит, что твоя верность — это быть на его стороне во всём? В каждом выборе, в каждом слове? Что тогда, Телемах? Где пройдёт грань?              Телемах тяжело сглотнул. Теперь эти слова тревожили. Антиной ведь мог так сделать. Мог начать шантажировать, принуждать. Но в таком случае у Телемаха теперь тоже были рычаги давления. Он тоже мог начать угрожать и использовать требования Антиноя против него самого.              — Я справлюсь, — твёрдо пообещал Телемах. — Если такое начнёт происходить, я разберусь.              — Я не бросаю тебя с этим одного, — мягко заметила Пенелопа. — Я боюсь за тебя. Мне неспокойно на сердце. Я верю, что ты хотел защитить нас. Что ты искал путь, как уцелеть. Но, Телемах… поцелуй руки — это не просто жест. Его видели, его запомнят. И если завтра ты захочешь выйти из этого соглашения, то уже не сможешь. Он уже заявил, что ты принадлежишь ему. Перед всеми.              Стало окончательно не по себе. Словно Антиной прямо сейчас стоял за его спиной, дышал в затылок, стискивал в своих объятиях, пытаясь оторвать от остальных, не дать выбраться.              — Ещё кое-что, — проговорил Телемах. Нужно было сообщить. — Оставлять Антиноя здесь слишком опасно. Да, мы связаны соглашением, но кто знает, к чему он может прийти без меня. Он может решить, что раз меня нет рядом, то я не выполняю свои условия… — Телемах осёкся, Пенелопа вскинула на него взгляд. Но после непродолжительного молчания всё же не стала уточнять, какие ещё условия их связывали. — Раз я не выполняю свою часть соглашения, то свою часть он тоже не обязан выполнять. Я хочу забрать его с собой.              Пенелопа тяжело опустилась на стул, будто эта новость легла ей на плечи непосильной ношей.              — Так нельзя, — тяжело выдохнула она.              — Никто не узнает. Поездка будет тихой. О цели точно никто знать не должен. Так что я смогу его забрать, не вызывая возмущений.              — Нет. Он останется здесь.              — Тогда мне будет сложнее обеспечить твою безопасность! — в отчаянии воскликнул Телемах.              — А кто обеспечит её тебе? Ты не должен жертвовать собой ради меня. Я никогда не приму подобную жертву, — покачала головой Пенелопа.              — Я не жертвую, всё хорошо.              — Как может быть всё хорошо, когда тебе нужны соглашения для того, чтобы удержать человека от совершения чего-то ужасного? Как ты не понимаешь, Телемах: когда ставят выбор между свободой и безопасностью, нужно выбирать свободу. Потому что выбрав второе, ты не получишь ни того, ни другого. И ты хочешь, чтобы я оставила тебя с этим монстром?              Телемаху сразу захотелось возмутиться. Антиной был не подарок, но уж точно не монстр. Но он вовремя прикусил язык.              — Он не абсолютное зло, — осторожно заметил он.              — Может, и нет. Но добрых целей он точно не преследует. Всё, что я знаю, всё его отношение можно скорее списать на одержимость тобой, чем на признаки скрытой и постепенно проявляющейся человечности. Ты не можешь этому доверять.              Может, это и была одержимость, он не мог точно сказать. Но чем тогда его собственные чувства к Антиною отличались от этого? Или они были точно такими же?              — Я ему и не доверяю полностью. Но доверяю его амбициям. И с осторожностью полагаюсь на… одержимость. Я думаю, я могу оказывать на Антиноя какое-то влияние, а это уже больше, чем можно было надеяться.              — Его желание владеть тобой, — твёрдо сказала Пенелопа, — не даёт тебе того влияния, которое ты мог бы использовать, чтобы сдерживать его. Он не в твоей власти, Телемах. И ты не должен перетягивать его внимание на себя, чтобы кого-то защитить. Тем более меня. Не рассчитывай на его милосердие, у него этого нет.              Снова захотелось спорить. У Антиноя было что-то отдалённо похожее. Он не позволил Телемаху потерять сознание, хотя очень легко мог бы сделать это в той драке. Он пытался быть милым, пытался прислушиваться. Он выполнял все требования Телемаха ещё до соглашения: дал спокойствие, ненадолго усмирил женихов.              Он чуть не задушил Телемаха. Он угрожал и шантажировал. Он хочет Телемаха, но и хочет власти над ним, над всем его домом.              Антиной показал столько разных сторон, что было невероятно сложно их примирить.              — Я заберу его, — твёрдо повторил Телемах. — Он будет под моим присмотром. Так безопаснее для нас всех.              Пенелопа, похоже, была почти убита этими словами. Она бы хотела отговорить, но Телемах выглядел слишком уверенным, чтобы и дальше пытаться заставить хотя бы попробовать прислушаться к доводам разума.              — Если я не могу изменить твоего мнения, то так тому и быть, — наконец с тяжёлым сердцем произнесла она. — Но, Телемах, если всё выйдет не так, если твоя уверенность окажется ложной, ты всё ещё можешь прийти ко мне. Я приму, помогу и поддержу. Ты всё ещё мой сын, и ты не один. И никогда — слышишь меня? — никогда не должен выбирать между мной и кем-то ещё, если тебя попытаются заставить этот выбор сделать.              У Телемаха сдавило грудь. Его мама так заботилась о нём, так переживала, так хотела уберечь, чтобы он теперь предавал её. А именно так и ощущалось завязывать отношения с Антиноем после всего, что он сделал.              — Мам, — сдавленно проговорил он и подошёл ближе, — всё будет хорошо. Честно. Прости, что расстраиваю тебя слишком часто. Я тебя очень люблю.              Выходил из покоев матери Телемах абсолютно разбитый. Всё это было выше его сил. Хотелось запереться и разрыдаться где-нибудь в тихом углу. Было невыносимо видеть материнский взгляд, полный отчаяния. Ей было страшно не за себя, а за сына. И это Телемах заставил её переживать.              Он ужасный сын.              Он крутил роман с мужчиной, которого мать ненавидела больше всего.              Антиноя искать сейчас совершенно не хотелось. От его общества наоборот стало бы лишь хуже.              Но один Телемах долго не был. Он постоял на балконе, надеясь, что если подышит свежим воздухом, то ему станет немного легче. На перила приземлилась сова. Что-то в душе откликнулось.              Афина была рядом.              Он позволил себе слабую облегчённую улыбку и осторожно погладил сову по голове. Та довольно ухнула и подскочила чуть ближе, вполне однозначно намекая на то, что Телемах может, даже должен продолжать.              — Что успело произойти за время моего отсутствия? — раздался голос за спиной. Афина.              Улыбка сама собой появилась на лице Телемаха, с души будто камень свалился, стало даже легче дышать. Всё тело наполнилось какой-то силой.              — Я успел соскучиться, — сказал он, понимая, что ему действительно не хватало её всё это время.              Афина выглядела сбитой с толку таким заявлением. А после всё же позволила себе призрачный намёк на улыбку.              А Телемах продолжил:              — После твоих слов, что отец жив, я решил отправиться на его поиски.              — Что?!              — Если он жив, то он неизвестно где совсем один, — принялся поспешно объяснять Телемах. — И каждый раз я об этом думаю, и каждый раз это невыносимо. Я должен узнать всё. Я его сын. А что, если ему очень нужна помощь и сам он не выберется? А что, если он ждёт? Что, если каждую ночь он думает, что я вырос и иду за ним? Что я не предал его? Я не могу дать ему умереть в одиночестве, думая, что я никогда не пошёл искать! Афина, я устал слушать, кем он был. Кто он был для других. Я не помню, как он смотрел. Я не помню его голос. Если я не пойду, я никогда не узнаю. Я могу быть взрослым сколько угодно, но мне всё равно нужен отец.              Афина молчала долго. Телемах уже было решил, что она ответит решительным отказом. Откладывать своё путешествие он не планировал, но лучше всё-таки отправиться с благословением богини, чем с её недовольством или, что хуже, гневом.              — Ты хочешь слишком многого сразу, Телемах. Но иногда нужно позволить другим вернуться к тебе самим, — наконец заметила она. Голос звучал спокойно, без намёка на раздражение. — Ты не доверяешь судьбе. Не доверяешь времени. Но иногда именно они приносят ответы.              — Прошло уже достаточно времени, — заметил Телемах, нахмурившись.              Афина помолчала ещё немного, что-то взвешивая в голове, а после кивнула.              — В таком случае я буду сопровождать тебя. Не улыбайся так, мальчик, я лишь хочу проследить за твоей сохранностью.              Но Телемах продолжал светиться от счастья. Потому что это было ужасно приятно, когда о нём заботились просто так, без корыстных мыслей, без желания что-то получить в ответ. Просто хотели, чтобы он был в безопасности.              — Я помогу найти тебе доверенных людей в экипаж, — продолжила Афина, размышляя над происходящим.              — Спасибо. Это больше, чем то, на что я мог бы рассчитывать.              — А что сказала твоя мать насчёт твоей затеи? Ты же поставил её в известность? — уже с чуть большим упрёком спросила она.              — Разумеется. Не могу же я просто так внезапно исчезнуть на неизвестный срок. Это было бы слишком жестоко по отношению к ней, — нахмурился Телемах, оскорблённый подобными предположениями.              Мать сошла бы с ума — и он не мог её винить — от горя и страха, если бы в один день пропали он и Антиной, и никто бы ничего не знал.              Афина благосклонно кивнула.              — Это путешествие заставит тебя повзрослеть куда сильнее, чем ты думаешь.              Наверное, эти слова должны были озаботить Телемаха. Но сейчас он только и мог думать о том, как всё хорошо складывалось. Афина была на его стороне, Антиной — в его руках, и Телемах сделает всё, чтобы тот не выскользнул. Им предстояло путешествие, в конце которого они найдут отца, они вернутся домой, и всё станет так, как надо.              Телемах стоял, оперевшись локтем на перила, подставляя лицо тёплому ветру, и другой рукой поглаживал сову.              Пока что всё шло, как надо. Оставался только Антиной.              Теперь мысль о том, чтобы поговорить с ним, больше не казалась такой обременительной. Когда хоть кто-то выразил благосклонность, не стал упрекать или препятствовать, стало гораздо легче думать о том, что делать дальше.              Сова наконец улетела, оставляя его одного. Нужно было уговорить Антиноя.              Они столкнулись в коридоре.              — Я тебя как раз искал, — вырвалось у Телемаха.              Антиной триумфально улыбнулся, будто услышал что-то невероятно желанное, чего никогда не надеялся услышать.              — Какое совпадение, волчонок, я тоже, — промурлыкал он.              Телемах хмыкнул. Было даже приятно осознавать, что Антиной так рад этой встрече и тому, что Телемах сам искал его. Даже жаль, что сейчас было не время просто гулять и разговаривать.              — Я хотел обсудить кое-что, — без лишних предисловий начал тот. — Насчёт моего отплытия.              Улыбка пропала с лица Антиноя, он тут же нахмурился. Нужно было срочно сглаживать ситуацию, иначе весь план провалится.              — Ты так и не бросил эти глупые идеи? — спросил он.              — Это не глупые идеи. Послушай, у меня правда есть причины быть уверенным, что отец жив. Я не могу рассказать тебе больше. По крайней мере, не сейчас, — после этих слов выражение лица Антиноя не смягчилось. Ему явно не нравилось, что от него что-то скрывают. — Я хотел попросить тебя отправиться со мной.              Антиной теперь выглядел ошарашенным. Ещё бы. Последнее, чего он ожидал, — это подобного заявления. А Телемах воспользовался этой заминкой, начиная вспоминать заготовленные аргументы:              — Ты не хотел, чтобы я уезжал. А я не могу остаться. По-моему, это неплохой компромисс, учитывая всю ситуацию, разве нет?              — Нет. С чего бы мне уезжать? Мне здесь хорошо. Все женихи так или иначе подчиняются мне. Здесь почти всё так, как я пожелаю. И здесь ты, — за этими словами последовало осторожное прикосновение к щеке Телемаха.              — Меня здесь скоро не будет, — напомнил тот, отворачивая голову.              — И чем же тебе здесь так не нравится? Скажи мне, что не так, и я это исправлю.              — Вот это мне и не нравится. То, что мне приходится зависеть от других, от тебя…              — Чем тебе не нравится зависеть от меня? Неужели это так плохо?              Телемах замолчал ненадолго. Это был старый спор другими словами, и если он продолжит разговор на эту тему, они ни к чему не придут и закончат очень нескоро.              — Не нравится зависеть от тех, кто гостит в моём доме, — с нажимом продолжил он, проигнорировав вопрос Антиноя. — Это мой дом. И я должен распоряжаться здесь. Не ты, не кто-либо ещё. Я. А вы отбираете у меня это право.              Они снова ступили на тонкий лёд. Нужно было срочно менять тактику.              — Тем более, что между нами соглашение.              — С каких пор быть на твоей стороне — это следовать за тобой повсюду, будто собачка на привязи?              — Я не это имел в виду! Как мы можем соблюдать условия, если мы порознь? В таком случае, придётся временно разорвать соглашение.              Телемах замер, стараясь лишний раз не дышать, и взволнованно смотрел на Антиноя. Это слишком резкий и опасный шаг, потому что, если Антиной согласится, Телемах в миг лишится всех тех крох безопасности, которые для себя и матери еле выкроил. Но если тот не захочет соглашаться, то это даст преимущество.              — Ты этого не сделаешь, — убеждённо и слишком спокойно отозвался Антиной. — У тебя на кону стоит слишком многое, чтобы всерьёз говорить такие вещи.              Телемах закусил губу. Нужно было что-то ещё. Если не помогал спокойный тон, отсутствие конфликтов, не помогал шантаж, то должно сработать что-то ещё. Антиной не может быть абсолютно непреклонен, даже у него есть свои слабости.              “Всё его отношение можно скорее списать на одержимость тобой.”              Вот оно. Он сам и есть слабость Антиноя. И его непомерные амбиции, разумеется. Второе, скорее, больше, но Телемах и амбиции шли рука об руку.              — Если отец жив, я вернусь сильнее, и тогда ты получишь всё, чего хочешь. Власть, союз, меня. А если я уеду один, можешь потерять всё сразу. Это не каприз, это способ достичь того, чего ты сам добиваешься, — неспешно начал Телемах. Захлопывать капкан следовало медленно и незаметно, чтобы не спугнуть. — Чего мы оба добиваемся.              Он, не отрываясь, смотрел в глаза Антиноя. Лицо Телемаха больше не выражало сосредоточенности или любых признаков раздражения. Теперь только немного надежды и доверие, желание положиться на Антиноя. Ведь тот этого всегда так хотел, не так ли?              Шаг ближе. Теперь они почти вплотную.              — Ты сам потребовал, чтобы я был на твоей стороне. Так вот, я прошу того же. Не бегать за мной, как собачка на привязи, а идти рука об руку, — словно в подтверждение своих слов он коснулся пальцев Антиноя, сжал их. — Хочу, чтобы рядом был именно ты, чтобы я знал, кто меня прикроет, если всё пойдёт не так.              — А ты умеешь красиво говорить, волчонок, — заметил Антиной, сжимая его руку в ответ.              — Я говорю искренне, не более, — пожал плечами Телемах, словно в его словах не было ничего необычного.              Ну, или почти искренне. В любом случае, сути дела это не меняло, главное, чтобы всё сработало, а остальное было неважно.              — Обычно от тебя подобной искренности не дождёшься, — подметил Антиной. Его пальцы привычно обхватили подбородок Телемаха.              Жест настолько обыденный, что это ощущалось так, будто маленькая деталь встала на своё законное место.              — Хочешь, чтобы я прекратил? — предложил Телемах, готовый отступить в любой момент. Нужно было заставить его поволноваться.              Рука Антиноя сильнее стиснула подбородок в знак протеста.              Нужно было продолжать, пока он завороженно слушал и смотрел.              — Я боюсь не только за мать, но и за себя, — осторожно заметил Телемах. — Ты единственный, кто может меня защитить, — абсолютная ложь, но он поднёс руку Антиноя к своим губам, закрепляя это “признание” поцелуем. — Я ведь об этом тебя просил. Мне нужен кто-то, кому я смогу довериться. Ты хочешь, чтобы я пошёл туда без тебя? Если бы ты просил, я бы пошёл. Даже если бы ненавидел эту идею.              Телемаху должно быть стыдно за такую откровенную ложь, но он совсем не чувствовал этого.              Он вместо этого оставил новый поцелуй на руке Антиноя, после разжал пальцы и прижался губами к ладони. Пальцы разжали его подбородок, и Телемах продолжил покрывать поцелуями запястье, а после пошёл дальше.              — Ты мне нужен, Антиной, — выдохнул он. Снова поцеловал, укусил, накрыл губами то место.              Слишком медленно, чтобы назвать это сводящей с ума страстью. И всё же слишком торопливо, чтобы сказать, что это хотя бы отдалённо похоже на нежность.              Телемах слышал тяжёлое дыхание над ухом. Как же было приятно осознавать, что это он вызвал в Антиное всё это.              Он поднял голову и потянулся к его губам. Неторопливо, требовательно. Антиной ответил без промедлений, его рука легла на затылок Телемаха, прижимая его теснее. Это было восхитительно.              Он даже почти забыл выражение лица матери.              Эти воспоминания отрезвили слишком сильно.              Телемах застыл, а в груди снова поднималось жгучее чувство стыда. Антиной отстранился.              — Что-то не так?              Он сейчас был весь в распоряжении Телемаха, внимательно смотрел, был готов слушать. Нужно было закончить всё это, чтобы у Антиноя даже не осталось мыслей о том, чтобы остаться.              Телемах обхватил его лицо ладонями. Прикосновения снова обжигали, в душе копошилось мерзкое ощущение, что он предавал сразу обоих: мать этими отношениями, а Антиноя этими манипуляциями.              — Не оставляй меня, — прошептал Телемах.              Эта просьба сработала даже эффективнее, чем вообще можно было предположить. Молчание было не таким уж и долгим и задумчивым.              — Раз ты так этого желаешь, — кивнул Антиной и увлёк в новый поцелуй.              Облегчение и радость перемешались с чувством вины. Телемах слишком легко поддался на эту ласку, желая, чтобы это всё как можно скорее выбило остальные мысли из его головы.              Рука Антиноя, опускаясь, легла между его лопаток. В коротких перерывах между поцелуями Антиной шептал его имя словно молитву. Рука сжала бедро Телемаха.              И, несмотря на его жестокость, преступления, обман, несмотря на то, что он говорил о самом Телемахе, ему всё ещё хотелось всего этого.              Мир всегда упрощался, когда руки Антиноя были на нём, а сам он держал его лицо в руках. Или же мир попросту переставал иметь значение. Телемах не разобрался в этом до конца.              Грудь разрывалась то ли от нехватки воздуха, то ли от чего-то ещё.              Телемах целовал, целовал отчаянно, снова и снова, пытался даже тогда, когда Антиной отстранился.              Прикосновение к щеке.              — Вот мы и пришли к слезам, — медленно, будто растерянно заметил Антиной. Только сейчас Телемах понял, что плакал. Это был слишком сложный для него день. Или сразу целая неделя. — Не думал, что доведу тебя до этого.              — Не думай, что это из-за тебя. Не только из-за тебя, — пробормотал Телемах и внезапно признался: — Я становлюсь тем, кого бы никогда в жизни не простил. Я не узнаю себя.              Было страшно оставаться в руках Антиноя и давать волю чувствам. После всего, что было, после всех насмешек и унижений, сейчас плакать перед ним было сродни тому, чтобы оказаться на поле битвы. Он был готов к удару, к нападению.              Он вообще не должен был плакать. Такие эмоции при других были непозволительной роскошью, а гораздо чаще всё это переживалось в одиночестве за закрытыми дверями. Это была отработанная схема, это было правильно и привычно, и эту дверь Телемах вообще никому открывать не хотел.              Но в этот раз слёзы полились сами собой раньше, чем он успел понять хоть что-нибудь.              — Значит, ты слишком плохо себя знаешь, — ответил Антиной. Он вытирал слёзы. Почти что заботливо.              Разумеется, он не сыпал остротами и оскорблениями, когда предстал такой потрясающий момент привязать Телемаха к себе ещё крепче. Сейчас он будет милым и добрым, заставит чувствовать себя почти хорошо. А потом Телемаху станет от этого ещё сложнее.              И всё же хотелось верить, что в этом есть и простое желание немного успокоить.              Ничего, у них впереди долгое путешествие. Он за это время тоже найдёт слабые места Антиноя, и тот будет зависеть от него не меньше. Будет точно так же трепетать под его прикосновениями и ждать ласки. Будет думать исключительно о нём.              — Как будто ты знаешь меня лучше, — выдохнул Телемах.              — Я же уже говорил: я сделал тебя. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой.              Здесь так и напрашивается продолжение “и лучше всех знаю, как тебя переделать”.              — Ты необъективен, — заметил Телемах.              — Видение людей — вообще вещь необъективная.              В чём-то Антиной был прав. И всё же были вещи, которые можно было засунуть в общий шаблон, можно было рассмотреть без личной оценки.              — А даже если ты изменился, неужели тебе так плохо от этого?              Телемах не мог ответить уверенным отрицанием. И это было неправильно. Ему не должно было нравиться то, во что он превращался. Ему и не нравилось. Для него важнее было то, как Антиной всё ещё смотрел на его, как держал.              Нужно было это прекращать, пока Телемах окончательно не увяз в паутине этих красивых слов.              — Давай сменим тему.              Он вытер со щеки последнюю слезу, возвращаясь к своему привычному виду.              — Лучше прогуляемся, — добавил Телемах.              Антиной не стал настаивать на обратном, даже отступил на шаг, послушно давая немного пространства. Это было довольно наблюдательно и правильно с его стороны.              Он и двинулся первым, выбирая маршрут по наиболее пустым коридорам, чтобы никто им случайно не помешал. Телемах шёл рядом, позволяя себя вести. Он совсем не был против тихих мест, сейчас ему это было даже необходимо.              — Я помню, как в детстве, когда вы только приехали сюда, в какой-то день на десерт были сладкие лепёшки в форме рыбок, — начал Телемах.              Антиной, услышав начало, тут же прыснул.              — Между прочим, глазки из изюма были не у всех рыбок, — обвинительно напомнил Телемах, пытаясь вырвать хоть немного стыда. И всё же было немного забавно смотреть на то, как веселился Антиной. — Я взял последнюю — последнюю! — рыбку. Отвернулся, а когда повернулся, у неё уже не было глазика!              В голосе смешалась обида, возмущение и веселье от того, как всё же смешно это звучало. Все эти воспоминания и обвинения. Сейчас, несмотря на всё случившееся, это казалось даже чем-то приятным и тёплым.              — Я помню. Ты тогда чуть не разрыдался.              — Говори это без улыбки до ушей, — с претензией отозвался Телемах и картинно закатил глаза. — Тебе как будто всё равно на мою боль. Украл глазик, а теперь ещё и продолжаешь насмехаться.              Хохот разнёсся по коридору, а вслед за ним:              — Это был не я!              — Ну хоть сейчас не отпирайся.              — Это Евримах, честно!              Телемах с полной растерянностью наблюдал за весельем Антиноя. И всё же тот смеялся заразительно и красиво. Просто удивительно, как рядом с ним становилось как-то немного легче и проще. Ещё недавно всё казалось таким тяжёлым и запутанным, а сейчас хотелось просто расслабиться и улыбаться.              Тот наконец выдохнул и принялся объяснять:              — Тебя посадили рядом с молодыми женихами, а вдруг подружишься. А я тебя постоянно задирал, поэтому вы все на меня и подумали. А это был Евримах, — Антиной протянул его имя, словно пытаясь сказать “видишь, как ты был неправ, а я говорил!” — Он изюм очень любит, и он вообще не думал, что кому-то так нужен будет этот несчастный глаз, что всё дойдёт до истерики.              — До истерики не дошло! — тут же было произнесено вполне оправданное возмущение.              — Он очень сильно недооценил детей, — закончил Антиной, не обращая на это всё никакого внимания.              Если так подумать, то это даже имело какой-то смысл.              — Поэтому он так крутился вокруг меня и пытался успокоить, — сказал Телемах, вспоминая события того дня, пытаясь уложить новую информацию в то, что знал.              — А ты думал, что он вдруг проникся к тебе?              — У него ещё был такой виноватый вид. Я думал, что ему просто жаль меня! Тебе меня не было жаль? — с напускной обидчивостью уточнил Телемах. Послышался смешок без капли раскаяния.              — Я тоже не знал, что это он, если тебя это утешит. Я тогда на него вообще не смотрел, а потом повернулся: ты чуть не плачешь, а он тебя успокаивает. И я сижу, думаю: с каких вообще пор он так о тебе заботится, как будто недавно мы не замышляли какую-то пакость? — поделился Антиной.              Это было просто смешно. Даже жаль, что он тогда не смотрел на Антиноя и не мог вспомнить его удивлённое лицо. Это было бы просто бесценное воспоминание, оно бы обязательно вошло в коллекцию любимых.              — Я просто в тот момент решил забрать твоего лучшего друга к себе. Не получилось, — ухмыльнулся Телемах. — Пришлось забирать тебя у Евримаха.              — Как амбициозно, — протянул Антиной. — Забрать меня у кого-то. Я никому не принадлежу, чтобы так говорить.              — Даже мне? — поддразнил Телемах. И всё же, пусть это было лишь баловство, ответ он ждал с замиранием сердца.              — Никому, — убеждённо повторил Антиной.              Телемах это исправит. Обязательно исправит. Однажды Антиной сам будет это признавать без лишних вопросов, без попыток отпереться. Однажды он просто не сможет представить свою жизнь без Телемаха, не захочет даже думать о том, чтобы попытаться уйти.              — Несправедливо требовать от меня быть твоим, если сам ты не хочешь мне принадлежать, — заметил он.              — Разве я от тебя этого требовал, волчонок? — удивлённо спросил Антиной. — Я лишь хотел этого и говорил о своём желании. А я желаю тебя всего. Ты так против?              Это ужасно неправильно и ужасно приятно.              — Вовсе нет, — покачал головой Телемах. С наслаждением наблюдал за вспыхнувшим интересом и какой-то жадностью в этих тёмных глазах. Оттого было ещё слаще добавлять: — Желай сколько захочешь, я не могу тебе это запретить.              — Как жестоко, — заключил Антиной. — Думаешь, я провожу дни, думая лишь о тебе?              — Это было бы не самым худшим решением с твоей стороны.              — Ты переоцениваешь себя.              — Значит, ты недооцениваешь меня, — решил Телемах, улыбаясь. Ему нравился этот глупый маленький спор.              Этот весёлый, почти что мягкий и тёплый взгляд Антиноя сейчас был безумно дорог. Лишь бы тот постоянно так смотрел, лишь бы действительно думал о нём каждый день, лишь бы можно было забрать его себе насовсем.              — Обещаю исправиться, — фыркнул Антиной. — Что мне для этого нужно сделать? Приходить к тебе под окна каждый вечер? Томно вздыхать, пока я смотрю на тебя?              — Аккуратнее в словах, может, я сейчас действительно потребую от тебя чего-то такого, — предупредил Телемах.              Тот тут же поднял руки, показывая, что он закончил, что больше не произнесёт ни единого подобного слова. Это было смешно.              И Телемаху сейчас было невероятно хорошо.