Там, где страх его лежит

      Щенки оказались… неуправляемыми, хотя Телемах считал их милыми. А ещё в мировоззрении Телемаха эти два качества друг другу не противоречили. Когда дело касалось щенков, противоречивые вещи по какой-то непонятной причине подчинялись очень странной логике, которую Антиной не мог уловить никак.              Псов нужно было воспитывать, но Телемах пускал их на постель. Их нужно было держать в строгости, но он слишком сильно их жалел и любил поднимать на руки, говоря, что скоро они вырастут и уже не получится так делать.              Это было в каком-то смысле очаровательно. И абсолютно нелепо.              Теперь Антиной постоянно слышал глупое сюсюканье и бесконечные вопросы в духе “А ты их любишь?”, на которые понятия не имел, что вообще нужно отвечать. Ограничивался коротким “чуть-чуть” и наблюдал, как Телемах расплывался в хитрой улыбке, будто не верил в сказанное.              Будто назло именно Антиною из них двоих достался самый неусидчивый и громкий щенок. Он его выбрал себе, потому что тот был просто чёрного окраса — в отличие от пятнистого недоразумения Телемаха, которое оказалось невероятно послушным, — а в итоге забрал себе какую-то бестию. Щенок постоянно лаял, постоянно вертелся, возился и что-то делал, постоянно просыпался слишком рано и не обращал внимание на любые запреты.              Телемаху это казалось забавным.              Антиной же, почти смирившись, наблюдал, как Никс снова забирался на кровать. Его только что поставили на пол уже дважды.              — Сделай с ним что-нибудь, — наконец попросил Антиной, когда щенок принялся тыкаться мордой в руку. Антиной тут же её убрал.              — Пусть лежит, — счастливо отмахнулся Телемах и тут же приказным тоном добавил: — И пожалей его.              — Его незачто жалеть. Собаке не место на кровати. Как я его воспитаю, если буду гладить за любое действие?              — Щенки слишком милые, чтобы их воспитывать, — отозвался Телемах, смотря на тщетные попытки Никса добраться до руки Антиноя. — Им достаточно уши прижать к голове и всё.              К чести Никса, он всегда пытался сгрызть только ту одежду, которая принадлежала Телемаху. Небольшое возмездие за то, что он так откровенно наслаждался чужими страданиями.              Щенок, то ли разочаровавшись, то ли утомившись, просто плюхнулся, привалившись к бедру Антиноя и, по всей видимости, собираясь спать так. Это уже даже не раздражало, вызывало только ленивое возмущение.              — Не трогай его! — тут же шикнул Телемах ещё раньше, чем Антиной успел что-то предпринять. Но угадал замысел точно. — Пусть спит, если ему так нравится.              Ему было хорошо говорить — его щенок спокойно спал в изножье кровати и никак не мешал. И всё же Телемах был в чём-то прав. Иногда в этой маленькой дурной морде мелькало что-то такое, от чего хотелось махнуть рукой и позволить этому безобразию продолжаться.              И чем дольше Антиной пытался воспитать своего щенка, тем больше убеждался, что ему достался самый неуправляемый. Когда кто-то другой брал Никса на руки, тот счастливо вилял хвостом, но стоило это сделать Антино, как тот сразу принимался рычать. А потом гадёныш как ни в чём не бывало бежал и требовал, чтобы Антиной его гладил и чесал.              Однажды Никс упал с края кровати и начал хромать. Волнение — а не небольшой испуг, как это назвал Телемах, — со стороны Антиноя было вполне очевидным. Вот только щенок, стоило попытаться осмотреть его и понять причину хромоты, начал весело носиться по комнате без малейшего намёка на травму.              Он всегда смешно ходил по скользкому полу, потому что у него разъезжались лапы. Телемах смотрел на Антиноя с каким-то превосходством и победой каждый раз, когда замечал любые признаки веселья.              А ещё щенок просто ненавидел, когда ему трогают передние лапы, — что удивительно, дело было даже не в Антиное, — поэтому пришлось бросить попытки научить его команде дать лапу.              Возможно, — только возможно! — его щенок был чуть забавнее, чем щенок Телемаха. Это не значило лучше, просто сравнение двух критериев.              Жизнь шла каким-то своим очень странным чередом, и Антиной не был уверен, нравилось ли ему то, что он привыкал к этому, или нет.              Сорок дней с момента разговора. Им обоим за последнее время определённо стало гораздо лучше.              Двадцать восемь с момента прибытия сюда. Антиной определённо начал чувствовать себя гораздо спокойнее. Он даже смеялся один раз за очередным семейным обедом от каких-то глупых слов Телемаха. Что самое ужасное, не словил осуждающего взгляда от Пенелопы. Или просто не успел заметить.              Совсем внезапно не было ни ненависти, ни страха, ни крика, ни желания всё разнести по кирпичикам. Только Телемах, иногда зовущий его во сне во время какого-то кошмара. Только Одиссей, поддерживающий его в том, что собаке не место на кровати. Только Пенелопа, снисходительно напоминающая, что вчера тот не мог уснуть, пока Аргус не устроился у него в ногах.              Всё было слишком по-домашнему. Слишком невыносимо, потому что Антиной всё ещё не чувствовал себя частью этого дома.              И всё же, проходя мимо служанок и случайно услышав, что они собирались жечь в покоях Пенелопы лавандовые благовония, упрекнул их, сказав, что от них у царицы болит голова. Потому что на это жаловался Телемах: что от запаха лаванды у него, как и у матери, болит голова. Поэтому сам Антиной старался упорно избегать этого запаха.              Так странно и непривычно. И неправильно.              Он мог бы здесь спокойно жить, а в последнее время думал об этом всё чаще и чаще, несмотря на то, что явно не принадлежал этому миру.              Антиной не знал точно, в чём именно состоял план Телемаха, но он точно работал, потому что Антиной успокаивался. Одомашнивался.              И это вызывало смешанные чувства.              Он наблюдал, как щенки носились по саду, громко лая. Хорошо, что вдвоём им не нужен был особый присмотр, и можно было предоставить их самим себе. Последнее, чего хотелось, играть со щенками, как какой-то идиот.              Справа почудилось движение, Антиной повернул туда голову и застыл, столкнувшись взглядом с Пенелопой, которая теперь всерьёз раздумывала, стоит ли продолжать идти или развернуться. Потом всё же двинулась навстречу. Ругаться и пререкаться с ней сейчас, что удивительно, не хотелось.              Весёлый лай тоже приближался к нему. Щенок Телемаха нёс что-то в зубах, в то время как его собственный просто нёсся не разбирая дороги. И чуть не сшиб Пенелопу. Это добавило ему чуть больше симпатии. Можно было натренировать, чтобы он притворялся мёртвым каждый раз, когда видит Одиссея или…              Пенелопа покачнулась, и плохо закреплённая заколка слетела с её волос. Его щенок тут же побежал обнюхивать находку.              — Нельзя, — тут же сказал Антиной. Щенок тут же посмотрел на него огромными глазами, прижав уши к голове. Тот самый взгляд, который безотказно работал на Телемахе. Антиной поднял заколку и передал её Пенелопе. — Держите.              — Благодарю, — она явно старалась звучать так, чтобы её голос был как можно холоднее, но растерянность полностью скрыть не удалось.              Это даже немного оскорбляло. Он не любил эту семью, да, но отсутствие учтивости ему приписывать не стоило. На её недостаток можно было пожаловаться в прошлом, когда он был здесь на правах жениха, но уж точно не теперь.              Щенок уже заметил ворону и бросился к тому дереву, облаивая несчастную птицу. Ворона каркнула в ответ, и щенок тут же прятался за Антиноем и уже из-за его спины пару раз гавкнул. Как можно иметь настолько неуёмный запас энергии? Зато щенок Телемаха спокойно сидел рядом, с чем-то похожим на восторг наблюдая за происходящим.              Пенелопу это позабавило.              — Вижу, Телемах не врал, Никс довольно активный, — сказала она странно потеплевшим голосом.              С каждым разом теория о том, что у этой семьи слабость к собакам, подтверждалась всё сильнее. Если бы Антиной знал это изначально, он бы пошёл с охапкой самых милых щенков выкупать себе свободу.              — Щенки в целом очень активные. Просто этот особенного неугомонный, — отозвался он.              — У них есть имена.              — Телемаха здесь нет, — отозвался Антиной, будто это служило достаточным ответом на вопрос.              — Ты очень много уступок делаешь только ради него и только при нём, — заметила Пенелопа.              — Это называет прислушиваться и уважать его позицию.              Ей явно есть, о чём спорить, но она, кажется, уже устала.              Ворона улетела. Щенок перестал бояться и снова начал бегать вокруг. Пенелопа наблюдала за ним. Она больше не была такой напряжённой, какой Антиной привык её видеть. А ещё она совсем не верила в то, что из него может выйти что-то хорошее. Хотя бы потому, что он ещё ни разу не раскаялся за то, что сделал с ней.              Антиной мог не любить её, но Телемах любил. А ещё Телемах просил всего один раз перешагнуть через гордость, а Антиной только что сам загнал себя в ловушку о том, как важно слушать и уважать позицию, даже если она неправильная.              Он сам совсем недавно думал о том, что надо бы это наконец сделать, просто вся решительность внезапно куда-то исчезла, стоило этому шансу оказаться так близко. И всё же сделать это было нужно.              — Я был груб. И неправ. Я это полностью признаю. Это не значит, что я сожалею о каждом слове, но я согласен, что сказал их не тем тоном, не в том доме и не тому человеку. И за это прошу простить. Если сочтёте нужным.              Антиной не смотрел на неё, но этот удивлённый взгляд жёг кожу и раздражал.              — Так значит, ты умеешь извиняться. Как трогательно, — её едкая ирония была ещё хуже.              Антиной закатил глаза.              — Я не могу тебя простить, но могу принять извинения, — продолжила Пенелопа уже спокойнее. — Разницу видишь?              — Вполне. И меня это устраивает.              — Хорошо.              Щенок Телемаха наконец устал просто лежать и присоединился к игре.              — Как вообще вышло так хорошо воспитать вашего пса? — задумчиво спросил Антиной. — Он у вашего мужа такой послушный.              — Думаю, он бы тебе посоветовал уплыть из дома на двадцать лет. Вот и проверишь, работает ли такой способ дрессировки, — мстительно отозвалась Пенелопа. Вот только без привычной озлобленности, скорее уж с жестоким весельем. Телемах любил подшучивать таким тоном.              — Я, пожалуй, лучше сам как-нибудь разберусь, — хмыкнул Антиной.              Всё это не было примирением, а, скорее, тем самым перемирием, о котором так отчаянно просил Телемах. Но это был единственный раз, когда Антиной пошёл на уступку. К Одиссею он так не пойдёт. Тот убил его друга, так что у Антиноя были абсолютно все права злиться и не желать сотрудничать.              Хотя вот, уже сам сделал первый шаг, извинившись, сделав так, как попросил Одиссей.              Евримах бы сейчас закатывал глаза и шутил о том, что Антиноя приручили и даже назначили нянькой. И гонялся за собаками, потому что ему нравились собаки. Особенно такие ненормальные, как эта. Евримах бы посещал дворец не для того, чтобы увидеть друга, а этого ужасного щенка.              Жизнь выстраивалась в какую-то уморотворённую рутину. По утрам Антиной гулял со щенками, по вечерам — с Телемахом. А тот постепенно начал подпускать, — и Антиной всё ещё жутко ненавидел этот факт настолько откровенной зависимости, — к политике, что-то рассказывать, просить совета.              Это странным образом почти успокаивало. Как будто проблема его шаткого положения постепенно начала разрешаться. Правда, видимо, и остановилась на начале, но всё упиралось в Одиссея, который не желал идти на уступки. Но Телемах что-то делал, пусть и постепенно. А Антиной должен был также осторожно и постепенно подвести его к мысли, что без него ничего не выйдет, будет хуже. Медленно, но верно, не всё можно было получить сразу. Благо за столько дней он научился смирять свои амбиции.              Это был тридцать третий день пребывания на Итаке. Они с Телемахом привычно гуляли по саду.              — Не знаю, что именно ты сделал, — начал он, — но отец сегодня сказал, что не против попробовать рассмотреть тебя на роль моего советника. Раз уж я всё равно тебе всё рассказываю, и мы всё обсуждаем.              Вся эта формулировка была такой расплывчатой, не дающей ни единой гарантии. И всё же это было гораздо больше, чем вообще можно было ожидать от Одиссея.              И что сподвигло его на то, чтобы он соизволил пересмотреть своё решение? Ответ пришёл на ум почти сразу.              — Я извинился перед твоей матерью, — наконец сказал Антиной. — Думаю, это сыграло не последнюю роль.              — Ты что? — Телемах выглядел слишком поражённым этой новостью. Видимо, ему никто ничего не рассказал.              — Подумал, что стоит, раз уж я, вроде как, действительно обосновался здесь, — сказано настолько буднично, будто это было обычным делом. — Тем более, не этого ли ты хотел? Всё, как просил.              — Ты это сделал, потому что я попросил, или потому, что сам захотел? — недоверчиво спросил Телемах.              — А это не может быть и тем, и тем одновременно?              — Обычно — нет.              — Обычно, но не в этот раз. Тебе не о чем беспокоиться.              Телемах задумчиво кивнул и уставился куда-то перед собой, задумавшись о чём-то. Антиной глубоко вздохнул, напоминая себе о терпении.              — Ты ведь мой, да? — внезапно уточнил Телемах.              Этот вопрос было сложно увязать с их предыдущей темой разговора, так что Тот вопросительно склонил голову, пытаясь понять, к чему всё это ведёт. К чему Телемах пытался это привести. Сейчас он выглядел глубоко задумчивым и обеспокоенным.              — А ты мой? — вместо ответа спросил Антиной.              Телемах ещё больше погрузился в свои мысли. Он постоянно был таким задумчивым, постоянно что-то хотел выяснить, постоянно навесить какой-то ярлык, чтобы ему легче жилось. Антиной уже даже привык жить в таком мире, где от Телемаха можно ожидать чего угодно.              — Смотря что ты вкладываешь в эти слова, — наконец отозвался Телемах.              Ну вот опять они будут пытаться выяснить абсолютно ненужные значение и смыслы. Какая разница, что он в это вкладывает, если всё уже идёт так, как им обоим нужно? Или почти так. Как будто сказанные слова что-то изменят. Так зачем усложнять и забивать голову ерундой?              — Это значит, что ты мой, — Антиною хотелось сказать”почти во всём”, но реакция на подобную формулировку понятна заранее, поэтому он выбрал: — В очень многом. Это значит, что ты слушаешься. Что я могу тебя трогать, звать, держать когда хочу.              Телемах нахмурился. Ему что-то не нравилось, несмотря на то, что они жили именно так. Возможно, снова дело было в формулировке, в намёке на потерю контроля, хотя Антиной никогда не лишал его этого по-настоящему.              — Ты говоришь не о любви, а о власти, — наконец сказал Телемах.              Это было глупо разносить эти вещи по разные стороны. Они неразрывно шли друг с другом. Любовь всегда дарила власть над человеком в том или ином смысле. То, что Антиной говорил об этом честно, — в отличие от многих, — и выражался в более материальном плане, не делало его хуже.              — Ты хочешь обладать мной, — упрекнул Телемах.              Разве это было не одним и тем же? Этот вопрос стоило задать аккуратнее.               — Как вещью, — дополнил он тише.              Телемах вдруг замер, стал каким-то ужасно далёким, как статуя, как звезда. Его недовольство всё ещё отчётливо видно, но в его удивительно, предательски открытом лице было что-то близкое к отчаянию.              Это тревожило Антиноя. Так же сильно, как тревожило тогда, на следующее утро после ссоры в Спарте, когда они встретились на балконе и Телемах говорил таким скучным, безжизненным голосом. Ему не нравилось видеть своего волчонка в отчаянии. Ему не нравилось быть причиной этого.              В таком случае, страх Телемаха был вполне понятен. И всё же было глупо и несправедливо считать, что Антиной хотел чего-то подобного. Если бы он этого хотел, он бы получил это ещё давно.              — Я не хочу владеть тобой, как вещью, — твёрдо произнёс Антиной. — Вещи нельзя любить, а я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты был мой. До костей. Чтобы я знал, что могу положить руку на тебя, и ты не отстранишься.              — А ты мой? — снова с подозрением спросил Телемах. Теперь было понятно, к чему этот вопрос: узнать, готов ли сам Антиной к тому, чего он сам требует. Но это был глупый вопрос, потому что он уже отдавал всё, что мог.              — Если я твой — тебе не стоит меня бояться, — вместо ответа сказал он.              — Это значит, что ты рядом. Что ты не предашь. Не уйдёшь. Не соврёшь, — пояснил Телемах, продолжая идти. Это движение успокаивало. Значит, он уже не был так сильно далёк.              У него было совсем иное видение принадлежности. Он говорил о безоговорочной и слепой верности и преданности. Это было ничем не лучше того, чего требовал Антиной, но и не хуже.              — Ты хочешь, чтобы я был только с тобой. Чтобы я не думал, не решал, а просто следовал за тобой, как верный пёс. Это тоже форма владения, — заметил он.              — Это не форма владения, это желание покоя и уверенности в том, что мне не прилетит нож в спину.              — Мы хотим одного и того же. И это форма владения. Разве это так плохо?              — Да.              — И чем же, если нам обоим от этого спокойнее?              Телемах промолчал. Снова обдумывал, куда можно пристроить эту новую деталь, которая никак не ложилась в привычные устои, как бы они сами ни менялись со временем и присутствием Антиноя.              — Зачем отделять одно от другого? — продолжил тот. — Тем более, что это почти одно и то же.              — Это не одно и то же, — наконец убеждённо заявил Телемах. Аргументов у него не было.              Это было не ново. Телемах слишком верил в свою правоту и всегда полагался на какие-то свои моральные устои, которые даже толком не мог объяснить.              — Ты держишь меня на поводке, потом называешь свободным, — продолжил Телемах.              — Мой поводок тебя душит? — почти ласково спросил Антиной.              — Меня душит его наличие.              — До этого разговора это не было проблемой. Или ты скрывал? Если так, то стоило сказать.              Телемах молчал. Потому что ответить отрицательно для него значило проиграть, но и согласиться он не мог, потому что это была бы слишком очевидная ложь.              — Любовь это не про владение, — наконец сказал он. — Это не клетке и не… поводок. Это про выбор. Когда ты рядом, потому что хочешь, а не потому что тебя удержали, — Антиною хотелось спросить, разве он удерживал? Но он лишь продолжил слушать. — Любовь — это доверие. Это когда ты знаешь, что человек твой — и не вырываешь у него свободу. А ты… ты хочешь забрать меня целиком. Сделать так, чтобы я дышал, как ты скажешь, думал, как тебе удобно.              — Это противоречит твоим собственным убеждениям, — нахмурился Антиной. — Ты говорил о том, чтобы не предавать, не лгать, всегда быть рядом. Не уходить, — последнее он выделил особенно. — Это то же самое, о чём говорил тебе я, но в смягчённой версии. Любовь без обладания — это как есть и не глотать. Как тянуться и не прикасаться. Зачем тогда всё это?              Телемах слишком задумался над этими словами. Снова пришлось положить ему руку на спину, аккуратно уводя от потенциально опасного места, где он мог споткнуться.              Это молчание дало передышку и ему самому, время, чтобы найти нужные слова и объяснить свою точку зрения.              — Волчонок, — наконец сказал он мягко, нежно, обхватил руку Телемаха, поглаживая его костяшки большим пальцем. Тот вздрогнул то ли от резкой смены поведения, то ли от этого внезапного прикосновения. Это не так важно. — Весь этот спор ни о чём. Я бы хотел забрать тебя целиком, да, но знаю, что есть вещи, которые ты никогда не позволишь мне взять, как эта. И я никогда не попытаюсь отобрать у тебя что-то силой, потому что ещё никто не был мне так предан, как ты.              — Предан? — на выдохе спросил Телемах. У него всегда были невероятно красивые глаза, когда он почти завороженно слушал.              — Да, — ответил Антиной, подходя так близко, что Телемаху достаточно лишь чуть склонить голову вперёд, чтобы уткнуться лбом в его грудь. — Из всех женихов ты следовал именно за мной на протяжении десяти лет. Из каждой проигранной драки в другую. Сквозь все насмешки женихов, несмотря на все невзгоды. Ты всё равно следовал за мной, ты создал себя для меня и благодаря мне. И ты увёз меня с Итаки, чтобы и дальше противостоять мне, несмотря на твою любовь. И ты выбрал меня, когда пришлось выбирать между мной и семьёй.              Антиной имел в виду то, что ему нравился весь Телемах от и до, включая его буйный характер, что просто глупо пытаться превратить подобное сокровище в исключительно вещь, которой можно владеть. Владеть им когда-то давно хотелось, но он так великодушно приподнёс Антиною своё сердце, что эта моральная дилемма решалась сама собой.              Он имел в виду то, что ему нравилось быть объектом любых страстей Телемаха. Его ярости, его решительности, свирепости, обожания, его ненависти и много чего другого. Этого будет достаточно, даже если в один день Антиной вдруг захочет ещё большего. И он всегда предпочтёт быть ненавидимым Телемахом, чем любимым кем-то ещё, кроме него.              Телемах был неподвижен рядом с ним, и Антиной осмелился поднять его руку, чтобы прижать к губам в одном, втором и третьем поцелуе.              — Я выбрал всё. И семью, и тебя, — настоял Телемах, но руку не убрал. — Потому что люблю тебя. Но если ты будешь пытаться владеть мной…              — Я не хочу владеть тобой, волчонок.              Владение — это крайняя мера, если всё начнёт разваливаться. Антиною очень не хотелось бы хоть когда-либо прибегнуть к такому варианту.              — Как и ты не хочешь владеть мной, — чуть мягче добавил он. — Лишь быть уверенным, что тебя не оставят. Я не оставлю.              Его рука повернулась так, чтобы пальцы Телемаха легли на кольцо. Тот удивлённо посмотрел, провёл по нему несколько раз.              — Это не попытка привязать тебя к себе.              Он убрал руку, чтобы больше не касаться кольца. Это было довольно разочаровывающе.              — Там очень недвусмысленная гравировка, — с лукавой улыбкой отозвался Антиной, наклонившись чуть ближе. И шепнул: — Мне нравится.              — Я хочу, чтобы ты был со мной не потому, что я держу, а потому что хочешь быть, — решил попытаться объяснить Телемах. И всё же Антиной успел заметить лёгкую улыбку на его губах, и это был символ его собственной победы. — И да, хочу, чтобы ты не предавал. Ни мыслями, ни руками, ни сердцем. Это слишком?              — Ни мыслями, ни руками, ни сердцем? — уточнил Антиной. Следовало сначала выяснить, что именно Телемах вкладывал в эти слова, а после пытаться ответить.              — Не предавать это не только быть рядом, это ещё и не душить.              Они ходили по кругу. Телемах уже говорил что-то подобное, а Антиной задал вопрос, в котором Телемах не мог дать такого ответа, который не вручил бы ему победу.              — Разве я тебя душу? — снова спросил он.              — Временами делаешь что-то похожее, — внезапно отозвался Телемах. — Речь идёт о тех моментах, когда ты злишься и хочешь ранить с помощью того, что я тебе доверил. Когда хочешь контролировать, а называешь это заботой.              — Это забота.              Это правда. Антиной никогда не хотел контролировать Телемаха во вред ему самому, во вред им обоим.              — И я пообещал не использовать твои слова против тебя. Разве я нарушил это обещание?              Судя по выражению лица, Телемаху хотелось сказать, что да. Но сейчас он не мог ничего вспомнить, поэтому лишь тяжело вздохнул. И он снова возобновил движение. На этот раз не такое спокойное и размеренное, как было до этого. Он был напряжён, волновался. Эта мысль больно колола Антиноя.              Стоило быть деликатнее, зайти с другой стороны.              — Тебе не следует бояться. В моих планах, с тех пор как мы вместе, никогда не было цели навредить тебе. И если тебе до этого времени было хорошо, то не стоит зацикливаться на словах.              Телемах скосил взгляд. Он слишком любил слова, слишком любил говорить что-то, доказывать что-то.              — Если тебе что-то не понравится в какой-то момент, я это исправлю, как было всегда, — продолжал мягкие увещевания Антиной. — Если ты не мой — я не могу быть твоим.              — А я не могу быть твоим, пока… — Телемах странно замолчал, уставился вдаль с какой-то болью.              Было неясно, чего ожидать, в чём Антиной повинился на этот раз? Последнюю неделю он был просто образцом для подражания и даже почти научил своего щенка команде “умри”, правда, тому было слишком скучно пытаться продержаться так дольше нескольких мгновений. Что именно могло пойти не так и вызвать подобную реакцию.              — Ты пытаешься в тайне хранить яд, — не вопрос, а абсолютное утверждение.              Антиной даже не сразу уловил смысл сказанного, подумал, что это какая-то странная метафора. Лишь спустя пару мгновений наконец понял, что Телемах говорил о вполне реальной вещи.              В голове пронеслась тысяча способов оправданий, которые бы моментально разбились о принципы Телемаха. Некоторыми взглядами и убеждениями он не мог поступиться.              — Ты знаешь? — Антиной и сам не знал, зачем спросил он. Довольно бестолковый вопрос. — Сколько?              — Спустя неделю с тех пор, как ты его получил. Изначально я был против идеи слежки, а потом Эвриклея принесла мне эти сведения.              По крайней мере, он выяснил, кто именно был причастен к этому. То, что это оказался именно Телемах, немного расстраивало, но не было неожиданным.              — И ты после этого одобрил?              — Я решил, что это будет хорошей временной мерой, учитывая то, что я узнал. Что ты сделал, — поправил себя Телемах. И он, кажется, совсем не злился, что было довольно странно. — Я понимаю твоё желание иметь при себе яд. Но для кого, Антиной? Для меня? Может, моего отца? Для себя? Или… для мамы? — на последних словах он звучал совсем тихо.              Антиною решительно не нравилось, как Телемах раз за разом ставил себя ниже Пенелопы, хотя именно он должен был находиться выше неё во всех отношениях.              — Я не думал настолько далеко. Мне просто нужно был запасной план на случай, если всё пойдёт не так.              Главной целью был Телемах, но это не стоит уточнять, потому что Антиною было всё равно, кого отравить, если бы дело зашло слишком далеко. Предпочтения были, но конкретной цели — нет.              — Для этого было твоё предложение по отмене условия о не предательстве? Чтобы была возможность сделать это? — спросил Телемах.              — Нет. Хотел узнать, предашь ли ты меня, если у тебя будут развязаны руки.              Нужно было что-то придумать. Что-то такое, чтобы Телемах это принял. Не изворачиваться словами, а достаточно прямолинейный аргумент.              — Я очень долго был один, и никогда раньше не пытался построить такое… партнёрство, — наконец нашёл слова Антиной. — Прости меня за ошибку.              Эмоции сменялись на лице Телемаха одна за одной. Возмущение, удивление, абсолютный шок, замешательство. Он даже вздрогнул.              Телемах сел на ближайшую скамейку, над которой раскинулась виноградная лоза. Антиной устроился рядом. Он бы хотел честь ближе, прижаться, обнять Телемаха за плечи, но тот сейчас этого не позволит.              — Ты извиняешься, — наконец сказал Телемах.              Глупости. Он не просил прощения, он просто… объяснялся. Но Телемах смотрел на него с таким выражением, будто увидел нечто редкое. Будто ждал этого давно. И именно это злило — не сам факт извинения, а то, как много оно, оказывается, значило.              — Потому что мне жаль.              — Ты извиняешься, Антиной. Ты сам это сказал.              Он будто не мог уложить эту информацию в голове. Телемах смотрел на него долго, пристально, в какой-то степени пытливо. А после выдохнул.              — Хорошо. Об этом позже, — решил он. — Ты ошибся? Или сделал то, что и собирался сделать, потому теперь пытаешься справиться с моим недовольством, как с нежелательным последствием?              Телемах знал его слишком хорошо.              — Я бы не посмел пытаться вредить тебе или твоей семье без видимой причины, — наконец сказал Антиной, протягивая руку, обхватывая его затылок, поворачивая его лицо к себе. Телемах позволил ему это. — Но мне нужен запасной план, мне нужно то, чем я смогу себя защитить. Как твой кинжал под подушкой.              — Ты пытаешься меня успокоить, — сказал Телемах, всё ещё напряжённый под его рукой.              Он явно имел в виду не успокоить, заверив, что всё будет хорошо, а успокоить его возмущение, недовольство, гнев, который мог вот-вот проснуться. Отчасти он был не прав, потому что Антиной пытался сделать сразу обе эти вещи. Потому что Телемах не должен был бояться его.              — Мне не нравится, когда ты на меня злишься.              — Тебе нравится, когда я злюсь, — заметил Телемах с кривой улыбкой.              — Ты великолепен, когда злишься, — не стал отрицать Антиной. — Просто прекрасен. Но я предпочитаю, когда между нами что-то кроме злости.              Телемах заметно расслаблялся с каждым новым словом. Похоже, его успокаивало, что этот разговор не движется к ссоре, как, впрочем, и Антиноя. Так что теперь можно было осмелиться осторожно поглаживать большим пальцем затылок. Телемаха сейчас было слишком легко спугнуть, а делать этого совсем не хотелось..              — Когда я… когда мы, — начал он , не зная, как подобрать слова, — вернулись, в самые первые дни ты был особенно нелюдим. Я понимаю. Но мне нужно было как-то прокладывать мост, показать родителям, что ты не опасен, — он криво усмехнулся. Спорное утверждение, учитывая всё это. — И я каждое утро убеждал себя вернуться к разговорам с тобой, попыткам вытащить себя из этой… злости. Только мы вдвоём. А потом эти новости про яд, и каждое утро я думал: он не убьёт меня, ни у кого больше нет от него такой защиты, как у меня, поэтому это должен сделать я сам. Мы так хорошо жили вместе, что я по большей части позволил себе об этом просто забыть. Но я не должен был забывать.              От этих слов в груди Антиноя вспыхнуло что-то вроде разочарования от того, что Телемах испытывал это. И одновременно что-то вроде торжества от того, что он просто забыл об угрозе.              — Я ничего из этого не сделал, — мягко напомнил ему Антиной.              Он лишь думал. Конечно, это что-то значит, но не так уж и сильно. Всегда можно списать на то, что он был напуган и чувствовал себя загнанным в угол. И ему совсем не нравится, что это слишком похоже на правду.              — Меня пугает тот факт, что от непоправимых вещей тебя удерживаю лишь я, — признался Телемах, и лишь сейчас Антиной заметил его неестественную бледность. — А если, когда что-то случится, меня не будет рядом? А что, если со мной что-то случится, и…              — С тобой ничего не случится, — резко оборвал его Антиной, хватая за плечи. — Ты защищён настолько, насколько это в моей власти и во власти твоих родителей. С тобой ничего не случится. Так что нет смысла мучить себя будущим, которое маловероятно, что произойдёт.              Потому что так и есть, он сделает всё, что потребуется, чтобы защитить Телемаха. Подобные страхи — последнее, о чём нужно заботиться.              Тот тряхнул плечами, скидывая с себя руки Антиноя. Пришлось неохотно подчиниться.              Солнце клонилось к закату, так красиво освещая его. Жаль, сейчас нельзя было об этом сказать.              — Я защищаю свой дом и свою семью, — тихо сказал Телемах, обводя взглядом всё вокруг. Ну конечно, чего-то примерно такого и следовало ожидать. — Это всегда мой приоритет. И тебе не нужно бояться предательства, потому что ты — часть моего дома и моей семьи. Если бы ты мне не был важен, я бы не спрашивал, не ссорился, не злился, я бы просто отпустил. Но ты важен, такой, какой ты есть. С тем, что у тебя в голове. И пока ты со мной — я тебя не предам. Никому. Ни отцу, ни матери. Ни даже себе. Это не соглашение, это обещание.              Антиной застыл, пытаясь понять всё, что только что услышал. Телемах назвал его частью его дома? Это было что-то совсем новое, абсолютно непонятное. От этого даже на секунду перехватило дыхание.              Телемах выбирал его абсолютно, целиком и полностью. Это знание было даже дороже того, что тот выбрал его, а не родителей. Телемах считал, что выбрал всех, но это была неправда, что сейчас было абсолютно неважно.              — Ты покраснел, — заметил Телемах явно абсолютно довольный этим знанием.              Антиной прижал руку к щеке, та была горячая. Действительно покраснел.              — Надо почаще тебе что-то такое говорить, мне нравится, как ты краснеешь, — тем временем решил Телемах, абсолютно бессовестно пользуясь этим замешательством.              — Видимо, теперь моя очередь запоминать каждое сказанное тобой слово, — заметил Антиной, стараясь взять эмоции под контроль.              Это было не соглашение, не что-то, чем они постоянно связывали друг друга. Это было обещание. Телемах хотел пообещать ему, не прося ничего взамен. Он сказал это вслух, он сам это сказал.              Теперь Телемах не имел права предать или исчезнуть. Никогда. Как и сам Антиной, что, к удивлению, почти не беспокоило.              — Запоминай, — кивнул тот. — Я не планирую от них отказываться. О, ты снова покраснел.              — Знаешь, я теперь всерьёз задумываюсь, чтобы использовать яд, — пригрозил Антиной с улыбкой.              — Надеюсь, он медленно действует и я успею тебя зарезать, — отозвался Телемах, скопировав его выражение лица.              — Надеюсь, он действует моментально.              Тут же послышался громкий смешок. Это было так странно, что сейчас ничего не дошло до скандала или драки, что они после этого разговора сидели и просто говорили.              — Ты ужасно добрый, — сказал Телемах.              — Всё ради тебя, — хмыкнул Антиной. — Какие ещё из моих действий заставляют считать меня добрым? Я обязательно всё запомню и сделаю.              Тот на мгновение замер, будто действительно задумался. А после поманил Антиноя к себе. В этом жесте было что-то невероятно завораживающее, что-то настолько прекрасное, что дыхание снова перехватывало.              Антиной подвинулся ближе, наклонился, оказался так невыносимо близко.              — Больше не смей от меня ничего скрывать, — внезапно слишком серьёзно произнёс Телемах. — Ты можешь злится, можешь хранить яд, но не можешь плести заговоры за моей спиной. И ты должен сказать, если вдруг у тебя появится что-то подобное.              Антиною не нравилась мысль выдавать Телемаху все свои секреты и оставаться без запасного плана. Но прекрасно известно, что он на это ответит: Антиной знал где лежит кинжал Телемаха, так что это было честно. А ещё он обязательно скажет о том, что им не нужно защищаться друг от друга.              Эти аргументы его до конца не устраивали.              Но спорить не хотелось. Не тогда, когда Телемах смотрел так преданно, с ожиданием, с какой-то надеждой.              — Хорошо, — выдохнул Антиной. Он мог пойти на такую небольшую уступку. — Но ты должен прекратить за мной слежку.              — Разумеется, — кивнул Телемах и протянул руку, чтобы аккуратно коснуться его щеки, заставив замереть. — Я не хочу превращать нас снова во врагов. Не хочу больше искать, что ты прячешь, и гадать, будет ли эта ночь последней. Если ты дашь мне доверие — я его не потеряю. А если снова начнёшь играть, я узнаю. Всегда узнаю, — он понизил голос до шёпота. — Потому что я тебя знаю.              Антиной перехватил его запястье на тот случай, если вдруг Телемах захочет убрать руку. Пальцы всё равно продолжали гладить его по щеке.              — Звучит почти как угроза, — усмехнулся Антиной.              — А если это она и есть?              — Я не против. Пока ты говоришь о нас и том, что знаешь меня.              — Обязательно учту, если вдруг захочу угрожать тебе по-настоящему, — пообещал Телемах с лёгкой улыбкой.              И после этих слов наклонился и поцеловал пальцы, которые удерживали его руку.