Там, где страх его лежит

      Последние часы плавания казались Телемаху бесконечными. Он уже видел берег, они почти закончили, они почти были у цели. Оставалось совсем чуть-чуть.              И корабль так медленно плыл. Это было просто издевательством.       — Терпение, волчонок, — сказал Антиной. — Немного терпения, и ты получишь всё, что ты хочешь.       — Наверное, — нахмурился Телемах. Он хотел бы сохранять позитивный настрой, но медлительность просто убивала в нём это. — Нет никаких гарантий, что там не будет того же, что было на Пилосе.              И всё же в душе теплилась слабая надежда, почти перерастающая в уверенность в то, что в этот раз всё получится.              Афина последний раз появилась рано утром, когда ещё ни Антиной, ни Писистрат не проснулись. Телемах стоял у носа корабля, вглядываясь вдаль, словно уже сейчас желая увидеть берег, получить все ответы на свои вопросы, всё сразу.              Он почувствовал присутствие за плечом, обернулся, и улыбка сама появилась на его лице.              — Афина! — воскликнул он.              Стоило только богине появиться, как на душе сразу стало спокойнее. Она была здесь, всё точно получится, переживать было не о чем. Кроме мелочей, о которых он всегда переживал, но это не было чем-то новым. Телемах подошёл ближе.              — Совсем скоро ты прибудешь в Спарту, — сообщила она, полностью подтверждая все надежды и расчёты. Глаза у Телемаха загорелись. — Будь рассудителен и вежлив.              — Разумеется.              — И веди себя прилично, будь так добр.              Телемах густо покраснел и отвёл взгляд. Это был упрёк, и ему даже было стыдно за то, что Афина их застукала тогда. Но он совсем не раскаивался за то, что сделал. Наверное, это плохо. Как и то, что подобного обещания он уже дать не мог.              — Иногда я забываю, что ты лишь смертный, — вздохнула Афина.              Иногда Телемах задумывался о том, как она разочарована тем, что получила. Она наверняка хотела себе в подопечные сына Одиссея хотя бы в половину такого же, как и он сам. А получила не слишком умелого юношу, который вдобавок предпочёл отдать своё сердце совсем не тому человеку. Наверное, с ним было тяжело.              — И не расстраивайся, если ты узнаешь что-то, что тебе не слишком понравится, — добавила она. — Время всё равно расставит всё на свои места.              — Мне слабо верится в это время, — напомнил Телемах. — Столько лет ничего не происходило, кроме бесконечных страданий, чтобы сейчас всё вдруг изменилось само по себе? Я достаточно долго ждал.              — И если ты не узнаешь ничего нового или полезного, то воспримешь это, как собственное поражение? — снисходительно спросила Афина.              — Да, — буркнул Телемах.              — Это глупо.              — Я ничего не смог изменить.              — Ты смертный, ты мало что можешь изменить.              — И всё же кое-что могу, иначе ты бы не сопровождала меня, не решила бы стать моей покровительницей, верно? Если я не смог, значит, я не справился.              И что случится, когда всё рухнет? О, Антиной явно будет в восторге. Найти Одиссея значило бы помешать Антиною заполучит трон. Нет, он, конечно, будет опечален этими новостями, ведь будет расстроен Телемах, но всё же не так, как должен бы был. Не искренне. Для него это будет хорошей новостью.              Придётся вернуться в дом полный женихов.              Придётся сказать матери, что его поиски не увенчались успехом. Что всё было зря. Зря переживали, зря надеялись.              Он этого не вынесет.              — Скажи, что ждёт меня в Спарте? — спросил Телемах. — К чему я должен готовиться?              — К приёму у царя.              Божественная помощь иногда бывала слишком бесполезной. Но, скорее всего, Афина просто не отвечала на то, что должен был узнать сам Телемах потом.              — Ты хочешь слишком много подачек от богов, — сказала Афина. — Я и без того веду тебя в путь и помогаю, как могу. Но ещё больше давать тебе я не в праве. Ты пытаешься изменить слишком многое и повлиять на судьбу того, над чем не властен.              Телемах промолчал.              Возможно, это действительно было именно так. Возможно, Телемах слишком много на себя брал, слишком много хотел получить. Точнее, хотел получить вообще всё. Но ведь нельзя было, чтобы хороший конец был везде и для всех, верно?              Телемах медленно сел на пол палубы. Взгляд сам направился в сторону своей каюты, где сейчас мирно спал Антиной.              Что будет, если они действительно найдут отца? Что будет с Антиноем? На какое-то время можно будет скрыть факт того, кто именно такой Антиной, чтобы отец мог проникнуться к нему, привыкнуть, понять, что тот не такой уж плохой. Потому что это правда. Просто нужно, чтобы и другие это поняли.              А потом они вернутся домой и… и всё вскроется. И что тогда? Что если план Телемаха не сработает и отец не проникнется Антиноем? В таком случае, его либо изгонят, либо…              А если всё же всё получится? Если Антиной заработает себе хорошую репутацию…              С этим возникали сложности, конечно. Но об этом нужно подумать потом, это другая тема для размышлений.              Значит, можно предположить, что Антиной заработает себе хорошую репутацию. А потом они вернутся домой и… всё снова рухнет. Даже если отец простит — не простит мать. А если тот любит её хотя бы вполовину так сильно, как говорят, то всё снова возвращалось либо к изгнанию, либо к смерти. И почему-то Телемах больше склонялся ко второму варианту.              Он тяжело вздохнул. И что ему было делать?              — Как думаешь, чем всё закончится? — спросил он, поворачивая голову к Афине.              — Ты снова пытаешься залезть туда, куда не положено, — мягко заметила она. — Или ты пытаешься узнать про что-то конкретное?              — Про кого-то, — поправил Телемах. — Как я не подумаю, для него всё заканчивается довольно… печально. Или я что-то упускаю?              — Не упускаешь. Ты мыслишь вполне здраво и правильно. Ты можешь бегать сколько угодно и пытаться изменить судьбу всего вокруг, но его… Его судьба умереть, ты не можешь изменить этого. По крайней мере, не сейчас.              Эти слова ударили под дых. По сердцу будто полоснул ножом.              И какой смысл был во всём этом? Какой смысл в том, что сейчас происходило между ними, если конец один?              — Пока этого не случилось, всё можно изменить, — убеждённо заявил Телемах, не собираясь рассуждать об этом ещё больше. Никаких смертей в ближайшее время.              Этот взгляд Афины он не смог прочитать, хотя очень пытался.              — Отправляйся спать, тебе нужны силы перед грядущим днём, — наконец сказала она.              И Телемах остался на палубе один. И мысли вопреки собственному запрету возвращались к новой теме для беспокойства.              То есть, всё это зря? Все попытки понять, разобраться, научиться быть рядом — всё это кончится одним? Что его отец убьёт Антиноя, пока сам Телемах просто будет стоять рядом?              Ну и пусть Афина так говорит. Вся эта судьба. Все эти голоса, которые вещают, как должно быть. А если он хотел по-другому? Телемах не хочет, чтобы Антиной стал добрым. Не хочет, чтобы его простили. Он просто хочет, чтобы Антиной жил и желательно, нет, обязательно рядом.              А если Телемах будет рядом с отцом в тот момент, когда тот нападёт на Антиноя? Что тогда он сделает? Остановит? Встанет между ними? Просто начнёт уговаривать так не делать, приводить аргументы? И заодно заслужит ненависть семьи. Или тогда сделает вид, что просто не успел? Будет неплохой компромисс с совестью. Он попытался, хотел что-то сделать, но просто не успел. Но этим можно было обмануть всех вокруг, но не себя. Или он просто закроет глаза и отвернётся, не в силах смотреть на то, как умирает Антиной?              Телемах не мог представить ни одного из этих вариантов.              Не стоило об этом думать сейчас. Слишком рано. Что толку гадать насчёт того, что ещё не случилось и нет полной уверенности в том, что это вообще случится? Нужно решать проблемы по мере их поступления.              В каюте было тихо. Дверь противно скрипнула, заставив Телемаха поморщиться. Он не хотел шуметь. Антиной пошевелился, повернул голову, приподнял руку, позволяя Телемаху залезть под неё.              — Решил ещё немного поспать? — спросил он.              — Да, — соврал Телемах, устраиваясь рядом поудобнее. Нет, просто хотел быть подольше рядом.              Плевать на судьбу и на то, кто что диктует. Телемах разберётся во всём сам. Десять лет никто ни во что не вмешивался, пусть так и остаётся.              И что будет, когда отец вернётся домой? Телемах не сможет предать Антиноя. Сейчас он был уверен в этом, смотря на его умиротворённое лицо. Осторожно коснулся его щеки, бережно провёл по ней.              И что с ними будет? Что будет с Антиноем? Как его спасти? Стоило ли рисковать всем, что у Телемаха было и, возможно, будет ради сомнительного будущего?              Будущего вместе с Антиноем. Это важно. Но стоило ли оно того, всех жертв? На ум приходили моменты, когда Телемах был несчастлив с ним, когда сомневался в себе, когда не понимал, что делать дальше, когда совсем не было сил что-либо делать, а помощи, казалось, ждать неоткуда. А потом вспоминал каждый раз, когда было невероятно хорошо, когда хотелось улыбаться, когда было невероятно спокойно, когда он слушал Антиноя, впитывал каждое его слово. Когда…              Когда было так, как сейчас. Сейчас Антиной прижимал его к себе, и Телемах просто не мог напрячься. Тело было полностью расслабленным.              Рядом с Антиноем было невероятно хорошо.              

***

      

      Спарта встречала их праздником. Писистрат и Антиной довольно быстро повеселели от этого, а вот у Телемаха никак не получалось проникнуться общим настроением. Нервное напряжение съедало его изнутри.              Они остались ждать, когда об их прибытии доложат.              — Ты слишком сильно переживаешь, — заметил Антиной.              — А как я ещё должен себя вести? — возмущённо спросил Телемах, тут же осёкся, выдохнул. Нельзя было срываться на других.              — В чём-то он прав, — заметил Писистрат. — На это ты повлиять никак не можешь, так зачем так бояться сейчас? Ты сделал всё, что от тебя зависело: отправился в путешествие, добрался сюда.              — Сейчас твоя паника будет лишь мешать, — согласно добавил Антиной.              А Телемах уже жалел о том, что вообще когда-то хотел, чтобы эти двое нашли общий язык.              — В любом случае с Менелаем нужно поговорить. Лучше сначала всё сделать, а потом уже волноваться, если так хочется, — продолжил Писистрат.              — А зачем волноваться, когда уже всё сделано? — добавил Антиной.              Телемах долго смотрел сначала на одного, потом на второго.              — Вам везёт, что здесь много свидетелей и я не могу избавиться от вас так просто, — наконец выдохнул он.              — Сколько кровожадности, — ответил Антиной с нежной улыбкой.              От продолжения этого ужасного разговора Телемаха спасло приглашение войти.              Всё вокруг сверкало золотом, серебром и медью, приковывало к себе взгляд. В голове поселилась нехорошая мысль о том, сколько бы смог принести отец, если бы вернулся. Насколько бы они обогатились, а не обеднели, если бы всё сложилось.              Это была не зависть — тоска о потерянной возможности. И сейчас величайшей драгоценностью было бы, если бы отец нашёлся живым, если бы они не опоздали.              Пир, на который они попали был роскошный. Они тихо заняли места, на которые их проводили. Взгляд Телемаха то и дело возвращался к Менелаю. Нужно было ждать, пока тот к нему обратиться и лишь потом говорить. Это требовало слишком много выдержки.              Но Телемах за последние годы научился невероятному терпению.              Всегда можно было отвлечься и поговорить о чём-то другом, пока на них не обращают внимание.              — Как здесь всё сверкает, — прошептал он так, чтобы слышали только Антиной и Писистрат. — Почти уверен, что у Зевса где-нибудь есть такой же зал. Как всё это изумительно.              Громкость своего голоса Телемах не рассчитал. А может, недооценил остроту слуха Менелая. В любом случае, тот всё это услышал.              — Не стоит и пытаться соревноваться с ним в богатстве, — заметил он. В его голосе не было ни капли злости или обиды, скорее искреннее желание побеседовать на эту тему. Кажется, сегодня его хорошее настроение не могло испортить вообще ничего.              Первая волна смущения от того, что Менелай услышал слова, не предназначавшиеся для его ушей, прошла. Телемах заметил насмешливую улыбку Антиноя. Хотелось закатить глаза в ответ, но сейчас на нём было сосредоточено слишком много внимания, поэтому пришлось сохранять лицо.              А Менелай пустился в долгий рассказ о том, как путешествовал, как приобрёл все эти богатства. О войне в Трое. И Телемах мгновенно позабыл обо всём, что его волновало, об Антиное, начал жадно вслушиваться в каждое слово, надеясь, что там будет вся необходимая информация.              А Менелай говорил про павших воинов, про скорбь по ним.              — Впрочем, — заметил он, — думаю, вы и сами всё это слышали от своих отцов.              У Телемаха внутри что-то дрогнуло. Он поджал губы. Это оказался слишком болезненный удар. Тот, который он никак не ожидал получить. Он слышал, он всё знал, это знали все, но слова про отца…              — Ну да, — еле слышно и саркастично раздалось со стороны Антиноя. И это точно предназначалось для одних конкретных ушей.              Он поспешно отвернул голову. Единственное, что Телемах успел увидеть, это губы, сжатые в тонкую линию. И уж точно не от сдерживаемой скорби.              Да, в каком-то смысле это было даже забавным. Довольно ироничным, учитывая причину, по которой приплыл сюда Телемах. И, честно говоря, он даже не злился. Не вечно же ему грустить и пускать слёзы. Если ему не становится лучше от этого, то почему бы не поиронизировать немного над ситуацией?              — Твой отец вообще в этой войне не участвовал, — почти не шевеля губами и прикрыв рот рукой, шепнул Телемах и отвернулся.              Менелай тем временем продолжил:              — Я потерял многое. Дом, каким он был, уже не вернуть. Наполненный привычной жизнью, голосами. Я бы согласился жить даже с третьей частью того, что имел, если бы только остались живы те, кто пал там, под стенами Трои… Часто я вспоминаю их, иногда слёзы льются сами собой, когда я их вспоминаю. Но из всех, кого я оплакиваю, один всегда возвращается в память. Один. И когда думаю о нём — забываю про еду, про сон. Всё становится пустым. Ни один не вынес столько, сколько вынес Одиссей. Столько бед, столько дорог, столько боли. А мне осталась скорбь по другу, который был… и которого теперь нет. Скорбь становится бездонной. И я не один в этой скорби. Со мной старик Лаэрт, разумная Пенелопа… и его сын Телемах, который так и не узнал своего отца.              И внезапно все попытки иронизировать над ситуацией стали глупыми. У Телемаха перехватило дыхание, в горле встал ком.              Он тут же потупил взгляд, борясь с желанием расплакаться прямо здесь. Внезапно всё это стало так реально, все рассказы про отца, как будто он действительно существовал не только за пределами его дома. Почему-то именно сейчас, когда затронули и его самого, стало невыносимо. И всё это было так больно.              Менелай говорил о потерях, но Телемах слышал только одно имя — Одиссей. Отец. Призрак. Человек, которого все вспоминали, но которого не было. Разве это справедливо — скорбеть о том, кто ещё жив?              Телемах сжал руку в кулак так, что пальцы побелели. Менелай тосковал по другу. Пенелопа — по мужу. Но он сейчас с новой силой тосковал по отцу. Не по герою, не по царю, а по тому, кто должен был научить его драться, смеяться, жить. Но кто не научил. И уже больше никогда не научит, потому что время упущено.              Елена, вошедшая к ним, избавила от необходимости мучиться всеми этими мыслями. Она села на край мягкого кресла, осматривая всех вокруг. Некоторое время она смотрела на именно на Телемаха молча с тем задумчивым вниманием, в котором тот заметил что-то похожее на изумление, и что-то ещё, неуловимое.              Она смотрела прямо на него. И Телемаху должно было стать неуютно под этим взглядом. Но он не был похож на обычное любопытство, скорее на тяжёлую задумчивость.              — Менелай, — негромко обратилась она к мужу, — ты не узнал, кто эти гости? Я не смею утверждать ничего наверняка, но всё же сердце мне подсказывает, что тот юноша… он как будто вылитый сын Одиссея. Я редко видела такое сходство. И не только внешнее. В нём есть что-то…              Она не закончила, неопределённо махнув рукой, словно остальное было само собой подразумевающееся.              Менелай пригляделся. Телемах почувствовал себя как-то неуютно под этими любопытными взглядами, хотел бы чуть ближе придвинуться к Антиною, но не мог. Менелай же окончательно убедился в том, что видел.              — Ты права, — наконец заключил он.              Его голос звучал приглушенно, будто он боялся спугнуть внезапное откровение.              — Посмотри – эти руки, эти плечи, этот взгляд... Даже складка между бровями, когда он слушает. И когда я говорил о страданиях Одиссея...              Царь замолчал, наверняка вспоминая, как Телемах резко опустил голову и отвёл взгляд, когда речь зашла про Одиссея.              Писистрат решил взять слово, зная, что Телемах не будет против. Его лицо было слишком серьёзным. Телемах не привык видеть его таким.              — Великий Менелай… Да, перед тобой сын Одиссея. Но прошу, не вини его за осторожность – первый визит обязывает к скромности. Мой отец Нестор послал меня как провожатого, но также и как просителя: укажи, как быть юноше, чей дом остался без защиты? Когда отец далеко, а друзья…              Он чуть запнулся, подбирая слова. Короткий взгляд на Антиноя.              — …а те, кто должен быть друзьями, стали гонителями.              Антиной возмущённо хмыкнул. Телемах бы его одёрнул, но было не до этого. Он даже думать не хотел об этих глупых препирательствах. Как дети малые. Сейчас было важнее другое, а не эти двое.              Перед глазами возник кубок с вином. Это Антиной подвинул. Как заботливо с его стороны. Но Телемаху пить не хотелось также, как не хотелось отталкивать это внимание. В качестве компромисса Телемах лишь взял кубок в руки, чтобы было чем их занять, когда станет совсем нерво.              Но Менелай предложил Телемаху пройтись. Разговор был не для стольких ушей, слишком личный. Короткая переглядка с Антиноем. Тот старался выглядеть ободряюще, хотя в его глазах можно было разглядеть недовольство. Аниною никогда не нравилось, если что-то ускользало из-под его контроля. А самому Телемаху не слишком хотелось оставаться без поддержки в его лице.              Шум пира был слишком тихим и отдалённым в этих коридорах. Будто какая-то другая жизнь, которая не была доступна Телемаху.              — Полагаю, ты приехал сюда из-за отца? — спросил Менелай. Его голос даже можно было счесть заботливым.              — Да. Я хотел бы узнать о его судьбе, — подтвердил Телемах.              Менелай молчал, подбирая слова. Шум праздника теперь казался ненастоящим, неправильным. Как хоть кто-нибудь мог веселиться где-то там, когда идут такие важные разговоры, когда в груди всё поднималось волнением и робкой надеждой, когда всё могло оборваться в любую секунду? Это казалось немыслимым.              Когда Менелай начал говорить, сердце у Телемаха на мгновение замерло. Слова лились рекой. И пусть они пока не касались темы Одиссея, Телемах внимательно вслушивался в каждое. Это было почти спасением, что то, что он так стремился узнать, отодвигалось всё дальше и дальше. Он не был готов услышать. Это было почти пыткой. Хотелось покончить раз и навсегда с этим.              Менелай рассказывал, как застрял на острове Фарос у Египта на двадцать дней из-за отсутствия ветра. Это боги гневались за несовершённое жертвоприношение. Рассказывал, как Эйдофея, посоветовала хитрость: спрятаться под тюленьими шкурами, чтобы поймать её отца – всеведущего старца Протея. Менелай рассказывал, как он с остальными схватил Протея, который превращался в льва, змея, воду и дерево, но они всё удержали его.              — Он сказал, что Одиссей жив, — наконец произнёс Менелай.              Жив.              Внезапно у Телемах совсем не осталось сил. И внезапно ему стало совсем легко и хорошо. Он знал, он, конечно, знал, но…              Жив.              Это меняло столько всего. Действительно жив. Это не проделки богов, не обман, не его собственные домыслы и надежды. Всё было совершенно реально. Это подтвердил кто-то ещё.              — Он заточён на острове Калипсо, но боги не отпустят его так просто. Нет ничего, что было бы способно ему помочь пересечь море и вернуться домой, — закончил Менелай.              Сердце Телемаха ухнуло вниз. Надежды разбились слишком быстро и безжалостно.              Нет, не всё так плохо. Отец жив, а значит, ещё можно было что-то сделать. Главное, придумать что. И Телемах обязательно придумает.              — Дыши, мальчик, — послышался голос Менелая.              И только тогда Телемах понял, что задержал дыхание, что замер. Тяжело выдохнул.              — Оставайся у меня на пару дней. Тебе необходимо отдохнуть, — предложил Менелай.              Телемах кивнул. Он позже обсудит, на сколько дней задержится и всё остальное. Сейчас ему стоило прийти в себя и всё обдумать. Одному. В голове и так царил полнейший хаос, чтобы забивать голову ещё чем-то.              Сейчас нужно было придумать, что делать дальше.              Для начала вернуться домой и сообщить матери о том, что узнал. Заодно таким образом можно избавиться от женихов.              От Антиноя в том числе, он тоже один из них.              Телемах тут же поморщился от этой внезапно проскочившей мысли. То, что Антиной был одним из женихов, не значит, что от него нужно было избавляться. Нужно было придумать, как выдворить остальных, оставив Антиноя рядом с собой. Была лишь малая часть проблемы в том, как объяснить это остальным, а вот, как объяснить это матери, было уже серьёзным препятствием. Как объяснить ей это желание оставить рядом с собой человека, который испортил им жизнь? Она не поймёт, не примет, она осудит.              Что тогда делать? Как выкручиваться?              Закралась мысль о том, что можно избавиться и от Антиноя. После всего, что он сделал, после всего, что он сделал с его домом, с матерью, с Телемахом, можно было вычеркнуть его из своей жизни без мук совести. Станет лучше от этого всем. В семье не будет раскола, станет легче дышать, станет легче жить.              Телемах запихнул эту мысль куда подальше. Он не должен был так думать. Он ведь действительно любил и дорожил Антиноем, пусть не так, как все нормальные люди, пусть тот и сделал столько всего ужасного.              Присутствие Антиноя успокаивало. Его прикосновения, голос, слова успокаивали. Гораздо чаще, чем раздражали. В последнее время всё было хорошо, не хотелось ничего из этого терять. Телемаху нравилась улыбка, нравился смех, нравились острые слова и буря в его собственной душе от всего этого. Хотелось, чтобы он и сейчас оказался рядом и одним своим прикосновением убрал все эти переживания из головы.              Елена подошла к нему неожиданно, встала рядом. Они молчали. Телемах не знал, стоит ли ему вообще начинать говорить или дождаться, пока она заговорит первой.              Наверное, ему стоило злиться на эту женщину. Если бы она не ушла, то не началась бы война, его отец остался дома, растил его, был рядом, помогал и поддерживал. Всё было бы хорошо. Но Телемах не мог злиться на неё. Не сейчас, когда размышлял обо всём. Об Антиное.              Она ушла добровольно. Она выбирала между сердцем и родиной, тем что у неё могло быть и было. Телемах не должен был сравнивать, у них были совершенно разные ситуации. И всё же он сравнивал и находил в ней отражения себя самого.              — Как вы могли уйти от мужа? От родины? — наконец спросил он, не в силах выдерживать тяжесть собственных мыслей и рой вопросов.              Возможно, он мог показаться бестактным и был готов за это извиниться. Елена взглянула на него внимательно. Телемаху этот взгляд совсем не понравился. Как будто она уже всё знала, как будто понимала, откуда растут подобные вопросы, как будто тоже встретилась со своим отражением.              — А как ты мог бы остаться, если сердце уже где-то далеко? — вместо ответа спросила она.              О, его сердце не было где-то далеко. Напротив, близко. Слишком близко. Но это не облегчало дело. Возможно, проще было бы, если бы оно действительно было далеко.              — Ты ведь не из любопытства спрашиваешь, Телемах, — заметила Елена. — И не про меня. Что такое? Любишь человека, который не должен быть тем, кого ты выбираешь?              — Что такое любовь для вас? — вместо ответа спросил Телемах, нервничая.              — Любовь… — протянула она. Задумчиво замолчала. — Это не всегда счастье. Иногда это голос, который ведёт через шторм. Это тот, кто принимает тебя, несмотря ни на что. Или почти несмотря, — печально усмехнулась она. — Любовь — это когда ты всё ещё хочешь быть рядом. Даже если он предал тебя. Даже если ты его предала.              Телемах опустил взгляд. Захочет ли Антиной быть рядом, если Телемах не встанет на его сторону? Глупый вопрос. Никто из них бы не захотел быть рядом, если бы предал другой. Возможно, их любовь была не так сильна. Возможно, любви никогда и не было. Просто слишком сильная привязанность.              — Кого же ты так любишь, что задаёшь подобные вопросы? — спросила Елена.              — Человека, который причинил слишком много боли и которого нужно гнать подальше, — расплывчато ответил он.              — Но гнать ты не хочешь.              — Не хочу.              Молчание.              Елена двинулась вдоль коридора. Неспешно. Приглашение следовать за ней, и Телемах послушался. Они так и шли в молчании, пока он не осмелился сказать:              — Я уже и не знаю, как буду жить без этого человека. Я, конечно, могу себе представить это и очень хорошо. Но всё это совсем не то. Какое-то пустое и ненастоящее, тусклое. Я не знаю, как буду жить, если придётся отказаться от него.              Честно говоря, сейчас в мыслях разлука даже на несколько дней казалась невыносимой, а что уж говорить про долгие годы?              — Как жить? Как будто часть тебя замерла во времени. Он всё ещё там, где ты его оставила. Ты двигаешься дальше, живёшь, улыбаешься. Но какая-то часть тебя от всего этого не чувствует ничего, потому что не принадлежит этому новому миру.              Это было слишком похоже на то, как Телемах представлял свою жизнь без Антиноя. Он не обманывал себя, прекрасно понимая, что переживёт его уход. Переживёт, пожалуй, слишком спокойно для любого стороннего наблюдателя. Что у него будет много причин для спокойствия, что будут причины для смеха, у него будет семья, о которой он вечно мечтал. Но…              — Я сама выбрала, кого оставить, — заметила Елена. Кажется, ей нужен был этот разговор не меньше, чем самому Телемаху. Поговорить о случившемся так спокойно и просто, без осуждения, встречаясь с пониманием. — Но иногда любовь к одному совсем не отменяет боли о другом.              И всё же Телемаху это не помогало. Не давало ответов. Не подсказывало, что делать дальше, какой выбор будет правильным. А он бы не отказался от подсказки.              Все вокруг привыкли, что обычно родной человек один. А у Телемаха было несколько. Одни были его плотью и кровью. Другой был душой. И что выбирать тогда?              Телемах мог с лёгкостью представить взгляд Антиноя, когда его предадут. Не удивлённый. И всё же полный боли. Может, они и ожидали от друг друга постоянного ножа в спину, но это совсем бы не уменьшило страданий от этого.              — Я даже хочу встретиться с тем, из-за кого ты ломаешь голову подобными вопросами, — хмыкнула Елена. — Хочется узнать, кто смог запутать сердце сына мудрого Одиссея так сильно.              — Любой может запутаться, если нужно делать подобный выбор, — заметил Телемах.              Он говорил о нём, о ней, рассчитывая на ёё понимание.              — Подобный, это какой? Между долгом и сердцем? Не думаешь, что ответ прост? Не думаешь, что стоит учиться на чужих ошибках?              Елена будто его проверяла, скажет ли он то, что она желала услышать. А он понятия не имел, что это должно было быть. Нужно было отвечать так, как он думал.              Комната, в которую они вошли, была такой же богато украшенной и была больше похожа на покои для дневного отдыха.              — Ответ прост, — согласился Телемах. — Долг. Его всегда нужно выбирать. Тем более в моём положении. Но это не значит, что приводить этот выбор в реальность будет также просто. И совсем не значит, что я этого хочу. Мне невыносима мысль о том, что мне придётся предать, обмануть и бросить свою любовь. Даже боюсь представить, как это может ощущаться, если даже от одной мысли так плохо.              — Как заноза в груди, — ответила Елена. — Вроде бы живёшь, и ничего страшного. А потом что-то случиться, чуть тронешь её, повернёшь не так, и всё сначала. Иногда я просыпалась ночью и думала, а если бы я осталась? Что бы изменилось? Я бы стала счастливее? Может быть, нет, может быть, просто смирилась. Случившееся в каком-то смысле укрепило нас с Менелаем. Но, пожалуй, это не самые лучшие способы, чтобы стать ближе.              Елена взяла со стола бронзовое зеркало и подозвала Телемаха к себе.              — Скажи мне, кого ты видишь? Себя? Того, кем должен быть? Может, даже Одиссея?              Телемах молчал, всматриваясь в отражение, пытаясь понять, что нужно ответить. Пытаясь понять, кого видит он.              — Я десять лет смотрела в такие зеркала в Трое и видела только Елену-предательницу, пока в один день не поняла: нельзя жить, вечно выбирая между той, кем ты была, и той, кого ты подвела. Теми, кого ты подвела, — поправила себя она.              — Но перед этим придётся сделать выбор, как поступить, — заметил Телемах. — Если слишком тянуть, за меня сами решат, кто я.              Боги, судьба, родители. Антиной.              — Или уже решили, — добавила Елена, лишь подогревая страхи и сомнения Телемаха. — Задай себе простой вопрос: когда этот человек смотрит на тебя, кого он видит? Тебя, предателя или того, кого хочет видеть?              Разговор оставил в душе не меньшую бурю, чем была до него.              И кого же в нём видел Антиной? Его никогда не поймёшь, а слова и признания вообще никак не вытащишь. И что тогда? Антиной не смотрел на него, как на предателя. Может, пока ещё не задумывался об этом так глубоко. Нет, это же Антиной, наверняка задумывался даже раньше, чем сам Телемах, и успел обдумать всё по десять раз. Тогда почему так спокоен? Просто хорошо скрывает эмоции? Антиной никогда не был тем, кто просто смирялся с тем, что его ждало. Уже придумал, как из этого выкрутиться? Или был абсолютно уверен, что привязал Телемаха к себе достаточно сильно, чтобы тот вступился за него?              В последнем предположении была доля истины. Всё же Телемах колебался. И колебался слишком сильно, что не мог решить эту проблему так долго.              Сначала вернуться к остальным и рассказать, что узнал. Потом вернуться домой и рассказать матери. А дальше Телемах что-нибудь придумает.              В конце концов, он может просто посоветоваться с Антиноем. Они ведь об этом говорили. О доверии. А доверие не предполагает того, что ты будешь решать чужую судьбу без его ведома.              Телемах направился обратно к пиршеству.              Последнее, чего он ожидал увидеть, это Антиноя, слишком беседующего о чём-то со служанкой. Это был не флирт, до него было слишком далеко, и всё же это чрезмерное дружелюбие.              Где-то глубоко под рёбрами внезапно стало холодно и пусто. Челюсти свело от напряжения, но Телемах даже не заметил этого, пока не стало больно.              Служанка смеялась, что-то шептала, а Антиной… Антиной улыбался. Не привычной насмешливый улыбкой, которой одаривал Телемаха. Это одновременно радовало и злило. Ему одному Антиной улыбался по-особенному. Ему Антиной слишком редко улыбался так просто.              Почему-то это резало слишком сильно.              Казалось, Антиной склонил голову слишком близко. Телемах не слепой, он видел, что всё в порядке, что это не так. Но не мог отделаться от чувства, что всё же эта близость была излишней. Антиной мог бы держаться и подальше.              Их смех звучал как-то особенно, будто они делились общим секретом.              Хотелось ударить себя. Что за мысли? Телемах доверял своим глазам, знал, что именно видел, но не мог остановиться, не мог перестать надумывать.              В конце концов, он же не ребёнок, чтобы закатывать истерики из-за того, что улыбнулись не ему.              Но Антиной так делал. Начинал возмущаться, если Телемах проводил слишком много времени с Писистратом. Но Антиной и не был примером для подражания. Он, скорее, был инструкцией о том, как делать не надо.              Телемаху вдруг дико захотелось подойти ближе, вклиниться в разговор, сесть как можно ближе к Антиною, чтобы отгородить его от всех остальных.              Это Антиной чувствовал, когда Телемах разговаривал с Писистратом? Не только обиду, что смотрят не на него, не только желание обратить внимание на себя, да?              Почему Антиной мог быть с кем угодно, но не с ним? Но он был с ним.              Телемах двинулся к ним. Хватит с него стоять и позволять самому себе придумывать то, чего нет и в помине. Ему просто нужен был Антиной после всего, что он только что узнал.              Писистрат тут же улыбнулся ему, Антиной сразу же отвлёкся от служанки, будто её никогда и не существовало. Телемаху от этого на душе стало легче. Привычное внимание обволакивало слишком хорошо.              Он сел на своё место. И всё же, возможно, чуть ближе к Антиною, чем стоило. И предпочёл сделать вид, что не заметил этого насмешливого выражения лица, будто тот всё понял.              — Принеси маслины, — бросил Антиной служанке. — Кто-то обещал пересмотреть своё мнение насчёт них.              Телемах закатил глаза. И всё же позволил себе слабую улыбку.              — Правда? Совсем не помню такого. И с чего вдруг я мог это сказать? — заметил он и тут же перевёл тему: — О чём вы говорили?              — О том, как живётся в Спарте.              — Правда? — Телемах старался этого избежать, и всё же какие-то ядовитые нотки проскочили.              — Да. И кажется, вполне неплохо, — расслабленно заметил Антиной.              — А что? Подыскиваешь себе новое местечко для жилья? — поддразнил его Телемах.              — А ты меня уже выгоняешь, волчонок?              Нужно было отшутиться, но этот вопрос выбил из колеи. Всё, что он недавно обсуждал с Еленой, всё, чем он в последнее время мучился, внезапно упёрлось в шутливый вопрос. И стало совсем не весело.              — Нам нужно будет поговорить, — сказал он.              Удивлённое и растерянное лицо Антиноя было почти смешным. Он наверняка хотел забраться в голову Телемаха прямо сейчас, узнать, что тот задумал, с чего вдруг такие слова, почему его мысли снова вышли из-под контроля.              — О чём? — нахмурился Антиной.              — О том, что будет дальше. Но не здесь. После пира уже, — покачал головой Телемах. Сейчас лучше было обсудить более важные дела. — Мы с Менелаем поговорили. Мой отец жив, но в заточении на острове Калипсо. Пока я не знаю, что с этим делать. Нужно вернуться домой хотя бы с этими новостями.              — Какое облегчение, — выдохнул Писистрат. — Главное, что он жив, всё остальное можно исправить.              Антиной молчал. Может, он и был рад за Телемаха, но точно не за Одиссея. И это молчание — лучшее, что он мог сделать. Любая другая реакция была бы не в его пользу.              — Да. Но я уже не могу обо всём этом думать. Завтра всё обсудим. Менелай предложил мне остаться на несколько дней.              В зал вернулась Елена. И только сейчас Телемах со стыдом понял, что так и не поблагодарил её за разговор. Он поднялся, решая исправить это сейчас.              — Я скоро вернусь, — сказал он.              Короткий разговор. Телемаха не было совсем недолго, но за это время между Антиноем и Писистратом успело что-то произойти. Они смотрели друг на друга, как на злейших врагов.              — …мне и без твоих советов с Телемахом хватает хлопот, — долетели до него слова Антиноя.              — По-моему, это ему с тобой хватает хлопот! — резко заметил Писистрат. — У него от тебя только проблемы.              Антиной сощурился.              — Не лезь не в своё дело! — прошипел он. — Тебе вообще никогда не понять, что нас связывает.              — А что вас связывает? — презрительно спросил Писистрат. — Твоё непомерное эго и жажда контроля и его жажда обрести семью? Не делай такое удивлённое лицо, Антиной, мне прекрасно известно, почему он за тебя так хватается. Но ты не в праве пользоваться его добротой и преданностью в своих интересах!              Телемах поджал губы. Вот так это всё выглядело в глазах остальных? Будто им пользовались. Может, в каком-то смысле это и было так, но он использовал Антиноя не меньше. Может, это их не до конца устраивало, но по-другому они не умели.              Писистрат помолчал и холодно добавил:              — Что ты постоянно и делаешь.              — Да что ты об этом знаешь? — прошипел Антиной, теряя самообладание. — У тебя вообще никогда ни с кем отношений не было. Не смей рассуждать о том, чего не знаешь.              — Мне и не нужны мои отношения, чтобы понять, что в ваших отношениях что-то не так, — огрызнулся Писистрат. — И, в отличие от тебя, я прекрасно знаю цену человеку, которого я люблю.              — Да ты…              — Я смотрю, вы успели на личности перейти, — утомлённо заметил Телемах, подбираясь ближе.              Антиной метнул в его испепеляющий взгляд, явно недовольный тем, что его прервали, что Телемах снова вмешивался в то, во что не должен был.              — Что? Собираешься и со мной собачиться? — тут же ощетинился Телемах, почувствовав угрозу.              — Видишь, он всегда наготове рядом с тобой, — вклинился Писистрат. — Он всегда ждёт нападения и не чувствует себя в безопасности рядом с тобой.              — Писистрат! — тут же одёрнул его Телемах.              — Что? Я неправ?              — Не рассказывай за меня, что я чувствую.              — Я неправ?              Антиной, видимо, решив, что ситуация изменилась в его пользу, взял слово:              — Тебе же сказали заткнуться. Ему не нужно твоё несомненно ценное мнение.              — Довольно, — процедил Телемах. — Слышать всего этого не хочу, — он сделал шаг в сторону и почти что в приказном тоне позвал: — Антиной.              В груди клокотал гнев.              Служанка проводила их к покоям, но вместо того, чтобы так просто отпустить Антиноя, Телемах открыл дверь в свою комнату и кивнул, приказывая зайти внутрь. А Антиной будто пытался показать, что делал одолжение, послушался.              Антиной будто назло источал ледяное спокойствие. Он стоял около стены, скрестил руки на груди и делал вид, что вообще не заинтересован в происходящем.              Он любил так делать, когда всё выходило из-под контроля. Любил выглядеть спокойным, уравновешенным в противовес Телемаху, чтобы дискредитировать его, чтобы выглядеть ответственнее, авторитетнее. А Телемаха это бесило только больше. Ему хотелось взять и что-нибудь разбить, швырнуть в Антиноя или неподалёку.              — Что это было? — прошипел Телемах.              — Мне нужно было молчать? — спросил Антиной. О, как же Телемах ненавидел это спокойствие. — Ты же знаешь, волчонок, я не из тех, кто отмалчивается, когда на меня нападают.              — Это — не отмалчиваться! И на тебя никто не нападал! Тебе просто удобнее так оправдываться!              Начать ругаться из-за подобной причины. А потом втягивать в эту ссору и самого Телемаха!              — Ты разочаровал меня, — тяжело произнёс он, пытаясь взять бушующие эмоции под контроль.              — Разочаровал тебя?! — в миг Антиной потерял своё напускное спокойствие, его голос эхом отразился от стен, заставил вздрогнуть. — Да ты никогда на меня и не надеялся! И ничего не ждал от меня! От тебя никакого доверия не дождёшься! Думаешь, я не знаю, чем ради ты меня вообще сюда потащил?! Держать меня поближе, чтобы контролировать, чтобы лишить власти, чтобы я “никому не смог навредить”! Я неправ? В этом твоя проблема: что бы я ни сделал, ты видишь во мне исключительно угрозу!              — Да, ведь после всего, что ты сделал, так просто тебе начать доверять! — огрызнулся Телемах.              Как вообще можно было говорить что-то подобное, как можно было упрекать Телемаха в этом? Но конечно, всё было как всегда. Это Антиной единственный правый, а все остальные слова были направлены исключительно против него. У их отношений было два состояния: Телемах либо на стороне Антиноя, либо воюет против него.              — Тогда к чему вообще были эти слова о доверии? Поиздеваться надо мной?              — Нет, Антиной, это ты любитель поиздеваться! Я таким не занимаюсь! Не я годами доказываю, что мне доверять нельзя, а потом обвиняю в том, что кто-то пришёл к таким же выводам!              Телемах пытался. Он, честно, пытался доверять. Иногда у него получилось, в последние дни всё больше и больше. Телемах прикладывал все усилия, потому что он хотел доверять, хотел, чтобы у них всё было хорошо. Это просто глупо ожидать, что после всех лет получится построить хоть что-то приличное между ними за какие-то несколько недель! Глупо и невероятно самонадеянно! Но Телемах старался после всего, что сделал с ним Антиной.              — О, значит, теперь я во всём виноват?!              — Да! — без колебаний отозвался Телемах. Он схватил первое, что попалось под руку и швырнул в Антиноя. К сожалению, это была всего лишь подушка. — Не играй оскорблённую невинность, тебе это ни к лицу.              — Да, зато тебе она в самый раз, — ядовито отозвался Антиной. — Наша безобидная жалостливая овечка, постоянная жертва. Слушай, может, если ты постоянно в роли пострадавшего, то проблема в тебе, а не в окружающих? Это ведь так удобно, что бы ты ни сделал, всегда найдётся виноватый.              — Не смей, — голос Телемаха упал до угрожающе спокойного тона.              — Или что? Снова обвинишь меня в чём-то? Давай! Мне не привыкать! — Антиной резко развёл руки в стороны, мол, прошу.              — Это просто смешно, — покачал головой Телемах, переставая понимать, куда вообще всё это катится.              — Ты просто используешь меня, как оправдание, — холодно заключил Антиной. — Я для тебя просто козёл отпущения. Вся твоя любовь — просто способ держать меня поближе, чтобы было удобнее обвинять.              — Не перекидывай на меня свои излюбленные методы, — прошипел Телемах.              — Потому что иначе тебе придётся признать, что ты такой же.              Телемах опустился на кровать, обхватывая голову руками. Было ощущение, будто Антиной понятия не имел, как выиграть в этом споре, поэтому постоянно говорил провокационные аргументы, на которые нельзя было нормально ответить, ведь отсутствие ответа засчитывалось за победу.              Все слова злили, возмущали. Потому что Антиной был неправ! Он просто не мог быть прав! Не после всего, через что они прошли! Не после всех их разговоров!              — Я сейчас с ума сойду, — выдохнул Телемах. — Я не знаю, как с тобой спорить. Что бы я ни сказал, ты всегда находишь что-то абсолютно абсурдное, на что я ничего не могу сказать! Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Просто отказаться правым в этом споре? Хорошая цель. Не услышать меня, а победить. Ты ли просил меня не видеть в тебе врага? А сам что?              — А ты у нас потрясающий слушатель, как я посмотрю! А главное, понимающий!              — Вот об этом я и говорю! — снова взорвался Телемах. Он подскочил на ноги, резко преодолел расстояние между ними. — Я говорю тебе о том, что ты не хочешь со мной разговаривать! И ты подтверждаешь это, параллельно делая меня злодеем! Я пытался тебе доверять! Я давал тебе уйму шансов!              — Хоть один из них я потратил?! Скажи, где я хоть раз ошибся?! Да нигде! Но одна ссора с твоим прекрасным царевичем Пилоса, как ты готов отобрать у меня всё!              — Ладно! Хорошо! — улыбнулся Телемах. Но она была больше похожа на нервную и невменяемую, чем на весёлую. Он вскинул руки вверх. — Давай по твоим правилам. Назови мне хотя бы один раз, когда когда ты выбирал меня, а не свою гордыню? Один раз, когда ты поставил наши отношения выше своей злости, алчности, желания обладать, хоть раз проявил человечность?              — Ты серьёзно? — презрительно спросил Антиной. — Прости меня, волчонок, — язвительным тоном начал он. — Прости, что не встал на колени и не начал умолять о любви и прощении перед всеми. Прости, что не святой. Прости, что не умею так красиво страдать и обвинять.              — Ответь мне, Антиной! Ответь на мой вопрос хотя бы один раз! Прямо и без увиливаний!              Голос Телемаха отражался слишком громким эхом.              — Да хотя бы это путешествие! Или этого недостаточно?! Я оставил ради тебя место, в котором у меня было всё! Но тебе и этого мало!              Телемах замер. Нет, это было не так. Это всё было не так. Ему не было мало, он просто не чувствовал отдачи, не чувствовал полной искренности и бескорыстности. Потому что у Антиноя наверняка тоже были свои скрытые мотивы, не только Телемах был виноват.              — А теперь скажи мне ты кое-что, — процедил Антиной. — Когда ты выбирал меня, а не свою ответственность, не свою роль? И когда придёт время, ты выберешь меня, а не своего папочку? Хочешь счёты — получай.              — Я хотел об этом говорить, Антиной, хотел! С тобой! Потому что надеялся, что вместе мы сможем что-то решить. Потому что думал, что, может быть, у тебя есть какой-то план. Да что угодно. Я хотел поговорить с тобой. Но спасибо, что показал, что это бесполезно. Что ты любишь наказывать за любое отхождение от того, что ты считаешь правильным.              — Я тебя умоляю, ничего ты не собирался обсуждать. Ты только и ждал возможности предать меня!              Повисла звенящая тишина. Почти что оглушительная в их положении. Казалось, от стен всё ещё отражались отголоски их криков.              Вот оно как было? Вот и ответ. Вот, кем он был в глазах Антиноя.              — Скажи мне, — позвал тот.              — Сказать что?              — Скажи мне, что ты думаешь. Скажи, что собираешься предать меня.              Голос Антиноя можно было даже счесть надломленным, уставшим, желающим, чтобы опровергли эти слова. Телемаху было почти жаль, ему почти хотелось утешить. Почти.              — Я не собирался тебя предавать. Хотя, признаться, мысль очень приятная, — ядовито заметил Телемах. — Очень жаль, что я люблю тебя и не могу пойти на подобный поступок.              Молчание.              Как же Телемах вымотался. Хотелось просто выставить Антиноя за дверь. Было больно и обидно от всех его слов, которые он сказал. Просто удивительно, как за один разговор он умудрился причинить почти столько же боли, как за почти десять лет жизни в его доме.              — Ты меня слышал? — позвал Телемах. — Я сказал, что люблю тебя. Всё ещё люблю. Тебя.              Возможно, это была попытка вызвать у Антиноя хоть какой-то укол совести, хоть сколько-нибудь раскаяния, желания извиниться хоть за что-нибудь.              — Это не любовь. Это посмешище. Это пытка, — внезапно сказал Антиной после продолжительного молчания.              Теперь тишина по-настоящему оглушающей. На Телемаха будто вылили ушат ледяной воды. Потом он глубоко вдохнул.              — О, ну конечно, — улыбку на его лице теперь можно было трактовать, как “какая же ты всё-таки мразь, Антиной”. — Всё, что от меня исходит — пытка. А ты у нас, видимо, весь такой невинный мученик, истерзанный моей… любовью? Что ж. Тогда извини, что смею чувствовать. Обещаю, в следующий раз выберу кого-нибудь, кто хотя бы умеет благодарить. Да хоть моего благородного царевича Пилоса.              — Ты меня совсем не слушаешь.              — А ты даже не пытаешься услышать меня.              Всё это походило больше на попытки стучаться в заколоченную дверь.              — Конечно, беги к своему царевичу. Он ведь такой… благородный, такой правильный. Он наверняка будет целовать тебе руки, благодарить за честь. Если ты так хочешь большой и чистой любви, то иди к нему. Я тебе ничего подобного не обещал.              — Ты мог бы быть хоть немного добрее ко мне! А не вести себя как…              Он не успел договорить.              Звонкий хлёсткий удар. Голова Телемаха метнулась в сторону, щека горела. Антиной смотрел на него холодно, тряхнул рукой.              Антиной залепил ему пощёчину.              Постепенно замешательство стало сменяться возмущением, а потом абсолютной злобой. Антиной залепил ему пощёчину! Пока они обсуждали это! После всего, что случилось! Телемаха начинало потряхивать.              Он резко замахнулся, желая ударить Антиноя в ответ. Вот только тот легко перехватил его руку, вывернул запястье, заставляя вскрикнуть. Но так просто сдаваться Телемах не собирался. Резкий выпад, и его кулак ударил Антиноя в живот. Пальцы тут же разжались, теперь у Телемаха была полная свобода действий. Но он ничего не успел сделать ничего, как Антиной уже схватил его за плечи, больно надавил большими пальцами под ключицами. Встряхнул. Это ему не помогло.              Телемах резким движением вырывался, ударил в сгиб локтя, заставляя убрать руку. Тут же дёрнулся в сторону, вырываясь. Антиной схватил его за волосы, дёрнул назад. Телемах резко двинул локтём, попал в бок. Послышалось шипение, а после стальная хватка сомкнулась на локте. Разворот, неудачная попытка вырваться.              На секунду показалось, что рука Антиноя привычно начнёт душить. Потому что так было всегда. Потому что почему бы ему менять это? Потому что она уже метнулась к Телемаху.              Но внезапно схватила не за шею, а за челюсть, крепко сжала, заставляя смотреть в лицо.              — Ты совсем больной? — прошипел Антиной. Его пальцы впивались ещё сильнее.              Свободной рукой Телемах стал пытаться отстранить его от себя, царапать запястье, лишь бы его наконец отпустили. И Антиной внезапно разжал руку.              Телемах со злобным воплем куда-то наугад ударил его ногой. Антиной резко оттолкнул его от себя. Глухой стук, резкая, почти ослепляющая боль в затылке. Телемах сполз по стене на пол. Запрокинул голову, чтобы посмотреть на Антиноя, который стоял, сжимая руки в кулаки. Он выглядел не менее разозлённым. И всё же что-то в его лице было не так, будто где-то под всем этим была огромная концентрация боли.              — Я забыл, насколько ты неуравновешенный, — выплюнул Антиной.              Почему-то эти слова ударили сильнее, чем всё, что было до этого. Внезапно так обидно и больно, так невероятно плохо от этих слов. Как будто ему нельзя было злиться, как будто он действительно был каким-то ненормальным, неправильным.              Не Антиной ли говорил, что ему это нравится? А теперь его что-то не устраивало! Сам знал на что шёл!              Неуравновешенный.              Теперь он уже не мог точно сказать: трясло его от злости или от обиды. Может, от всего сразу. От того, что именно Антиной ему это сказал. Он чувствовал то же самое, когда Телемах назвал его чудовищем?              Снова накрыла волна стыда за прошлые слова. За всё, что случилось этим вечером. Потому что они не должны были ссориться, не после всех их обсуждений и обещаний. За то, что он вспылил, за то, что был не до конца прав. Просто потому, что в каждой из ссоре виноваты были оба, оба были неправы и правы по-своему.              Телемах глубоко вдохнул.              Это было невыносимо. Да не нужен был Телемаху Писистрат. Почему они вообще в него так вцепились?              Нужно это было прекращать. Нельзя было заканчивать день вот так. Нужно было прекратить это хоть как-то.              — Да, именно. Я больной и неуравновешенный. А ещё я так и представлял: ты стоишь на обломках наших отношений и машешь мне вслед. “Беги, Телемах, беги к более удобной версии любви”. Как удобно. Мне плохо — я жалкий. Мне хорошо — я предатель. Я тебя люблю — я причиняю боль. Я ухожу — я трус. Потрясающая игра, — он резко вскинул руку, показывая, что ещё не закончил. Антиной закатил глаза, но перебивать не стал. — Только вот, Антиной… За всеми попытками обвинить меня, ты так и не понял, в чём я нуждаюсь. Не в Писистрате. В тебе.              Шаг ближе.              Не самые лучшие слова, далеко не примирение. Просто попытка найти хоть что-то. Хоть как-то сгладить углы.              Антиной сделал шаг назад.              — Меня тошнит от тебя и твоих прикосновений, — выплюнул он, возвращая Телемаху сказанные когда-то слишком давно слова.              Телемах застыл. Он смотрел на Антиноя, пытался разглядеть его выражение лица, но почему-то не мог. Взгляд постоянно соскальзывал, уходил куда-то вверх, вниз, вбок, всё перед глазами размывалось. Телемах просто не мог понять по выражению лица, что именно тот чувствовал в этот момент.              Но прекрасно слышал этот тон.              Антиной больше не любил его. Ещё один взгляд, попытка разглядеть хоть что-то. И Телемах прекрасно увидел это в глазах Антиноя. Он был холоден как лёд.              Он больше не любил Телемаха. Это было слишком заметно. Сердце грохотало так сильно, что казалось, вот-вот перекроет доступ к воздуху.              Телемах в ступоре стоял не слишком долго. А потом его лицо моментально заледенело.              — В таком случае, дверь там. Проваливай, — холодно сказал он. — И не смотри на меня такими глазами. Если ты думал, что я буду рыдать и унижаться, пытаясь остановить тебя, то с головой у тебя совсем плохо. Проваливай, Антиной. Я видеть тебя не желаю.              Они стояли друг напротив друга недолго.              А затем Антиной развернулся и ушёл.              Телемах стоял неподвижно даже после того, как шаги затихли. Воздух был тяжёлым, оседал где-то внутри. Будто тоже насквозь был пронизан горечью.              Телемах медленно опустился на кровать. Руки лежали на коленях. Взгляд был направлен в пустоту.              Внутри всё как будто онемело. Ни боли, ни злости. Просто всё выжженное и пустое.              А затем начало происходить понимание случившегося. Медленно. По кусочкам.              Захотелось что-нибудь разбить.              — Тошнит от меня? — засмеялся Телемах. Вот только он был натужный, болезненный. — Правда? Так зачем ты вообще оставался? Великомученик, — фыркнул он.              Антиной ушёл. Сам ушёл. Телемах дал ему выбор. И тот выбрал уйти.              Наверняка тот бы начал спорить и доказывать свою невинность. Он ведь такой хороший, он просто сделал так, как попросили.              Телемах не перегнул, выгнав его. Он просто проявил самоуважение.              “Меня тошнит от тебя и твоих прикосновений”.              Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Оно уже вырвалось и уходило прочь, гуляло по коридорам этого дворца.