Там, где страх его лежит

      Тридцать дней, напоминал себе Антиной, тридцать дней слишком мало для того, чтобы построить нужный уровень доверия, а его самого скоро начнёт тошнить от этого слова.              Тридцать дней слишком мало, чтобы Телемах мог в полной мере доверять ему и рассказывать все свои мысли. А у него явно было их слишком много в голове, причём таких, о которых догадаться невероятно трудно, а значит, совсем не подконтрольные Антиною. Телемах хмурился, смотрел перед собой, иногда стучал пальцами по столу, пытаясь что-то обдумать. Он делал это постоянно.              Он рассказывал, как прошёл день, рассказывал о мелочах, он говорил так много, но столько же хранил в тайне. Телемах слишком часто собирался что-то сказать, а потом обрывал себя, иногда беспокойно хмурился, иногда слишком печально смотрел вперёд. И всегда молчал, обдумывая каждую из своих мыслей.              Но никогда не делился этим с Антиноем. Почему?              Взвешивал за и против насчёт его пребывания здесь? Начинал сомневаться правильно ли поступил? Хотел предать? Или просто стал остывать? Вряд ли последний вариант, учитывая, как он смотрел обычно. Значит, оставалось только предательство.              Антиной напоминал себе, что Телемах уже выбрал его. Он пошёл против желания своих родителей, выбирая Антиноя, нашёл способ заставить их смириться с его пребыванием здесь. Телемах выбрал его, так зачем же ему теперь предавать? Очевидно, причина была.              Яд был на месте. Если Телемах сделает неправильный выбор, то умрут они оба. Это самый нежелательный вариант, но иначе было никак.              Нужно было заставить его говорить, не дать ни единого шанса вывернуться, чтобы тот наконец признался во всех замыслах. Признался в том, что что-то явно было не так.              Ещё нужно было выяснить, кто заставил Эвриклею следить за ним, — учитывая поведение Телемаха, подозрения снова падали на него.              Где Антиной допустил ошибку? Телемах слишком мало от него зависел? Но как надавить на его ещё больше, учитывая их положение? Сейчас эта зависимость больше была похожа на привычку — Телемах привык оглядываться на Антиноя, потому что тот устроил всё так, что иначе было невозможно, хотя сейчас в этом не было особой необходимости. Но что делать теперь?              Антиной всегда заставлял его чувствовать: злиться, ненавидеть, любить, рваться к нему. Он это точно знал. Но Телемах молчал, не доверял какой-то важный секрет, не раскрывал мыслей. Может, Антиной перегнул палку? Может, это было слишком ярко и этого было слишком много, и теперь Телемах начал отстраняться? Это был вариант, который стоило рассмотреть.              Антиной попросил помощи и защиты. Телемах ведь хотел выглядеть нужным, равным, и он это получил. Антиной показал, что не справится без него. Но, раз это перестало действовать, то перестало нравиться или престало быть нужным. Или стало раздражать. Антиноя бы такое поведение раздражало — не тогда, когда оно исходило от Телемаха, от него это было восхитительно, до сих пор улыбка появлялась от его требования защиты, — так что нужно было менять поведение.              Антиной молчал, когда хотелось возражать. Он хотел показать, что шёл на уступки, но, очевидно, это не помогло. Был недостаточно убедителен, или Телемах решил, что это очередная манипуляция? Это было бы обидно, потому что конкретно это никогда ей не было.              Не удерживала рядом и физическая близость. Телемах был рядом. Антиной знал это, видел, как тот смотрел. Но это так и не дало нужного контроля.              Значит, нужно было что-то менять. Можно было попробовать снова привязать его ещё сильнее. Если Телемах снова вспомнит о том, каково это быть с ним, быть окружённым лаской, вспомнит, как Антиной хорошо его знает, то не уйдёт. Не сможет.              Вместе с этим можно будет заверить Телемаха в его исключительности, — что не такая уж и неправда, — что он — центр мира Антиноя, его смысл, что он хочет только Телемаха, — не ложь, просто небольшое преувеличение.              А ещё Телемах слишком много думал, а значит наверняка обсуждал это с кем-то ещё. С кем? Мать? Одиссей? Неважно. Эти разговоры должны прекратиться. Какой вообще в них смысл, если кроме Антиноя его никто не может понять, никто не видит настоящего Телемаха? Видимо, конкретно этого не понимал и сам Телемах. С этим нужно было что-то делать.              Что-то было в этом ужасно несправедливое. У Телемаха всегда кто-то был, у Антиноя — никого. Телемах раньше наверняка бежал к своему царевичу Пилоса рассказывать про ссоры. Антиной думал, что это ничего, что сам он не мог ни к кому побежать. В любом случае, они должны были вернуться на Итаку, где его ждал Евримах.              У Антиноя должно было быть полно времени, чтобы успеть пожаловаться, чтобы всё обсудить.              А теперь он был вынужден в одиночку пытаться придумать способ удержать Телемаха, потому что всё внезапно рушилось.              И всех его идей было недостаточно. Ничего из этого не могло дать Антиною уверенности в том, что это сработает. Нужно было в корне поменять мышление Телемаха. Заменить мысль о предательстве мыслью о потере? Если он отчётливо поймёт, что потеряет Антиноя, то никогда не решится.              Можно выйти на провокацию. Сказать, что если он не хочет Антиноя, то тот спокойно уйдёт, не будет держаться, но и не вернётся. И посмотреть на реакцию, прикинуть шансы и риски. Телемах всегда плохо скрывал эмоции, мелькавшие на его лице.              Или предоставить ему шанс на предательство. Небольшой намёк, уловку, а затем посмотреть, до чего Телемах готов дойти. Но это крайний случай. Слишком много рисков разорвать то доверие, которое есть сейчас, для которого Антиной уже приложил так много усилий.              Он хотел, чтобы Телемах ему доверял, но не знал, какие ещё усилия должен приложить, чтобы это наконец свершилось.              Они договорились встретиться в саду. Антиной и без лишних слов знал, где его искать: около воды, около того несчастного берега, где всё началось, когда Телемах требовал от него извинений, около которого Антиной рассказывал про своё детство.              Вокруг Телемаха носился пёс. Аргус, кажется? Наверное, да. По крайней мере, в голове это имя отозвалось чем-то знакомым. Нужно будет подождать, когда Телемах позовёт пса, чтобы убедиться в знании клички, иначе тот точно обидится на невнимательность.              — Ты задержался. Что-то случилось? — спросил Телемах, окидывая его внимательным взглядом.              Пёс тут же встал между ними, готовый защищать своего хозяина. Как будто Антиной собирался нападать.              — Нет, просто так вышло, — пожал плечами тот.              Так вышло, что я пытаюсь придумать, как всё наладить, пока ты пытаешься придумать, как меня предать, — но Антиной не произнёс этих слов.              Телемах выглядел почти что обеспокоенным этим, смотрел внимательно, пытался пробраться в самую душу, будто хотел выпотрошить. Одновременно ужасно завораживающее и немного пугающее чувство.              Если Телемах так хотел этого, то можно попробовать создать впечатление откровенности. Это поможет эмоциональной связи хоть как-то, верно? Вместе со всем остальным сработать должно, или придётся от какой-то из идей избавиться, чтобы не переусердствовать и не надавить слишком сильно. Но в целом… Показать Телемаху чуть больше, вызвать чувство ответственности и сострадания. Не просто заставлять чувствовать себя нужным, а вполне ясно показать, что это то, что Антиной бы предпочёл всё это скрыть, но вот он доверился.              — Ты слишком молчаливый, — наконец с подозрением сказал Телемах.              — Нет. Молчаливый здесь ты. Обычно ты вечно что-нибудь рассказываешь, — легко парировал Антиной.              — Обычно мы оба говорили. Но с тех пор, как мы вернулись сюда, ты стал молчаливым, — с нажимом ответил тот.              Пёс начал поскуливать, привлекая внимание. Ну да, он ждал, что с ним будут играть, а они тут решили затеять спор о том, кто ведёт себя наиболее скрытно. И почему-то крайним оказался именно Антиной.              Телемах перевёл глаза на пса, мягко улыбнулся, подобрал палку и подразнил ей перед носом. А затем кинул.              — Аргус, апорт! — скомандовал он.              Аргус. Да, Антиной был прав. Он был внимателен во всём, что касалось Телемаха.              Пёс с громким и радостным лаем убежал, оставляя их вдвоём. Телемах снова неотрывно смотрел.              — Ну, может, у меня появилась таинственная глубина. Возраст, всё такое. Или это просто местный воздух… гнетущий, — предположил Антиной.              Телемах фыркнул.              — Возраст и воздух? Может, тебе тогда лучше отправиться в горы?              — Выгоняешь меня?              — Забочусь о твоём здоровье в силу твоего почтенного возраста, — весело отозвался Телемах. — Поверить не могу, что сказал тебе что-то подобное.              Эти слова всё же вызвали лёгкую улыбку. Где-то там шумно носился пёс с палкой в зубах, совсем не торопясь возвращать её хозяину. Никакой дисциплины.              — Но ты врёшь. Ты либо злишься, либо боишься, — Телемах вернулся их к предыдущей теме. — Или, что ещё хуже, теряешь интерес.              Последнее, чего Антиной ожидал, это что в потере интереса будут обвинять именно его. Ведь это не он отмалчивался и хранил секреты, он провёл половину утра, пытаясь придумать, как сохранить всё, что между ними было.              — Ты решил, что я теряю интерес, потому что не общаюсь, как обычно? Значит, ты всё же скучаешь по времени, когда я тебя раздражал по-своему? — улыбнулся Антиной.              Аргус, так не вовремя прерывая этот разговор, вернулся с палкой в зубах, положил её под ноги Телемаха и устало лёг у его ног, тяжело дыша. А тот присел рядом, начиная поглаживать пса по голове.              — Он уже старый, поэтому быстро выдыхается. Он немного отдохнёт и дальше сможет бегать, — грустно оправдал его Телемах. — Я рос вместе с ним, но он всё же пёс моего отца, поэтому теперь постоянно крутится вокруг него.              Была бы воля Антиноя, этот пёс бы больше никогда в жизни не видел Одиссея и днями напролёт ходил по пятам за Телемахом.              — Я думаю завести щенка. Или двух.              Это внезапное признание Телемаха было довольно неожиданным. Зачем он это говорил? Просто делился вероятными планами? Или пытался прощупать реакцию? Может, спрашивал разрешения?              И с чем именно было связано это желание? Телемах хотел семью, укоренение, стабильность? С Антиноем или уже без него? Это была осторожна проверка, останется ли он в этой картинке, или подготовка к той жизни, где его уже нет?              Дом. Забота. Щенки. Семейность. Это попытка привязать Антиноя ещё больше, как будто это было возможно? Хотя, очевидно, было, потому что он был готов поддаться этому слишком легко. Или Телемах смирился с тем, что ему придётся предать, поэтому он уже подыскивает замену?              Если Антиной не впишется в эту идиллию — Телемах избавится от него, как от опасной, несоответствующей части.              — Это ты так символично про расширение семьи? Или хочешь, чтобы было кому остаться, если я исчезну? — наконец спросил он, найдя способ и выдать свои беспокойства, и не звучать слишком прямолинейно.              Телемах замер, молчал, долго не поворачивал голову, смотря перед собой, после прикрыл глаза.              — Хочешь сбежать? — наконец послышался излишне спокойный вопрос.              — В вашей семье ужасно любят это слово, — заметил Антиной. Столкнулся с сосредоточенным взглядом Телемаха. Присмотрелся повнимательнее, замечая там какую-то странную настойчивость. — Не хочу.              — И хорошо. Потому что я тебя так просто отпускать не собираюсь, — о, это было требование, почти приказ оставаться рядом.              Как будто Антиною можно раздавать команды, а он будет выполнять их, радостно виляя хвостиком, как какой-нибудь щенок. Антиной вообще не любил собак. Да и в целом всех животных.              Было даже почти приятно от того, что его не отпускают. И всё же Телемах приказывал — значит, не доверял. Или слишком сильно нуждался. Или боялся.              — Ну раз ты не собираешься отпускать, значит, мне придётся остаться, — хмыкнул Антиной.              Снова этот ужасный взгляд со смесью беспокойства и тоски. Нет, что-то было точно не так, а Антиною оставалось лишь мучиться от бессилия. Как он мог сделать хоть что-то, если его не подпускали ближе?              — Так что? Ты не против щенков? — спросил Телемах вместо того, чтобы поделиться хотя бы малой частью мыслей.              Пора было начать постепенно возвращать прежнюю привязанность Телемаха, потому что всё это заходило слишком далеко.              — И как ты хочешь их назвать? Предупреждаю, если одного из них будут звать также, как твоего друга с Пилоса, он быстро пойдёт ко дну, — шутливо пригрозил Антиной.              — Какой ты злой, — закатил глаза Телемах, на губах у него играла слабая улыбка.              Правильно, думал Антиной, так и должно было быть, Телемах должен был улыбаться рядом с ним. Они уже пара в этом доме, вместе строили своё будущее. И Телемаху нравится эта картинка, так что лучше не разрушать её.              — Я не злой, я дальновидно обозначаю своё мнение, — упрямо отозвался Антиной, садясь рядом. Пёс посмотрел на него так, будто предпочёл бы загрызть на месте, а после лениво отвернулся, стоило Телемаху начать чесать его за ухом.              — Значит, имя одному щенку выберешь сам, а второму выберу имя я. Мне кажется, это честно.              Телемах повеселел, это хорошо. И даже не совсем плохо то, что теперь на Антиное висела ответственность выбора имени. Это значило, что у него будет возможность ещё сильнее укорениться здесь, сделать так, чтобы от него было сложнее избавиться.              А пока он приобнял Телемаха за плечи, прижимая к себе, вызывая подозрительный и недоверчивый, но не менее весёлый взгляд.              — Что ты задумал?              — Просто беспокоюсь, — почти безразлично отозвался Антиной, мягко водя пальцами по плечу Телемаха. — Ты сам как щенок, когда хочешь: вьёшься, просишь ласки, разве что не ешь из рук. Если заведём двоих, ты не будешь ревновать?              Телемах закатил глаза, с напускной обидой попытался сбросить с себя руку Антиноя.              — Тебе стоит беспокоиться не об этом, а о том, что я их испорчу. Они будут прыгать по кровати, выпрашивать у тебя еду и подвывать, если я уеду. И ты всё равно будешь их любить. Потому что они наши, — слишком уверенно и так легко отозвался он.              Совсем обезоруживающая и выворачивающая душу искренность — искренность ли? — и простота. Как будто Телемах действительно этого хотел.              “Потому что они наши.”              Наши.              Не Телемаха, их общие. Простой манипуляцией это быть просто не могло, и вовсе не потому что Антиною этого не хотелось, а потому что он прекрасно знал: Телемах просто не способен на что-то подобное. Или Пенелопа и Одиссей были правы, и он всё же неосознанно извратил Телемаха. Он бы этого совсем не хотел.              — Значит, нужно будет достать им хорошие подстилки и делать вид, что они всё понимают, когда ты будешь на меня жаловаться, — решил Антиной.              Всё, что происходило, казалось каким-то нереальным, будто он сейчас вот-вот проснётся.              Рука на плече Телемаха сжалась крепче. Зачем он так? Если он лгал — он был просто ужасным чудовищем. Если не лгал — Антиной зря себя разрывал, но тогда оставался нерешённый вопрос: что именно скрывал от него Телемах?              — И какой же породы будут собаки?              Антиною не было никакого дела до этих несчастных щенков, но раз Телемаху так нравилось это обсуждение, то стоило поговорить немного больше, следовало узнать всё. А тот задумчиво посмотрел на него, будто примиряя одно с другим, а затем широко улыбнулся. Излишне широко. А вот глаза хитро блестели.              — Не знаю, может, борзую или гончую, — сказал он многозначительным тоном, водя пальцем по колену Антиноя.              Ах, вот, как было. Значит, вот так он выглядел в глазах Телемаха. Грозный пёс, статный, красивый, уверенный и опасный…              — Или дворняжку можно подобрать, — с безжалостным весельем добавил Телемах. — У неё и так жизнь не очень, объедками с чужих столов питается, даже своего угла нет, хромая, больная. Старая. Жалко всё-таки животное.              А вот это было возмутительно и забавно одновременно. Укол почти болезненный, но, к сожалению, заслуженный. И всё же злиться на это было просто невозможно, не тогда, когда жизнь внезапно упрощалась, а Телемах был настолько доволен.              — Объедки? — медленно уточнил Антиной, склоняясь ближе. — Я предпочитаю царские обеды, особенно когда мне подают острых на язык волчат.              Будто бы в подтверждение своих слов он слегка прикусил кожу на плече Телемаха, наконец заставив его смутиться.              — Кстати, насчёт обедов и всего такого, — тут же перевёл тему он, пока Антиной удобно устроил подбородок на его плече и старался выдыхать как можно сильнее, чтобы по коже Телемаха бежали мурашки. — Родители хотят, чтобы мы поужинали все вместе. То есть, тебя они тоже хотят видеть.              Предложение неожиданное и настораживающее. Особенно, учитывая то, что Антиной ещё ничего не успел сделать: ни плохого, ни хорошего. Они ведь явно не простили и приняли с распростёртыми объятиями, скорее уж пытались смириться и сосуществовать. И это в лучшем случае.              Они приглашали, потому что Антиной весомая часть жизни их сына. Или потому что следить за врагом проще, когда он рядом за столом, хотели оценить его.              Хорошо. Семейный ужин. Антиной будет вежлив, — действительно вежлив, потому что рядом Телемах, — поест, скажет спасибо, а потом заберёт Телемаха с собой.              А до этого будет сидеть и притворяться, что не хочет выцарапать глаза Одиссею. Что мать Телемаха не считает Антиноя омерзительнейшим пятном на своей теперь идеально вышитой жизни.              А Телемах сосредоточенно поглаживал своего пса. Он был слишком спокоен, он что-то скрывал, учитывая, какими резкими и нервными были его движения. Он подготовил ловушку, но не может смотреть в глаза, потому что ему стыдно? Особенно после этого разговора.              Антиной и сам не заметил, как начал вертеть кольцо на пальце.              Его, возможно, пригревали перед ударом, чтобы не дёргался, когда его нанесут.              — Ты снова молчишь, — это было почти обвинение, но слишком обеспокоено, чтобы им по-настоящему быть. И Телемах тут же попытался улыбнуться: — Если ты не пойдёшь, я скажу им, что ты боишься моей матери даже больше, чем отца. И что ты, на самом деле, очень стесняешься.              — Я думаю. Если я молчу, значит, я думаю, — отозвался Антиной, не оценив шутку.              — Ты слишком много думаешь и слишком мало делишься мыслями в последнее время.              Такая прямота почти сбила с толку. В своих требованиях Телемах всегда был довольно прямолинеен. Но даже так умудрялся что-то скрывать, а потом обвинял Антиноя в том, чем занимался и сам. Это всё было почти смешно.              

***

      

      Тяжёлые изучающие взгляды, будто они пытались пробраться под кожу. Антиной бы повёл плечами, но за ним же смотрят, оценивают насколько он опасный, нервный, насколько вообще приспособлен к мирной обстановке.              Он приспособлен прекрасно, вот только этот ужин совсем не мирный. Совсем.              Просто поразительно, как ему вообще позволили сесть рядом с Телемахом при таком отношении.              — Помню, как Телемах в детстве просто ненавидел овощи, — с миролюбивой улыбкой сообщила Пенелопа. Одиссей ответил ей нежным, заинтересованным взглядом.              Было понятно, что именно они решили провернуть: заставить почувствовать себя чужим. Антиною не было места в прошлом Телемаха и не будет в его будущем.              Как низко использовать Телемаха для этих целей. Правда, он сам во время охоты с Одиссеем использовал имя Телемаха, как щит в разговоре, но одно дело защищаться, а совсем другое нападать. Он не нападал.              — Я почему-то знал, что так будет, — подхватил Одиссей. — Ещё до рождения придумывал, как буду уговаривать есть.              У Телемаха поникли плечи. Печальное напоминание об упущенных возможностях. Антиной привычным движением подвинул к нему ближе кубок с вином.              — Наверное, это ужасно невыносимо пропустить столько важных моментов из жизни сына, — почти невинно вклинился в разговор Антиной.              Разъярённый взгляд Телемаха был не так существенен. Пусть злится, это небольшая цена за то, что Антиной делал сейчас для их блага, потом Телемах это обязательно поймёт, а если нет, придётся ему это объяснить. Но пока…              — Мы не будем затрагивать эту тему, — твёрдо оборвал обсуждение Телемах. — Она неприятна вообще для всех.              Для всех, кроме Антиноя, но уточнять это не стоит, если он хотел задержаться на этом ужине подольше. Антиной не хотел, но этого хотел Телемах, поэтому он молчал.              — Как пожелаешь, — отозвался Антиной. Судя по взгляду, мысленно Телемах прямо сейчас проткнул его насквозь уже пятой стрелой.              Но пусть Пенелопа и Одиссей смотрят и одаривают его ледяными взглядами. Потому что Антиной мог вести себя правильно, мог прислушиваться, если того требовала ситуация и ему было это выгодно — последнее, конечно, не в его пользу, но о выгоде он вслух не собирался говорить.              Опустилось молчание. Теперь на Антиноя повесят то, что он уничтожил непринуждённую атмосферу за столом. В этой семье было невозможно выиграть, что бы ты ни делал.              — Ты в последнее время притих, — заметил Одиссей, поворачиваясь к Телемаху.              Значит, не один Антиной это заметил. Следом за этим пришло ещё одно осознание: тот тоже понятия не имел, что происходило. Телемах решил провернуть всё в одиночку, не посоветовавшись ни с кем? Или сговорился с Пенелопой? Или пока только размышлял, поэтому не поставил никого в известность?              Последнее идеально укладывалось в общую картину, в таком случае. Ещё никому не сказал, не был уверен, а потому и пытался строить планы будущего.              — Надеюсь, — тем временем продолжил Одиссей, — это не потому что всю твою бурю эмоций эффективно забрали.              Короткий взгляд на Антиноя. Намёк более чем понятен: он притих, потому что ты подавляешь?              — Или просто я стал взрослее, — ответил Телемах ровным голосом. — Молчание — не всегда знак подавленности. Это ещё способ думать.              Он кинул внимательный взгляд на Антиноя, будто припоминал и возвращал ему недавно сказанную фразу. Как будто хотел что-то сказать, выведать, намекнуть.              Одиссея, кажется, эти переглядки явно напрягли. Антиноя, честно говоря, тоже, потому что он совсем не понимал, к чему пытался клонить Телемах.              — Кстати, ты должен научить меня охотиться на оленя, — внезапно сказал тот, обратившись к Одиссею. Пытался разрядить атмосферу.              — Ты не любишь охоту, — заметил Антиной, пытаясь понять, в какую сторону теперь пойдёт разговор.              — Да, но я хочу убить оленя раньше тебя и утереть тебе нос, — пожал плечами Телемах.              — В таком случае, тебе придётся постараться, потому что я уже на шаг ближе, как минимум потому, что подстрелил оленя.              — Какая разница, кто подстрелил, если важно, кто убил? — спросил Одиссей.              — Спасибо, — довольно отозвался Телемах и повернулся к Антиною с видом “вот видишь”. Но Одиссей не был авторитетом. — Ты, кстати, тоже что-то подобное говорил, когда мы с тобой охотились.              Ладно, на этот раз победа была за Телемахом.              — Я вынужден признать поражение, — легко согласился Антиной.              — Всегда бы так. Обычно у него не выиграть спор, — нарочито обиженно пожаловался Телемах.              Он будто пытался насильно втащить Антиноя в свою семью, будто притащил домой собаку и пытался показать, смотрите, он очень хороший, милый и даже почти не кусается, можно мы его оставим? Только вместо собаки Антиной. Не очень хороший, совсем не милый и кусался явно чаще, чем следовало.              Но Телемах пытался вовлечь его в обсуждение, заставить всех, — Пенелопа до сих пор не проронила ни слова и внимательно наблюдала за каждым действием Антиноя и её сына, — говорить с ним, хоть как-то проникнуться друг другом.              — Хорошо, что ты умеешь уступать хоть кому-то, — заметил Одиссей почти мягким тоном. Они тут все говорили слишком вежливо из-за одного только Телемаха. — Хорошее качество. Особенно, если это делает моего сына чуть спокойнее.              — И чуть самодовольнее, — отозвался Антиной и лишь после этих слов словил себя на нежной улыбке.              — Тебе это нравится, — заспросил Телемах.              — Ты становишься невыносимым, — безжалостно заключил Антиной, заставляя его несогласно поморщится.              Всё перетекло в миролюбивую беседу. Пенелопа молчала, Антиной не смотрел в её сторону. Может быть, он действительно опасался её чуть больше, чем Одиссея.              Телемах говорил что-то про собак, Одиссей охотно отвечал. Какой-то глупый спор про то, как правильно содержать их — эта семья была ужасно кровожадна, но по какой-то причине безумно любила этих животных.              — Ну пап… — протянул Телемах и отвёл взгляд, будто вот-вот надуется. Будто пытался наверстать всё, чего не было в его жизни, ещё немного побыть ребёнком. — Ты ведь всё равно скажешь, что я не прав.              — Нет, если ты будешь говорить умные вещи, — полушутливо отозвался Одиссей. Он протянул руку, чтобы потрепать сына по голове, но почти сразу же отдёрнул её, будто ещё не был уверен, можно ли ему это было делать. — Нельзя собаку едой со стола кормить. Подумай об этом.              — А я не хочу, — сказано это было с нарочитым юношеским упрямством. Телемах баловался, и это было очаровательное зрелище. — Я вот возьму и сделаю по-своему, а ты потом посмотришь. Аргуса я же вырастил, и ничего.              — Аргус очень наглый. Ты разбаловал его, — попытался упрекнуть Одиссей, но он так нежно улыбался, явно прощая сыну это и не имея ничего против того, что его пёс себя так вёл.              Восемнадцать дней, думал Антиной, Телемах знал отца и вёл себя с ним так спокойно и расслабленно. Тридцать дней прошло с того самого разговора о доверии, и Телемах начал что-то скрывать от Антиноя.              — Телемах хочет завести щенков, — внезапно произнёс он, привлекая внимание.              Одиссей выглядел удивлённым и заинтересованным то ли новостью о щенках, то ли тем, что Антиной принимал участие в такой домашней беседе. Телемах от неожиданности поперхнулся.              Отчасти Антиной действительно хотел поделиться, раз уж это было к слову, а вся ситуация обязывала к беседе. Отчасти хотелось показать Пенелопе и Одиссею, что Антиной был способен построить что-то хорошее, что он хотел этого, что был вовлечён. И всё же нужно было немного надавить на Телемаха. Нужно было заставить его признать перед всеми, что он действительно строил планы на будущее и в этих планах был Антиной.              Потому что если Телемах признает это перед свидетелями, ему будет гораздо сложнее предать.              — Правда? — Одиссей перевёл заинтересованный взгляд на Антиноя, будто пытался прикинуть, насколько тот вообще мог найти себе место в спокойной жизни, хорошо ли смотрелся в картинке, которую нарисовал себе в голове Одиссей.              — Да, но с породой мы ещё не определились, — ответил Антиной.              “Мы” горчило на языке.              — Думаю, всё же гончая. А вот над именами стоит подумать, — решил Телемах. — Я бы одного назвал Арис.              Как “доблесть”. Чего-то похожего от Телемаха ожидать и стоило. А тот ожидал, когда Антиной предложит вариант имени для второго щенка.              — Зачем давать ему имя? — всё же спросил он. — Он может отзываться и на Пёс.              — Всему нужно своё имя, — упрекнул Телемах. — Может, Нирос?              — Слишком мягкое, — покачал головой Антиной.              — Лик? — предложил Одиссей. Видимо, ему просто понравилось, как оно звучит.              — Нет, как-то слишком просто. Пёс должен знать, что он любим, — мгновенно отверг Телемах.              Антиною хотелось сказать, что собаке последнее, до чего есть дело, это до имени. Что чувство любви, — если собаки вообще были способны его испытывать, — появится от отношения к ней, а не от клички.              — Мне кажется, ты говорил, что я выберу имя щенку, — насмешливо напомнил Антиной, прерывая перебирание кличек.              — И какие же у тебя варианты? — с подозрением спросил Телемах.              — Яр или Тир, — предложил тот. — Короткие, звучные. Я же не буду нянчиться с ними.              — Ты бы ещё что-нибудь жуткое и устрашающее предложил.              — Харон? — приподнял брови Антиной, начиная глупо поддразнивать.              Судя по выражению лица Телемаха, он только что лишился права голоса в выборе клички. Или только возможности предлагать свои варианты.              Антиной краем уха слушал различные варианты. Пушок, Снежок — полушутливо предложенные — и тому подобное он отверг сразу же, а после просто потерялся в потоке имён.              Он повернул голову и столкнулся взглядом с Пенелопой, которая пристально за ним следила всё это время. Повисло молчание. Где-то там на фоне Телемах и Одиссей спорили об этом несомненно важном жизненном выборе, но сейчас казалось, что это всё было невероятно далеко.              — Ты ведь не пытаешься его изменить, правда? — спросила Пенелопа. Её спокойствие и почти что дружелюбный тон настораживали. — Мне бы не хотелось узнать, что ты… переделываешь моего сына под себя.              — Если он и меняется, то только потому, что сам этого хочет, — уклончиво отозвался Антиной.              — Ему ведь можно и внушить это желание, — заметила Пенелопа. — Сегодня это небольшая уступка, завтра желание просто угодить, а послезавтра он искренне верит в то, что поведение, которое ему не свойственно, это исключительно его желание.              — Не боитесь, что он может менять меня под себя? Или вы этого и жаждете? — уточнил он.              — Боюсь. Потому что, если он начёт менять тебя под себя, то я начну опасаться, насколько далеко может зайти твоя одержимость им.              Они так легко отделяли понятия любви и одержимости друг от друга, как будто между ними была хоть какая-то разница. Кроме, разумеется, высокоморальности одного из этих понятий.              — Ты не ответил на вопрос, — заметила Пенелопа.              — Возможно, пытаюсь, — смысла лгать не было. — Но не под себя, а для себя. Разница есть. Менять под себя — это видеть в нём исключительно сырьё. Ломать его, чтобы он стал удобным, предсказуемым и послушным, — Пенелопу передёрнуло от этих слов. Она пыталась сдержать отвращение за напускной улыбкой, у неё даже почти получилось, но глаза всё выдавали. — А менять для себя это… это как переставить стул, потому что с этого угла свет падает лучше. Он остаётся тем же самым стулом, но мы видим друг друга яснее, нам друг с другом удобнее, только стоит привыкнуть к этой небольшой перестановке.              Ей не нравилось это объяснение, не нравился ни один из вариантов.              — Удобное объяснение, — всё же оценила Пенелопа. — Почти красивое. А по факту?              — А по факту он всё ещё рядом, — ответил Антиной. — Не под меня. Не вопреки себе. Значит, вам не о чем беспокоиться.              — Пока что, — заметила Пенелопа. — Ты говоришь так сейчас, а что будет потом?              — Поверьте, что бы я ни думал, я совсем не хочу менять его под себя, — пришлось её заверить. Он даже не увиливал.              Он не хотел менять, потому что иначе ему бы стало слишком скучно. Телемах бы не был и вполовину так очарователен, если бы не его острый язык, желание спорить и сопротивляться, если бы не это прекрасное гневное выражение лица, упёртость. В общем, Антиной не мог позволить себе такой роскоши, да и совсем не хотел.              Пенелопа ему не верила, это было ожидаемо, но сейчас его лицо не выражало ничего, кроме искренности. Может, разве что, малую долю расчёта, но не более.              — Буду надеяться на правдивость твоих слов. Но если я увижу, что он начал меняться и это ему не на пользу, я…              — Давайте обойдёмся без кровавых подробностей, не хотелось бы портить ужин, — почти безразлично попросил Антиной.              Он устал от этих постоянных угроз. А потом ему говорили идти навстречу.              — Я лишь беспокоюсь за своего сына, — начала защищаться Пенелопа.              — И я беспокоюсь не меньше, так что не нужно нападать на меня.              — А есть причины беспокоиться? — прищурилась она.              Она была для Телемаха самым близким человеком из всех. С Одиссеем тот только начал сближаться, так что если и идти за помощью в заговоре против Антиноя, то к ней.              И всё равно было ощущение, что она тоже не знала всего. Она говорила и вела себя так, будто Телемах ничем лишним с ней не делился. Значит, всё же пока держал это только в себе, не был уверен.              — Конечно, — ответил Антиной. — Всё довольно быстро меняется, нужно приспосабливаться к новой жизни. Он мне признался, что иногда дворец кажется ему слишком пустынным без женихов и слишком тихим, а это пугает его.              Видите, думал Антиной, я на вашей стороне, я заботливый, слушаю его, переживаю, а ещё делюсь этим с вами, потому что вы должны знать. Но вместо благодарности Пенелопа перевела взгляд на Телемаха. Такой мягкий, печальный и добрый.              — Если вас это утешит, по ночам он куда лучше спит.              Нет, она не разжалобила Антиноя — ну, может слегка, — просто он решил, что нужно использовать открывшуюся возможность по полной.              Затем снова снова посмотрела на Антиноя.              — Значит, ты поступился своими амбициями ради него? Ради Телемаха?              А тот вдруг повернулся к Антиною, предлагая кличку:              — Анемон.              — Как цветок? — он не знал, чего в голосе больше: изумления, несогласия или презрения. — Пса не будут звать в честь цветка.              — Даже людей называют в честь цветков, а тут всего лишь пёс, — уязвлёно заметил Телемах.              — Если это просто пёс, почему бы его и не звать Псом? — издевательски уточнил Антиной.              Телемах скривился и отвернулся, возвращаясь к обсуждению.              Антиной повернулся к Пенелопе, успел заметить лёгкую усмешку, которую она тут же скрыла. Это можно засчитывать за небольшую победу или эта улыбка была обращена исключительно к Телемаху?              О чём они? Антиной отказался от амбиций, точно. Раздражающее упрощение.              — Вроде того, да.              — Ты отказался от всех своих злых планов, чтобы быть с ним? — уточнила Пенелопа, прищурившись.              Планы Антиноя не были такими уж злыми. Ну, ладно, некоторые были. Принуждение Пенелопы к женитьбе, пока он был женихом. Практически всего его злые планы были тогда, когда он был среди женихов и выживал там так, как умел. С тех пор, как он объединился с Телемахом, он был довольно серьёзен относительно его благополучия и получения власти для нормальных — нет, не благородных, но адекватных — целей. Пенелопа, наверное, единственная возражала против соглашения Телемаха и Антиноя, но контроль над женихами использовался во благо — то есть, Антиной не злоупотреблял своей властью, — а женихи служили на благо дворца, прекратив его разорять так сильно. Так что эти планы тоже не были злыми. И всё, что касалось женихов, зло, а всё, что выступает против зла, должно расцениваться, как добро. Иначе и быть не должно. А Антиной старательно стремился избавиться от роли бывшего жениха.              Итак, он чист.              — Наша цель, жизнь, которая устраивает нас обоих, совпала, — спокойно ответил Антиной. Может быть, он чуть-чуть приукрасил. — Следование стратегии и планам Телемаха было ценой, которую я заплатил, чтобы встать рядом с ним. И я не жалею, что заплатил её.              — Я тебе не доверяю и не верю, — отозвалась Пенелопа.              — Вы и не обязаны. Но это не отменяет того, что я говорю правду.              — Может, Никс? — предложил Телемах, повернул к нему голову.              — И что оно значит? — с недоверием уточнил Антиной, отрываясь от разговора. Он успел заметить чуть насмешливый взгляд Пенелопы, которую, видимо, веселила эта необходимость разрываться между глупой болтовнёй и опасным балансированием на краю.              — Ничего особенного. Просто красиво и коротко. И звучно. Но не очень грубо.              Слишком много возни для выбора клички собаки. От клички он был не в восторге, кстати, но это был явно лучший вариант из предложенных.              — Хорошо, пусть будет Никс, — сдался Антиной.              — Он точно был одним из самых худшим женихов? Он, на самом деле, не кажется таким уж ужасным, — хмыкнул Одиссей. Проверял, сколько сильно может уколоть прежде, чем тот разозлится.              — Спасибо, — страдальчески закатил глаза Антиной и перевёл взгляд на Пенелопу, умоляя спасти от общества её мужа. Он бы предпочёл ещё десять подобных обсуждений с ней, чем одно с Одиссеем.              — Наш с тобой разговор об этом, пожалуй, закончен, — безжалостно произнесла она с вежливой улыбкой.              Телемах сверкал глазами, пытаясь понять, что именно был разговор, о каких конкретно темах и к чему привёл. Не случилось ли катастрофы — вот, что он хотел узнать.              — Благодарю вас, это был самый приятный допрос за последнее время, — с такой же вежливой улыбкой отозвался Антиной, игнорируя этот любопытный взгляд. И это была абсолютная правда.              Пенелопа лишь хмыкнула, Одиссей окинул их внимательным взглядом, а вот Телемах почти начал нервничать, готовый бросаться на защиту, но ещё до конца не решив на защиту кого именно.              — Должна признать, вы ведёте себя лучше, чем я ожидала. Хотя, это не говорит о многом, — заметила она.              Ясно, Пенелопа ожидала криков, ссор и летящих друг в друга ножей. Все они ожидали чего-то подобного, Антиной был в этом уверен, потому что он тоже ожидал.              — Мам… — тут же начал Телемах.              А Антиною ужасно надоело, что его вечно пытаются защитить, как и то, что его вообще постоянно нужно защищать.              — Приятно не оправдывать худшие ожидания, — откликнулся Антиной.              — Надеюсь, любовь к этому чувству не пройдёт слишком быстро, — как бы невзначай бросил Одиссей.              Очередное напоминание: пока ты ведёшь себя хорошо, тебя никто не трогает, поэтому будь добр, не совершай ошибок и не своди на нет весь прогресс. А прогресс давался с огромным трудом, потому что Антиной всё ещё не мог переступить через свою гордость и прислушаться к данным ему советам. Но он был почти готов признать, что часть из них была неплохой. Хотелось запустить в Одиссея ножом.              — Прекрати, — нахмурился Телемах. — Я думал, мы пытаемся сделать хоть что-то, а не устроить суд.              Ключевое слово “пытаемся”.              — Ты очень много говоришь за него, — заметил Одиссей. Телемах поджал губы, видимо, напоминая себе, что ругаться сейчас будет не самым лучшим выходом. — Ты не можешь вечно защищать его.              — Если он сам себя будет защищать, вы тоже останетесь недовольны!              Вот, что случается, когда сталкиваются два слишком упрямых характера. Интересно, когда они с Телемахом ругаются, выглядят со стороны также бестолково или всё же получше? Конечно, получше, потому что там нет Одиссея.              — Почему он вообще должен защищаться? — продолжал негодовать Телемах.              — Потому что мы защищались от него почти десять лет, — прохладно напомнила Пенелопа. Их любимые разговоры о прошлом. — Или ты уже забыл об этом?              — Не забыл, — почти смиренно выдохнул он. — Но мы, вроде, пытаемся учиться доверять и как-то жить все вместе. Разве нет?              — Он хочет угодить тебе, — произнёс Одиссей. — Он хочет заручиться нашей поддержкой и союзом. Он хочет влезть в политику для благих целей, насколько он понимает, что значит благие. И он жаждет власти. Такие мотивы затрудняют доверие.              — Вы пропустили один момент, — заметил Антиной. Эти удивлённые взгляды. Похоже, они даже забыли, что он был здесь. — Я хочу стать лучше и работаю над этим.              Вот, даже щеночков скоро заведёт.              — Это входит в пункт “угодить Телемаху”, — ответила Пенелопа. — Просто так ты бы этого не сделал.              — Да конечно, — процедил Антиной. — всё, что я делаю — спектакль для одного зрителя. Хорошо бы вы поаплодировали, раз уж тоже смотрите.              — Это называется манипуляцией. Или ты предпочитаешь “естественная харизма”? — напряжённо уточнил Одиссей.              — Мне всё равно, как вы это назовёте. Главное, что он возвращается в нашу спальню. Каждый вечер. Ко мне.              Телемах вздрогнул от этих слов, совсем не ожидал такой прямоты. Антиной бы сказал больше про его реакцию по выражению лица, но сейчас смотрел на главного врага здесь. Лицо Одиссея мгновенно потемнело.              — Прекратите! — голос Телемаха звенел от напряжения.              — Нет уж, пусть продолжат, — остановила его Пенелопа. Она явно была не в восторге, но желала выяснить, чем всё закончится. Насколько быстро Антиной может уничтожить то, чего достиг.              — Нет, не продолжим, — резко отозвался тот. — Я не собираюсь обсуждать одно и то же постоянно, но в разных формулировках. Меня достали попытки доказать вам, что я стою хоть чего-то.              Что ж, они хотели довести его, хотели, чтобы он сорвался и можно было навесить дополнительных пунктов, почему он совершенно точно не достоин, не способен, находиться в этой семье. Хоть у кого-то цели на этот ужин были достигнуты.              Антиной поднялся.              — Прошу меня простить. Не очень хорошо себя чувствую, — ядовито произнёс он.              — Я провожу, — Телемах поднялся следом.              — Не надо, — вышло слишком резко. Антиной постарался смягчить интонации настолько, насколько мог: — Проведи время с семьёй.              У Пенелопы был какой-то очень странный взгляд, а после она перевела взгляд на Одиссея.              Покидал обеденный зал Антиной под абсолютную тишину, вот только стоило двери за ним закрыться, как тут же вспыхнул спор. Был соблазн остаться и послушать, что же там будут обсуждать, — будет ли Телемах защищать его тогда, когда его рядом нет, — но делать это не было никакого желания.              Антиной не успел пройти слишком много — за спиной послышались шаги. Это был Телемах, кому же ещё это быть, не Одиссея же совесть замучила, и он решил извиниться.              — Ты не можешь просто сбежать, — слишком взволнованно, чтобы быть упрёком.              — Могу и делаю это, — развёл руками Антиной. — Я не собираюсь сидеть и выслушивать всё это в который раз.              — Идём назад, — попросил Телемах, делая шаг к нему.              — Я туда не вернусь.              Антиной развернулся, направился дальше. Ему нужно было выдохнуть и подумать. Телемах заспешил следом, поравнялся с ним, видимо, не собираясь прекращать свои попытки уговоров. Очень зря.              — Тогда я иду с тобой, — сообщил он.              Антиной удивлённо замер. Телемах замер рядом. Последнее, чего Антиной от него ожидал, это подобного.              — Нет, возвращайся, — это должно было прозвучать, как приказ, но он был слишком растерян для такого.              — Я туда не вернусь.              Это даже забавно.              Они снова направились по коридору. Очевидно, в покои Телемаха, — которые Антиной в этой ужасной пародии на ссору назвал их общей спальней, — потому что хотелось оказаться в месте, до которого никто посторонний не мог бы так просто добраться.              Всё это ужасно утомляло, Антиной невероятно устал, а Телемах снова молчал и беспокойно что-то обдумывал. Нужно было сделать хоть что-то.              — В нашем соглашении был пункт о том, что мы не можем предавать друг друга, — начал Антиной, решая перейти к осуществлению своего плана.              Телемах тут же повернул голову, внимательно вслушивался в каждое слово и напряжённо пытался понять, куда именно всё это может привести. Пусть думает, всё равно не угадает.              — Был, — кивнул тот. — И есть до сих пор, я надеюсь.              — Есть, — подтвердил Антиной. — О том, что ты не предашь меня никому, что не будешь плести заговоры за моей спиной.              — Я помню. К чему ты ведёшь? Что-то случилось? Ты что-то слышал, видел? — спросил Телемах напряжённо.              Пытался выяснить, что Антиною уже известно на этот момент, или действительно не знал и нервничал из-за непонятной темы?              — Я бы хотел убрать эти пункты из нашего соглашения.              — Что? — слишком громкий вопрос отражался от стен насмешливым эхом. Телемах продолжил гораздо тише: — Ты требовал, ты ужасно настаивал на этом. С кучей уточнений, чтобы я даже выкрутиться не мог. А теперь хочешь убрать? — недоверчиво спросил он и добавил гораздо тише: — Ощущение, что ты готовишь всё для побега.              Насколько Антиной мог доверять этому, казалось бы, искреннему беспокойству?              — Нет, я просто подумал, что оно нам больше ни к чему, — наконец заверил он.              Это был очень рискованный шаг, который сразу развяжет Телемаху руки, даст свободу в слишком многом. Но иных способов пока не виделось.              — Ни к чему? — Телемах ему не верил, спрашивал и смотрел с подозрением.              Ну конечно, сейчас ведь у Антиноя слишком шаткое положение, а он отказывается от того, что гарантировало ему защиту. Гарантия, конечно, сомнительная, но всё же. По идее, он должен был вцепиться в это, как утопающий в единственный шанс на спасение, но вот он тут и предлагал отказаться от этого.              — Я подумал, что раз уж мы здесь, в этой точке, что ты из раза в раз выбираешь меня, — звучало ужасно сентиментально, совсем не в его духе, но внезапно это было искреннее Антиной сделал шаг ближе, обхватил подбородок Телемаха. — Раз уж ты сделал столько всего, то мне вряд ли стоит ожидать ножа в спину, — он видел, как у Телемаха перехватило дыхание, когда палец прошёлся почти по его губе. — Тем более, что отношения у нас уже далеко не те, что были тогда, когда мы обсуждали эти условия. Тогда шанс предательства действительно был довольно высок, но сейчас…              Антиной намеренно не закончил предложение, оставив додумывать самые красивые и сладкие слова Телемаху, чтобы он проникся ещё больше. Антиной поглаживал его щёку с лаской, нежностью.              Телемах обхватил его запястье, будто вот-вот собираясь убрать руку от лица. Но пока что не двигался, всматривался в его лицо, смотрел прямо в глаза.              — Что скажешь, волчонок? Если ты опасаешься моего предательства, то ничего страшного, я пойму. Оставим тогда всё, как есть.              И Телемах попался в эту ловушку, пусть этого ещё не осознавал. У него больше не было выбора. Он стоял перед человеком, которого, как утверждал, любил, перед тем, кто сейчас стоял так близко, смотрел так преданно и держал так бережно. Кто просил убрать условие из соглашения, потому что не верил в предательство, а значит, не верил и в нужность этого условия.              Антиной взывал к доверию, о котором Телемах так любил говорить. Тридцать дней. Разве этого не достаточно, чтобы начать выстраивать что-то действительно важное? Если Телемах доверял или хотел доверять — он примет эту просьбу, он покажет, что не предст. Либо это, опять же, развяжет ему руки.              Но даже так он не ударит, будет медлить, а к тому времени Антиной снова вернёт себе под контроль. Телемах будет мучиться от чувства вины, потому что Антиной ему доверился, как и просили, буквально вложил своё сердце в чужие руки, а Телемах затевал предательство. Он не сможет ударить. Не так скоро.              — Нет, не опасаюсь, — растерянно покачал головой Телемах. Пытался осмыслить, пытался уложить в голове. Антиной покрепче сжал его челюсть, чтобы не дать отвернуться. — Значит, уберём. Главное, чтобы тебя это не беспокоило.              Что ж, начало положено.              Они молчали до самой спальни. Телемах снова хмурился, наверное, обдумывая случившееся. Может, что-то ещё. Он не говорил.              Антиной задумчиво крутил кольцо на пальце.              — Ты мне не доверяешь, — заметил он, когда за ними закрылась дверь. Здесь обсуждать многие вещи было гораздо спокойнее, чем в остальном дворце, который казался ужасно неприветливым.              Телемах резко повернул к нему голову, приподнял брови.              — Ты так думаешь?              Судя по интонации, был обижен этим заявлением.              — Ты не доверяешь мне полностью, — поправил себя Антиной.              Не так, как бы он хотел, чтобы ему доверяли.              — Нет, — всё же неохотно согласился Телемах. — Но я доверился тебе в том, что ты оберегаешь меня. Я доверился тебе, что ты пытаешься помочь мне освоиться здесь, привыкнуть, помочь с...              Он не произнёс “с властью” или чем-то подобным, просто замолчал.              И всё же эти слова даже успокаивали. Это больше, чем Антиной вообще когда-либо надеялся получить. Если так подумать над этими словами, то, по сути, Телемах доверил себя. Улыбка сама наползла на лицо.              — Что же будет, когда ты начнёшь доверять мне полностью? — спросил Антиной.              Телемах начнёт доверять свои мысли или это так и придётся вытягивать из него?              — Ты сойдёшь с ума от счастья и власти в тот же день, — фыркнул Телемах.              — Ты так думаешь?              — Я знаю. Потому что знаю тебя лучше кого бы то ни было, — эта уверенность с долей хвастовства была даже к лицу Телемаху.              — Почти все, кто меня хоть сколько-нибудь знал, мертвы. Удобно соревноваться с мертвецами, — заметил Антиной.              — Конкуренция — штука непростая, — пожал плечами Телемах, принимая условия игры. — Пришлось убить парочку человек, конечно. Но зато теперь ты весь мой.              У Антиноя дрожь по телу была каждый раз, когда Телемах говорил нечто подобное таким голосом.              — Скажи это ещё раз.              Это совершенно точно приказ.              — Тебе нравится слушать, как я говорю, что убивал людей? — прикинулся идиотом Телемах. Ему шло даже это.              Антиной резко потянулся вперёд, схватил Телемаха за руки, желая прижать к себе, выместить из его головы все лишние мысли. А тот так просто сдаваться не собирался, тут же начал выкручиваться.              Если бы это не было просто баловством, Телемах бы уже замер, захваченный в нужную позу. Но это не настоящая драка, возможно даже, Антиной немного поддавался. Сейчас было даже немыслимо подумать о том, чтобы по-настоящему ударить Телемаха.              Чему он точно не поддавался и не желал, это случайной подножке и толчку назад, который заставил рухнуть на кровать. А Телемах тут же навис сверху, прижимая плечи Антиноя, чтобы тот не смог встать, как будто это могло его остановить. Сейчас его заставляло замереть скорее их положение и интерес к тому, что будет дальше.              — Повтори это ты, — потребовал Телемах.              — Что? Тебе нравится слушать, как ты убивал людей? — мстительно ответил Антиной, сверкая бесстыжей улыбкой.              — Нет, глупенький, — ласково промурлыкал тот, — что ты мой.              Просто поразительно, что всего несколько месяцев назад Телемах требовал того, чтобы Антиной даже не думал такими формулировками, что Телемах хотел быть с ним, а не его, и в обратную сторону. А теперь требовал этого.              — Я твой, волчонок. Не стоит так переживать, — победно ответил Антиной.              Этот поцелуй, эта награда, был, пожалуй, одним из самых сладких.