Там, где страх его лежит

      Антиной снова стрелял. Дворец снова казался ему слишком тесным и давил со всех сторон. Было сложно развернуться, тело уставало от этого, требовало хоть как-то двигаться, делать хоть что-то.              Двадцать три дня. Этого слишком мало, чтобы у них с Телемахом всё наладилось. Антиной хотел, чтобы прошедшего времени наконец стало достаточно.       — Ты недоволен ситуацией или самим собой? — раздался вопрос за его спиной.              Совсем не голос Одиссея. И вообще голос совершенно незнакомый. Антиной обернулся, взгляд тут же наткнулся на женщину в доспехах. Она была слишком высокая, слишком надменная, слишком ненастоящая. Она будто бы просто не могла находиться здесь. В её присутствии хотелось стать как можно меньше, как будто она подавляла всех вокруг, как будто сила, что от неё исходила, придавливала к земле.              На осознание ситуации потребовалось не слишком много времени, учитывая рассказ Телемаха. И всё равно было странно это понимать, смотреть на неё. Странно видеть перед собой богиню. Было неожиданно, что она всё же решила снизойти до него.              — Чем обязан такой честью? — спросил Антиной. На этот раз тихий интерес, никакой злобы в голосе, никакого желания показать характер.              Афина не сделала ему ничего плохого, чтобы сейчас злиться на неё и пытаться дерзить. В целом, дерзить богине — далеко не самая лучшая идея. Он мог дразнить Телемаха сколько угодно, мог спорить с Одиссеем, но с ней… что он мог?              — Ты должен был быть мёртв, — заметила она вместо ответа на вопрос.              Хорошее начало разговора. Как будто мало врагов среди смертных. Теперь и бессмертные. В целом, это было даже лестно.              — Но я здесь, — отозвался Антиной. — Разочаровывает?              — Ты думаешь, что прячешься за острыми словами и ухмылками, но я вижу тебя: мальчика, который боится остаться один, который жаждет признания, но не верит, что его можно любить.              Видимо, разочаровывало это очень сильно, раз она говорила подобные вещи, пыталась ударить больнее. А Антиной не привык заниматься самообманом и пытаться отрицать сказанное. Возможно, богиня немного преувеличила; возможно, всё было не совсем так, но это общая суть размышлений, которые мучили его совсем недавно.              — Возможно, — сказал он. — Это проверка? Насколько я опасен для Телемаха и всех вокруг?              — Не слишком, — отозвалась она. — Иначе я бы убрала тебя из его жизни. Я вижу в тебе ум, силу, но и опасаюсь хаоса, который ты несёшь. И опасаюсь того, что ты можешь изменить своё решение.              — Какое из?              — Быть тем человеком, которым ты выбрал быть сейчас. Потому что нынешнее положение тебя не устраивает. И нынешний ты себя тоже не устраиваешь.              Она звучала слишком спокойно и покровительственно, а Антиной совсем не любил, когда с ним разговаривали будто с малым ребёнком. Но нужно было терпеть, внимательно слушать и попытаться извлечь из этого хоть что-то полезное для себя. Тем более, что она не была настроена к нему враждебно. Он, признаться, уже отвык от такого. Всё равно стоял и ждал подвоха, момента, когда наконец прилетит новое обвинение — каждое из них он знал наизусть и уже устал спорить.              — Нынешний я вполне себя устраиваю, — всё же заметил Антиной, повернул голову в сторону мишеней. Сегодня все в цель, всё идеально, вот только на душе всё равно гадкое чувство.              — Неужели? — хмыкнула Афина.              Ещё секунда, и на её месте стоял сам Антиной, но моложе, застенчивее, в глазах ярко горело самое настоящее презрение. Хотелось усмехнуться от того, как нелепо на самом деле выглядел этот мальчик, и всё же в груди отозвалось что-то почти тёплое. А следом укол зависти, потому что у этого мальчика было всё.              — Смешно на тебя смотреть. Усталость, сомнения в глазах. А ведь когда-то я знал, что этот остров будет моим. Я смеялся, когда Телемах дрожал при каждом моём слове, — какое глупое бахвальство. Один в один, как он сам когда-то говорил. Это должно было раздражать, но вызывало любопытство и немного веселья. — Я думал, ты будешь выше, а ты стал скучным. Где твои слова, от которых Телемах задыхался? Где твоя дерзость, за которую нас любили и ненавидели?              Антиной бы солгал, если бы сказал, что его это всё не манило, что он временами не скучал по тому, что у него было. Ему бы хотелось обладать всем тем, чем обладал этот мальчик, а ещё лучше — вернуться в то время, когда всё было гораздо проще. Когда у него было столько власти, а Одиссея не было и в помине. И всё же он смотрел на себя прошлого, полного столькими слишком амбициозными мечтами, и не испытывал ничего, кроме тупой боли сожаления.              — Ты ещё не знаешь истинной ценности многих вещей, — наконец заметил Антиной. — И не обучен терпению.              Уязвлённое выражение лица напротив можно было счесть даже детским. Сейчас, смотря на это, он даже понимал, почему Пенелопа постоянно отвергала его: настолько самоуверенного и заносчивого мальчишку полюбить было просто невозможно.              Антиной снова повернулся к мишени, натянул тетиву, прицелился. Вдох, выдох. В цель.              — Неплохо, — завистливо отозвалась иллюзия.              — Я же говорю: у тебя не хватает терпения.              — А ты терпеть умеешь лучше остальных, — раздалось колкое в ответ. — Столько лет терпел такое отношение Пенелопы, теперь терпишь от всей её семьи. Ради чего ты терпишь? Ради Телемаха? Это не терпение, это унижение.              — Ты путаешь солёное с холодным, — отозвался Антиной. — Это две разные вещи, но ты, в силу своего возраста, ошибочно принимаешь их за одну.              — Вот только из нас двоих я держал женихов в кулаке. Меня боялись и желали. Это я смеялся над Телемахом, и он всё равно возвращался. Признай, что скучаешь. Скучаешь по власти, по свободе, по тому, чтобы не оглядываться.              Было даже смешно от того, как заносчиво это звучало.              — Скучаю, конечно. Но ты снова пытаешься подменять понятия. Скучать по власти и свободе не значит скучать по издевательствам над Телемахом.              — Ты стал мягким. Ты потерял зубы, — не сдавалась иллюзия. — Раньше ты мог бы предать его, заставить упасть на колени. А теперь? Ты радуешься, если он просто кладёт голову тебе на плечо. Как низко.              Соглашаться не хотелось просто из глупого упрямства, но он не мог. Потому что действительно стал слабее, сидел тихо, чтобы Одиссей не решил, что он — угроза. Или изначально его усыпила именно привычка к этим тёплым, спокойным моментам? Сколько всего Антиной делал лишь потому, что Телемах просил.              Телемах на коленях был бы для него победой. Убегающий, вытирающий кровь, с цветущими на следующий день синяками. Но Телемах рядом — это то, чего он хотел теперь. Победа и поражение перестали что-то значить.              — Это называется изменить приоритеты, — наконец вздохнул Антиной. — А я больше не собираюсь пытаться спорить с самим собой. Причём в том возрасте, в котором мне было невозможно ничего доказать. Если хотите спросить что-то, то лучше спрашивайте прямо.              И вот напротив него снова Афина, она смотрела на него слишком спокойно: не презрение, не холод, а любопытство. И оно было совсем не похоже на то, какое иногда разгоралось в глазах Телемаха.              Но она молчала. Может, обдумывала; может, продолжала оценивать, но не спешила делиться никакими своими выводами.              — Каков вердикт? — спросил Антиной, потому что это было слишком очевидным испытанием.              — Вердикт? Ты думаешь, я судья? Успокойся, Антиной. Ты сам себе и приговор, и оправдание. Моё слово здесь не нужно, — покачала головой Афина, заставив нахмуриться. Тогда для чего вообще было это всё? — Ты не тот юноша, которого я видела в твоём лице. Но и мужчина, которым хочешь быть, ещё не родился.              И Антиной остался один, в душе царило смятение. У всего этого разговора должна же была быть какая-то цель, а в итоге Афина не похвалила его, но и не осудила. Просто оставила его слова, его действия и решения на его совести?              Что это было и для чего? Только для того, чтобы понять, что Антиной из себя представлял? И можно было ли считать её деланное безразличие молчаливым признанием?              

***

             Когда служанка передела Антиною новость о том, что Одиссей хочет выехать вместе с ним на охоту, первой мыслью было то, что в роли дичи будет выступать сам Антиной. Подкрепляла эту теорию просьба ничего не говорить Телемаху. Второй мыслью, что, возможно, Одиссей всё-таки решил поговорить с ним, поддавшись на уговоры сына. В любом случае, ни один из этих вариантов не был горячо желанным.              Но до этой охоты оставалось время. Нужно было прикинуть варианты разговора — Телемах и всё, что с ним связано, очевидно, — и то, как можно было ответить. Одиссей был опаснее, его так просто в угол в словесной битве не загонишь. Самому бы не оказаться в углу.              Будет спрашивать о мотивах. Трон больше не был им. Очевидно, уже больше никогда не светил, пришлось поубавить амбиции. Но это совершенно не значило, что он держался за Телемаха только из выгоды.              Пальцы нервно покручивали кольцо. Просто поразительно, он носил именно кольцо, которое подарил Телемах, почти никогда не снимал. Вся ситуация была поразительной.              Что бы сказал Евримах окажись он здесь?              Он бы сначала рухнул на кровать, а после стал с интересом рассматривать всё вокруг. Потом наверняка бы нашёл что-то, что по его мнению выглядело безвкусно — а он всегда находил, — а после сказал бы что-то вроде:              — Я смотрю, ты тут хорошо устроился.              — Стоило поменьше спать с той служанкой, может и тебе бы что-то перепало, — язвительно ответил бы Антиной.              Евримах бы фыркнул, пустился в долгие и лживые рассказы про великую любовь. Почему-то он находил что-то забавное в этом представлении.              Пальцы снова коснулись кольца, прошлись по гравировке.              — Ты снова о своём дорогом царевиче думаешь, — упрекнул бы Евримах. — Ну конечно, он же подарил тебе кольцо. Как мило. От следующего его подарка меня стошнит.              — А тебе никто и не предлагает его подарки.              — Ты не представляешь, как я счастлив от этого, — фыркнул Евримах, переворачиваясь на живот.              — Он предложил сделать меня своим фаворитом, — пожаловался Антиной.              — А ты закатил истерику.              — Что ты несёшь?              — Закатил, ещё как. Как маленький ребёнок. Испугался, что ты, весь такой гордый и свободолюбивый, вдруг окажешься под контролем. И вместо того, чтобы сказать нормально, начал кидаться обвинениями. Фаворит, — Евримах хмыкнул, подпёр щёку рукой. — А что? Неплохо. Я бы тебя сделал своим фаворитом.              — Ты явно перепил, — заключил Антиной, смотря на друга так, будто сомневался в его здравомыслии.              — А что? Ты бы замолкал, когда я прошу… — Евримах мечтательно улыбнулся. — Какое блаженство. Ты же если начнёшь говорить, ты не останавливаешься. Остаётся сидеть и поддакивать. И ждать, пока ты замолчишь. А так, я бы наконец отыгрался.              — Ну спасибо, что ты так переживаешь из-за проблем друга.              — Какие проблемы? Живёшь в спальне царевича, он тебя выгораживает, постоянно прислушивается к твоему мнению, сам Одиссей приглашает тебя на охоту… Ладно, учитывая ваши отношения, это немного тревожно. Мне завидно, между прочим. Где твоё сочувствие?              — Там же, где твоя внимательность, когда я тебе что-то рассказываю. А я, кстати, тебе всегда говорил, что я раньше тебя добьюсь успеха и проникну в эту семью. Я не имел в виду вот это, — Антиной махнул рукой с кольцом. — Но в целом, я был прав. Разве нет?              Евримах показательно зевнул, а после кинул в Антиноя уязвлённый взгляд.              — Помню, как мы с тобой подружились, — внезапно сказал Антиной. — Я уже тогда думал, что надо с тобой как-то объединиться, но не был уверен. А вдруг ты на самом деле окажешься таким же идиотом, как остальные? — на эти слова Евримах фыркнул и пробормотал что-то вроде “А в итоге идиотом оказался ты”. — И мы с тобой долго сидели, говорили на какие-то скучные темы, пока один из тех не рассмеялся. У него был такой громкий противный смех. Мы оба тогда посмотрели на него, а я успел заметить, как ты с отвращением поморщился. И понял, что всё в порядке.              — Я не помню, что ты сказал, но ты звучал как-то неуверенно, — Евримах прыснул. — А я ответил, что смех такой, что у меня из ушей кровь пойдёт сейчас. И с этого момента началась наша друж…              С коридора донёсся грохот. Наверное, служанка что-то уронила. Взгляд метнулся к двери, а после Антиной снова повернул голову к Евримаху. К пустой кровати. Евримаха там никогда и не было. Он был мёртв. Он больше не улыбнётся, не упрекнёт.              А Антиной даже не заметил, как быстро перешёл от “что бы было” до придуманного разговора с самим собой, которым слишком увлёкся, забывая, что он не настоящий.              Антиной хмыкнул, отвёл взгляд.              — Ну ты и сволочь, — выдохнул он. — даже мёртвый не даёшь мне покоя.              Прикрыл лицо рукой. Это было так глупо и абсурдно. Хотелось рассмеяться, даже уголок рта дёрнулся, но не выходило.              Пальцы дрожали. Евримах бы высмеял такую слабость. Сам Антиной бы высмеял. Но сейчас совсем не получалось упрекнуть себя.              — Ты хоть возвращайся иногда, — проговорил он в пустоту. — Когда будет совсем плохо.              Ответом ему послужила тишина.              

***

      

      Случившееся утром совсем не добавляло желания идти Одиссею навстречу. Впрочем, было ещё неясно, действительно ли это была совместная охота, может, действительно позвал, чтобы убить тихо и без свидетелей. В таком случае, ему придётся постараться, потому что Антиной тоже будет вооружён.              Они встретились в условленном месте. Антиной заставил себя улыбнуться и поприветствовать Одиссея, мол, взгляните, на какого хорошего человека вы собрались сейчас нападать и пытаться запугать.              — Надеюсь, сегодня мне не придётся помогать тебе попасть в цель, — сказал Одиссей, самодовольно улыбнувшись.              Было бы неплохо выстрелить в него с близкого расстояния и прокрутить стрелу несколько раз.              — Нет, — ледяным тоном отозвался Антиной, мгновенно потеряв маску дружелюбия.              Он бросил на Одиссея тот злобный взгляд, который раньше сводил женихов с ума от ужаса. Одиссей, к сожалению, был невозмутим и бросил в ответ столь же зловещий взгляд.              Будь здесь Телемах, он либо мученически простонал бы, либо расхохотался.              До леса они добирались молча. Похоже, Одиссей хотел завести его подальше, чтобы стало страшнее, а там уже начать сыпать угрозами, что было довольно глупо — Антиноя подобным не напугать.              — На что охотимся? — спросил он таким тоном, будто всё было в порядке. Всего лишь обычное времяпрепровождение с отцом человека, которого любил.              — Олень, — коротко отозвался Одиссей.              Просто потрясающий по своей содержательности разговор, чувствовалось, как собеседник настроен на дальнейшие обсуждение, а главное, сколько дружелюбия… Пришлось сдерживаться, чтобы не фыркнуть.              Они наконец нашли следы животного, ведущие вглубь леса.              — Почему ты не сбежал, когда мог? — внезапно спросил Одиссей.              Что ж, Антиной был прав, допрос начался в тот момент, когда они зашли достаточно далеко, чтобы звучать действительно угрожающе. По крайней мере, такая предсказуемость успокаивала. Можно было предположить, чего ожидать в следующий момент.              — “Сбежать”. Как грубо, — заметил Антиной, на деле нисколько не задетый подобным вопросом.              — А тебе не подходит это слово? Такие как ты сбегают, когда чувствуют малейшую опасность. Почему ты остался? — напряжённо спросил Одиссей.              Ответ был довольно очевиден, так что он бы не был достаточным. Тут уж скорее тот спрашивал, как так вышло, что его сын влюбился в такого человека, как Антиной. Влюбился настолько сильно, что Антиной решил, что может остаться.              В целом, это было даже несложно: всего-то нужно было заставить Телемаха почувствовать немного признательности, немного спокойствия, заставить смеяться и чувствовать себя непринуждённо, вскружить голову, если потребуется. Всё это было легко осуществимо с тем, кто половину жизни жил в окружении людей, которые были настроены против него. Немного добра и ласки, а после оставалось лишь дать ощущение, что только рядом с Антиноем ему будет хорошо.              Но это же был Телемах.              У Антиноя была ровно одна задача: самому не попасть в сети, которые он так долго расставлял. С ней он не справился, сам увлёкся. Пожалуй, всё началось с той пламенной речи Телемаха о том, что они навсегда останутся врагами. Стало любопытно, а любопытство — чувство довольно губительное.              — А что вас больше тревожит? Причина или результат? — спросил Антиной, склоняя голову.              Они услышали шуршание в кустах, пришлось затихнуть. Одиссею теперь оставалось только сгорать от злобы и глотать все ядовитые слова, которые не мог высказать. Они осторожно подошли туда, откуда доносились, звуки, но это был лишь заяц.              — Причина важнее, — отозвался Одиссей, смерив Антиноя холодным взглядом.              — Потому что захотел остаться. Этого мало?              Одиссей спрашивал о том, насколько сильны чувства к Телемаху, это было очевидно. Были ли они вообще. В целом, Одиссей был не так далёк от истины: началось всё с довольно корыстного желания оказаться ближе к Телемаху любым способом, потому что это могло бы помочь получить трон.              — Да. Если я тебя о чём-то спрашиваю, будь добр отвечать полно.              Технически, Антиной мог этого не делать и всё равно соблюсти просьбу Телемаха попытаться сблизиться с его родителями. Вместе с тем не делать почти что равносильно несоблюдению просьбы, потому что Одиссей дал чёткое указание, что именно нужно сделать, чтобы сделать шаг к налаживанию отношений. Вот только следовать его приказам не хотелось.              — Потому что не захотел уходить, не захотел оставлять Телемаха. И потому что он хотел, чтобы я остался, — ответил Антиной, приподняв брови. Достаточно полно? Он мог ещё. — А я если и слушаю, то только его. Ни вас, ни народ, ни голоса за дверью. Только его.              — Какое хорошее замечание, — отметил Одиссей. — “Если”. Значит, ты его слушаешь?              — Можете не пытаться придумать, как заставить его контролировать меня. Не выйдет, — сразу прояснил Антиной.              — А он тебя слушает? По-моему, постоянно. Он упрямый. Как я. Но всё же мягче. Он тебя слишком внимательно слушает, и это меня настораживает.              Это было почти приятно. Если уж даже Одиссей отмечал, то так оно и было. Вот только самодовольную улыбку пришлось скрыть.              — Он слушает только когда хочет, — ответил Антиной. Тут он даже не пытался говорить полуправду. — Он делает, что хочет. Я не могу его заставить.              А вот тут он немного приукрасил. Формально, мог, просто нужно было надавить достаточно сильно и использовать правильные слова, это было не так уж и сложно. Но если Телемах упирался в какую-то идею слишком сильно, то не помогали уже никакие уговоры.              — И ты так просто смирился с тем, что не можешь на него влиять? — с подозрением спросил Одиссей.              — Я могу на него влиять, — возразил Антиной. — Я сказал, что не могу его заставить. Если он чего-то не хочет, он этого не сделает.              Эти слова Одиссея явно не обрадовали. Конечно, он надеялся услышать, что его дорогой сын абсолютно неприкосновенен, что у Антиноя нет никакой власти над ним. Так было глупо считать, ведь любые отношения так или иначе подразумевали влияние друг на друга.              — Царица тоже влияет на ваши решения, — заметил Антиной. — Но в этом вы проблемы не видите.              — Потому что она никогда не сделает это со злым умыслом, — отозвался Одиссей резко.              — А я, значит, отвечаю за всё плохое и злое и не желаю добра Телемаху? Какие интересные умозаключения. И на чём же они основаны? Кроме моего прошлого, но оно больше не в счёт.              Это нужно было обговорить сразу. Антиной устал от того, что его все попрекали делами минувших дней, как будто он это сделал вчера. Он не отрицал ничего из того, что сделал, но лучше бы его и его отношение к нынешнему положению вещей перестали оценивать через поступки прошлого.              — Неудобно говорить о прошлом, потому что там ты не сможешь отбиться? — уточнил Одиссей, ядовито улыбаясь. — Потому что ты не раскаиваешься. В тебе нет ни капли совести.              Антиной тяжело вздохнул.              — Послушайте, я сделал много вещей, которыми не горжусь. Вернее, я сделал много разных вещей, и я этим горжусь, но знаю, что это неправильно. Видите, у меня есть капля совести.              — Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас?              Кажется, последние слова окончательно взбесили Одиссея. Он почти был готов натянуть лук и выстрелить.              — Потому что Телемах расстроится, а вы этого не хотите, — беспечно отозвался Антиной.              — Переживёт.              Кажется, совсем недавно похожий диалог проходил у Антиноя в голове насчёт жизни той служанки, которая так пеклась о Телемахе. Он был похож на Одиссея больше, чем хотелось, и это было почти что личным оскорблением.              — Не затрагивать прошлое, да? — уточнил Одиссей, довольный выражением лица Антиноя. — Хорошо. Почему я считаю, что ты не желаешь моему сыну добра? Потому что тебя только и делает, что тянет на власть. Я вижу тебя насквозь. Ты жадный и алчный человек. И ты хочешь добраться до этого через моего сына.              Ну, Одиссей был близок к сути. Но снова упустил важную деталь: Телемах не был средством. Просто всё сложилось довольно удачно, что можно было совместить приятное с полезным. А сам Антиной изменил приоритеты.              — Не буду отрицать, что я жадный и алчный, хотя, тут есть поле для спора. Но это совсем не значит, что я буду использовать Телемаха как инструмент.              — Не думал, что ты способен усмирить свои амбиции, — недоверчиво сказал Одиссей.              — Кто сказал, что я их усмирил? — внимательный вопросительный взгляд последовал за этим вопросом. — Цена за попытку захвата власти была мне явно обозначена ещё очень давно. И это не тот путь, по которому мне бы хотелось пойти, — всё же соизволил объяснить Антиной.              — Хочешь сказать, что ты принял ограничение своих амбиций ради моего сына? — его неверие было почти осязаемо. — Не хотелось бы оскорбить Телемаха…              — Он бы не оскорбился и понял ваши сомнения. Я десять лет жил, окружённый теми, кто не разделял моих идей и кому я не мог доверять. В большинстве своём. И я научился ценить хорошего правильного партнёра. И Телемах согласился быть им, если я выполню его условия, как и он мои. И я тоже согласился.              — Твоя верность, — поморщился Одиссей, — как мы выяснили, довольно изменчива. То ты на стороне женихов, то готов бросить их ради собственной выгоды, а теперь на стороне моего сына.              Они ступили на очень скользкую тему. От дальнейшего ответа Антиноя спасли появившиеся следы оленя. Почти выследили. Следы первым заметил Одиссей, что злило только больше.              — Неужели вы возражаете против Телемаха? — тихо спросил Антиной, пока они дальше выслеживали добычу.              — Меня беспокоит не столько он, сколько вероятность цикличности твоего поведения, — таким же тихим голосом отозвался Одиссей.              — Я учусь быть… — он запнулся, пытаясь подобрать нужные слова. — Не знаю, как лучше выразиться. Новым? Я научился терпению, я знаю ценность многих вещей, я научился быть мягче. И я учусь сохранять устойчивое поведение.              — И что ты будешь делать, если оно не выйдет таким, каким ты его задумал? Если реальность разойдётся с твоим замыслом?              — О чём именно вы спрашиваете? — напряжённо уточнил Антиной. Ему совсем не нравилось, куда заходил этот разговор.              — В безопасности ли Телемах, если всё пойдёт не так, как ты надеешься? — прямо спросил Одиссей. Вопрос вполне конкретный, извернуться сходу сложновато.              — Я дал ему слово, что он будет в безопасности, и я его сдержу.              — Он не всегда был в безопасности от тебя.              Антиной снова видел Телемаха, который пытался отнять его руку от своей шеи; его разбитые губы; его напряжение, когда Антиной пытался заставить его отказаться от путешествия; хлёсткую пощёчину, от которой Телемах пошатнулся; его крик “ты мог бы быть хоть немного добрее ко мне” на не затянувшуюся кровоточащую сквозь года рану от всех обид.              — Он в безопасности от меня теперь, — наконец ответил Антиной.              — Он слишком верит твоим словам и пустым обещаниям. И слишком полагается на них. Откуда это в нём?              — А кому ещё ему верить? Вас в его жизни не было, чтобы показать что-то ещё. Детям нужен хоть какой-то взрослый, авторитетная фигура, к которой можно тянуться, можно восхищаться, брать пример, хотеть соответствовать. Вполне понятно, что он потянулся ко мне, — пожал плечами Антиной.              Теперь Одиссей явно в красках представлял, как прибьёт его голову к ближайшему дереву. Но ничего, от правды сбежать нельзя, Телемах и сам признавал, что завидовал Антиною, что у него было всё, чего он так отчаянно хотел.              — Он не хочет тебе соответствовать, — мрачно отозвался он.              — Главное, что вы поняли общую идею. Вы же не будете с этим спорить, верно? Хотел он того или нет, он пытался брать с меня пример, когда был младше. А теперь слушает моё мнение. В том числе и поэтому. В том числе и потому, что любит меня.              Это было произнесено довольно хвастливо, а Одиссей явно не оценил ни одно из этих слов.              — Значит, ты всё же на него влияешь и меняешь. Он напористый, временами резкий. Может, в этом твоя заслуга. А может, это гниль.              — Он всегда таким был. С первого дня, как мы… женихи здесь появились, — Антиной спокойно смотрел вперёд. — Просто со временем перестал притворяться и начал кусаться в открытую. И если он теперь умеет драться, значит, я определённо был полезен.              — Скорее уж опасен.              — Одно не отменяет другого.              Одиссей внезапно застыл, осторожно взял стрелу и натянул тетиву. Кивнул куда-то вперёд. Антиною пришлось напрячь глаза, — он ненавидел тот факт, что оказывался хуже, — чтобы заметить там вдалеке оленя. И тоже осторожно натянул тетиву.              — Попадёшь? — спросил Одиссей. Сейчас он был слишком сосредоточен на цели, чтобы пытаться выглядеть высокомерно или поддеть. Это был обычный уточняющий вопрос, как будто они были на самой обычной охоте.              — Не уверен, — задумчиво протянул Антиной. — Попасть попаду, а вот убить… Нет, надо подойти ближе.              Он был уже готов к тому, что Одиссей выпустит стрелу, убьёт оленя в попытке показать, кто из них лучше, чтобы даже в голову не пришло тягаться с ним. Антиной бы так и сделал, и неважно, кто бы стоял рядом с ним.              Одиссей опустил оружие.              — Значит, подойдём ближе, — распорядился он.              Как мило. Если он надеялся, что Антиной рассыплется в благодарностях, то наделся он зря.              — Знаешь, после того, как моя жена рассказала мне всё, что ты творил, она рассказала и о том, каким добрым ты временами был, чтобы заполучить её расположение. Каким ответственным. Каким вежливым, — Одиссей бросил на него косой взгляд. — Как быстро твоя вежливость исчезает.              — Я могу быть вежливым, когда захочу, — холодно ответил Антиной. — То, что я не хочу быть вежливым с вами, — человеком, который хочет меня убить, который отнял у меня лучшего друга, и который пытается отнять у меня Телемаха, — не значит, что я не способен быть вежливым.              — А, — понимающе протянул Одиссей, усмехаясь. Хотелось стереть усмешку с его поганого лица. — Я просто не достоин этого?              Да. Именно так. Но Антиной не удостоил его ответом.              — Ну, по крайней мере на один вопрос у меня уже есть ответ, в котором я уверен, — тем временем заключил Одиссей.              — И на какой же? — ровный голос, который почти не выдал заинтересованности.              — Если бы ты пытался меня обмануть, ты был бы со мной вежлив.              Антиной чувствовал абсолютную всепоглощающую ненависть от того, что тот был прав.              — Я вежлив с Телемахом, но я не пытаюсь его обмануть.              Это не попытка опровергнуть то утверждение, не попытка спорить, не так открыто. Просто немного сместить фокус обсуждения, чтобы попытаться перевернуть разговор хоть как-то. Потому что эти слова нельзя ничем опровергнуть, а значит, они делают утверждение Одиссея ещё более ненадёжным.              — Избиение нынче считаются вежливостью? Я, похоже, очень долго был в пути, раз успел упустить такие серьёзные изменение.              Хорошо, Телемах был ужасной темой для смещения фокуса. Более того, то, к чему апеллировал Одиссей, было прошлым, с которым ничего нельзя было поделать. Даже несмотря на то, что к Антиною это больше не относилось. Не к тому, кем он был теперь.              — Это между мной и Телемахом, и к вам никакого отношения не имеет, — процедил он, почти уверенный, что абсолютно всё в нём выражало ненависть.              — Моё дело это безопасность моей семьи. Семьи, которой, как ты выразился, сделал много вещей, которыми ты гордишься, хоть и знаешь, что не должен, — излишне спокойно ответил Одиссей, а его пронзительные глаза смотрели в упор. — Мой сын принадлежит этой семье. Следовательно его безопасность является моим делом.              — Телемах не нуждается в вашей защите. И он не поблагодарит вас за снисхождение.              — Это не тебе решать. А я не позволю тебе изолировать его. Не позволю извратить его.              — Я не стремлюсь извратить его. Я дал ему обещание: он в безопасности со мной. Он в безопасности от меня. Я это уже говорил.              Они ходили по кругу. Всё упиралось в то, что Одиссей не верил в абсолютно благие намерения — это было справедливое обвинение, — тогда, скорее уж, в нежелание причинять вред и в то, что его сын будет в безопасности. А Антиной не мог доказать ничего. Его слова ничего не весили.              — Вы говорите о нём так, будто знаете, кто он. А вы не знаете. Вы знаете мальчика, которого бросили. А я знаю мужчину, которым он стал, — прошипел он.              Удар в нос оказался слишком неожиданным. Одиссей двигался быстро. Вот он стоял прямо, а вот Антиной отшатнулся, прижимая ладони к лицу. Раньше, чем он успел сделать ответный выпад, Одиссей уже натянул лук, направляя Антиною в шею.              — Попытаешься ударить — я тебя убью, — абсолютно серьёзно произнёс Одиссей.              — Надо же, как вы заговорили, стоило напомнить, что вы имеете не больше прав в отношении Телемаха, чем я.              — Ты опасен. Ты это знаешь. Я вижу, как ты на него смотришь. Как держишь его взглядом. Это не любовь. Это — одержимость.              — А что, вы хотите, чтобы он любил кого-то “нормально”? Как из сказок? Так не бывает. Он не из сказки. И я тоже, — приподнял брови Антиной.              Показывать, что он действительно опасался смерти, которая может наступить в любой момент, не стоило, это даст Одиссею ещё больше поводов для уверенности и чувства контроля.              — Я вырежу тебя из его жизни, если почувствую запах крови. Её запах я очень хорошо знаю.              — Меня беспокоит, что это вы пытаетесь его контролировать, — тут же нашёлся Антиной. Внимательный взгляд Одиссея велел продолжать. — Вам абсолютно всё равно на его мнения и желания. Он пожелал остаться со мной, так почему вы так старательно пытаетесь вычеркнуть меня? Не оправдывайтесь защитой, разве я за последнее время сделал хоть что-то, от чего его потребовалось защищать?              — Ты сделал достаточно до этого, — холодно заметил Одиссей.              — А вы не сделали ничего плохого по дороге домой? Не просили у жены прощения за всё, что вы натворили?              Телемах рассказывал то, что рассказывал Одиссей про своё путешествие. Событий там было достаточно для того, чтобы тот начал раскаиваться и просить принять его обратно, боясь, что он этого не заслуживает. Если Одиссей это сделал — ему придётся принять, что прошлое может не иметь значение, если тебя выбрали в настоящем. Если он этого не сделал — признать, что они с Антиноем не слишком отличаются. Теперь это сравнение было на руку и не так сильно бесило.              Рука Одиссея дёрнулась, Антиной сделал шаг в сторону. Лук проследил за ним, и пришлось снова замереть.              — В этом и разница. Я просил прощения, ты — нет. Ты сам сказал, что тебе не жаль.              Лицо Антиноя мгновенно превратилось в ледяную маску.              — Вас приняла ваша жена, меня — Телемах.              — Ситуации разные, я жене вред не причинял, ей никогда не приходилось заключать со мной договоры, чтобы быть в безопасности. Я хочу её защищать безусловно.              — Моё желание защищать Телемаха не зависит ни от чего. Опустите лук, — решил зайти с другой стороны Антиной. — Это не очень настраивает на спокойный разговор, когда на тебя нацелили оружие.              Одиссей, что удивительно, послушался. Правда, сделал это он с ужасно надменным видом, будто это было великое одолжение.              — А меня беспокоит то, что того, что ты так просто разбрасываешься словами о любви, — он решил бить по-другому. Антиной напрягся. — Ты думаешь, любовь — это огонь, страсть, ссоры и поцелуи. А знаешь, что с ней будет через год, через два? Её нужно держать. Уметь сдерживаться. Уступать. Молчать. И вот этого у тебя может не хватить.              Как это было в духе Одиссея, в целом того, кто ничего не понимал и не знал, недооценивать Антиноя. Он не был больше тем заносчивым мальчишкой, который считал, что ему все всё должны, он умел следить, ждать, наблюдать.              — Меня это не беспокоит.              — Не переживай, самонадеянность далеко не худший из твоих пороков, — сообщил ему Одиссей. — Ты не умеешь обращаться с теми вещами и чувствами, которые надеешься использовать. И вообще не привык к любви. Ни к какой.              Антиной вспоминал разозлённого и ужасно обиженного Телемаха в одну из первых ночей их путешествия; вспоминал его абсолютно отчаянное лицо, когда он выгонял Антиноя из комнаты. Вспоминал, как они говорили, а после Телемах расслаблялся в его объятиях, успокаивался, наконец веря.              — Не так уж я неопытен, как вам кажется, — отозвался Антиной. Слова почему-то горчили на языке.              — Ты вместе с моим сыном всего несколько месяцев, — резко проговорил Одиссей. — Ты пытаешься провернуть огромное, сложное и для тебя опасное дело — обосноваться в моём доме и каким-то образом заполучить хотя бы крохи власти. Скажи, у тебя есть хотя бы теория, как этого достичь, которую ты готов проверить? Запасные планы на случай, если я тебе откажу, если хоть что-то пойдёт не так?              Теперь Антиной был готов натягивать лук.              — Какое вам дело до моих планов?              — Телемах сейчас вместе с тобой, и я не хочу, чтобы он пострадал.              — А вы думаете, что я этого хочу?              — Я думаю, — терпеливо разъяснил Одиссей, — что ты не продумал всё до конца. И я боюсь, что цену за это заплатит он, а не ты.              Антиной молчал. Слова Одиссея тревожили, гнев и страх боролись в груди словно две змеи.              — Я готов попытаться переступить через свою ненависть к тебе, — продолжил Одиссей, — и я почти не желаю тебе зла. Если ты искренне пытаешься сделать моего сына счастливым — я желаю тебе успеха и сделаю всё, что смогу, чтобы помочь, чтобы добиться этого. До тех пор, пока я уверен в твоей искренности. Но начинать с места советника моего сына… ты сам обрекаешь себя на провал, ты должен это понять.              О, так значит, Телемах ему всё же рассказал. Просто поделился мыслью, всерьёз предлагал или выражал обеспокоенность? Одиссей даже не смотрел сейчас в его сторону, снова выглядывая оленя, так что понять, какой из этих вариантов верный, довольно трудно.              — У меня нет запасного плана, — признал Антиной. — Я не продумываю ситуации на десять шагов вперёд, я обычно просто использую возможности и лазейки. Можно перевернуть смысл сказанного, можно использовать слова против говорящего, можно создать ситуацию, где всё будет проще, или привести кого-то к решению создать такую ситуацию. Довольны?              — Нет, не доволен.              Они оба почти что обиженно замолчали. Подобрались ближе к оленю. Антиной лишь остранённо подумал, что сам бы не выследил, что шёл туда, куда вёл Одиссей, слишком поглощённый разговором. Как у него получалось оставаться сосредоточенным на двух вещах одновременно настолько хорошо?              — Стреляй, — приказал Одиссей, но свой лук тоже натянул, будто уже заранее ожидал промаха.              Может, и не зря. Сконцентрироваться сейчас выходило ужасно. Пристальный оценивающий взгляд Одиссея в этом совсем не помогал. Если он и видел какие-то недостатки — а он их несомненно видел, он ведь был врагом, — то не говорил о них. И хорошо. Лучше так, чем тот наставнический тон, который Антиной слышал совсем недавно.              Стрела вылетела, но попала то ли не совсем туда, куда должна была, то ли с недостаточной силой. Олень попытался сбежать, когда просвистела новая стрела. Животное рухнуло, Одиссей опустил теперь уже пустой лук.              Стоило отметить, что олень был ранен слишком сильно для того, чтобы куда-то сбежать. Он бы сделал пару шагов и упал, эта демонстрация силы была абсолютно неуместна, так что Антиной лишь закатил глаза.              — Ты слишком мало силы вложил в натяжение, — заметил Одиссей.              — Премного благодарен, — с сарказмом отозвался Антиной.              — Тебе бы стоило говорить это серьёзнее и внимательно слушать то, что я говорю. Я не желаю видеть своего сына со слабым и неспособным человеком.              Антиной застыл, пытаясь осознать смысл сказанных слов.              Одиссей говорил, что считал Антиноя недостойным Телемаха. Что он просто не подходил ему. Пытался заставить в это поверить, чтобы уговорить уйти.              Одиссей говорил, что поправлял ошибки — ошибка случилась из-за него же и его попыток отвлечь от охоты, — потому что его сын был достоин лучшего. И он поправлял, пытаясь сделать Антиноя лучше. Ну и бред. И всё же, так и было.              — Вы вправе считать меня не подходящим, — наконец обронил Антиной и двинулся к туше.              — Мы оба знаем, что я сказал не это.              — В таком случае, вам следует выражаться яснее.              — Хорошо, выражусь яснее: ты мог бы спокойно принять мою помощь, ты мог бы и сам прийти ко мне и поговорить, попросить шанса проявить себя и доказать свои намерения.              — Зачем?              — За содействием, конечно. Или ты собирался пытаться решать всё самостоятельно, параллельно взваливая часть груза на моего сына? Возможно, этот путь не будет легче чем то, что придумал ты, но очевидно в будущем даст тебе больше расположения.              — Удивлю вас, наверное, — проговорил Антиной, — но вы и ваша жена меня ненавидите и спите и видите, как вставить мне палки в колёса. С чего бы мне вам доверять?              — А если бы ты сначала принёс извинения хотя бы ей? — невозмутимо парировал Одиссей.              Извинений для Пенелопы было бы недостаточно, но это был бы первый шаг, — о котором неустанно твердил Телемах, — к взаимопониманию. Может, она перестала бы так сильно злиться. Конечно, не приняла бы этих извинений, но тем не менее это сыграло бы на руку.              — Она не примет моих извинений. Тем более, что они будут неискренними, — зацепился за это Антиной.              — Знания того, что ты готов пойти на такое унижение, а в твоих глазах просить прощение у тех, кто этого не достоин, это унижение, определённо облегчило бы ситуацию. По крайней мере, мы бы знали, что ты готов пытаться и идти на уступки.              Одиссей знал его слишком плохо, раз считал, что переступить через себя и унизиться, это равнозначные для Антиноя вещи. Но спорить с ним уже не хотелось.              — И для чего же вам мои уступки?              — Знать, что ты можешь прислушиваться к другим, осознаёшь вес собственных поступков и проступков, что тебя можно контролировать, — ответил Одиссей.              Конечно, всё упиралось в возможность контролировать Антиноя, будто он какой-то ужасный и абсолютно неуправляемый, будто он один способен всех держать в страхе, будто без чужой сильной руки он вытворит что-то ужасное.              — Вы забываете, что я человек, а не животное, которое можно выдрессировать и контролировать, — прохладно заметил Антиной.              — Вовсе нет. Ты примешь одно верное решение, второе, третье. Четвёртое будет неверным. Тебе позволит твоя гордость принять ошибку? Отступить? А если это предложит не Телемах? Если ты хочешь добиться хоть чего-то, если ты хочешь обрести здесь хоть какую-то безопасность, то тебе нужна победа. Но настоящая безопасность придет только тогда, когда я и моя жена будем удовлетворены, смотря на тебя, — а этого вы вдвоем с Телемахом не сможете достичь.              К тому времени солнце уже начинало клониться к закату. Как быстро летело время.              — Вы недооцениваете возможности того, что я могу сделать, если всё выйдёт так, как мне надо, — сказал Антиной.              — А ты переоцениваешь свои, — ответил Одиссей. Внезапно не резко, без упрёка, но уже с какой-то печалью и усталостью. — Мне кажется, что если бы кто-то другой сказал тебе то же, что и я сейчас, ты бы его выслушал. Но это говорю я — ты затыкаешь уши. Так вот, открой их и выслушай внимательно. Потому что речь не о тебе. То, что ты сделаешь — если сумеешь это сделать — имеет огромные последствия для тебя, для Телемаха, для каждого жителя этого дома. Не ввязывайся в бой, который не можешь выиграть, только чтобы утолить свою гордость или досадить мне. Ставки слишком высоки для такой мелочной глупости.              — Я подумаю, — недовольно пообещал Антиной.              В этом “подумаю” гораздо меньше убеждённости, чем должно быть в подобных словах. Скорее уж он подумает над тем, чтобы подумать.              Впрочем, Одиссей не тот человек, который действительно заслуживал хоть каких-то обещаний.              Распрощались они ровно на том же месте, где и встретились.              — Спасибо за охоту, уважаемый Одиссей, — напоследок сказал Антиной. “Уважаемый” было произнесено таким тоном, что было понятно, что никакой он не уважаемый.              — Не за что. Буду рад, если в твоей голове отложится хоть что-то, — в тон ему ответил Одиссей. — Имей в виду, я за тобой наблюдаю. Если однажды мой сын проснётся и поймёт, что ты причинил ему боль — ты не проснёшься вообще.              Эта семья однозначно была самой кровожадной из всех семей, которые Антиною приходилось встречать.              Но никто никого не убил и даже всерьёз не попытался, так что это можно было считать довольно хорошим шагом к… чему-то. Антиной никогда не давал всей этой ситуации названия. У Телемаха наверняка оно было.              Тот сидел за столом, когда Антиной вошёл в их спальню. Он лишь мельком взглянул на него и тут же обратно опустил голову. Как будто был занят. Сведённые вместе брови говорили о том, что Телемах злился.              — Ты всегда возвращаешься раньше, — заметил он как бы невзначай.              — Сегодня было исключение.              — Исключения не бывают без причины.              А теперь это больше походило на допрос. Телемах свёл брови ещё больше, дышал чуть глубже.              — Ты злишься? — зачем-то уточнил Антиной, хотя всё было и так очевидно.              — Нет, — злобно отозвался Телемах. — Я просто не знал, где ты. Это ведь мелочь, правда? Я думал, тебя увели, убили, что ты ушёл — всё, что угодно. Ни слова, ни следа. Даже не удосужился сказать или попросить передать.              Есть что-то ещё, что Телемах не озвучивает. Он окинул Антиноя внимательным взглядом, после глубоко вдохнул. Снова во всём виновато доверие и его недостаток? Может, что-то ещё?              — Я был на охоте с твоим отцом, — отозвался Антиной.              Телемах замер, осмысляя сказанное, пытаясь уложить эту информацию во всё, что он знал раньше, о чём думал и что успел придумать. А после недоумённо посмотрел на Антиноя, будто не до конца веря или просто не в силах поверить, что случилось что-то такое.              — Он меня не предупреждал ни о чём таком.              — Очевидно, не хотел, чтобы ты помешал. У нас был довольно интересный разговор.              Да уж, иначе разговор и не назовёшь.              — Интересный? Это всё, что ты скажешь? — недоверчиво уточнил Телемах.              — Он не против меня принять, если я буду хорошо себя вести, — не слишком довольно резюмировал Антиной.              — А, значит примут тебя не скоро. Расскажешь про всё остальное подробнее?              Такая беспечность и безразличность была возмущающей. И, судя по лицу Телемаха, он сделал это намерено, чтобы хоть как-то отомстить за своё волнение. Антиной подошёл ближе, склонился к Телемаху, опираясь на стол.              — Так значит, ты считаешь, что я не способен на хорошее поведение?              — В целом, именно так.              Телемах его дразнил. Сидел, запрокинув голову, смотрел с вызовом в глазах и ни капли не сожалел о сказанных словах. Более того, явно невероятно ждал, какую же реакцию они вызовут.              — Или ты хочешь доказать обратное? — на всякий случай уточнил он, почти что невинно улыбнувшись.              — А если докажу, ты сядешь ко мне на колени и скажешь “я был неправ”? — в тон ему уточнил Антиной.              — Может быть. Но у тебя одна попытка, — усмехнулся Телемах.              Антиной наклонился ещё ниже. Недостаточно, чтобы коснуться его губ, достаточно, чтобы заставить выдохнуть и замереть в ожидании. Затем чуть приподнял его подбородок. Глаза Телемаха горели предвкушением, и сейчас это было важнее всего.              — Конечно, волчонок. Всё, что ты скажешь. Я ведь обязанный, благодарный, прекрасно воспитанный человек, попавший в царскую благодать, — насмешливо протянул Антиной, заставив в ответ на это закатить глаза.              Он поцеловал. Слишком медленно, излишне нежно, как никогда до этого. Захотелось рассмеяться от того, как Телемах, ожидав совершенно другого, сначала впился в него с привычной им обоим поспешностью, затем замер и всё же неохотно попытался подстроиться под ритм.              Поцелуй тут же ускорился. Послышалось недовольное мычание, мол, разве это похоже на хорошее поведение? Но Телемах не отстранялся, ему нравилось.              — Я же хороший, правда? Веду себя, как ты хочешь. Тебе нравится? — прошептал Антиной ему прямо в губы.              У Телемаха от этих слов всё внутри явно переворачивалось.              — Не уверен, — тягуче отозвался он. — Попробуй ещё раз.              — А как же твои слова про всего одну попытку?              — Я соврал.              Он резко обхватил лицо Антиноя, притягивая его обратно, целуя так, как ему определённо ужасно хотелось.