Без права на ошибку

      Мирослава       Город встретил меня рассветом, затянутым в грязно-серую вуаль. Петербургское утро висело в воздухе — сырое, тяжелое, пропитанное запахом мокрого асфальта и тоской. Четырнадцать дней. Две недели с тех пор, как исчезла Тая.       Я шла, автоматически переступая через трещины в плитке, словно боясь разбудить что-то, спящее под ней. Полиция разводила руками, волонтеры снимали потрепанные листовки — их энтузиазм растворился, как и надежда. Но я не могла сдаться. Не тогда, когда в голове пульсировала одна мысль: Она жива. Должна быть жива.       Университет встретил меня пустым двором. Серые стены главного корпуса впитывали утренний свет, не отражая его. Я уже тянулась к дверям, когда чье-то плечо резко толкнуло меня в сторону.       — Эй, смотри куда идешь!       Голос был резким, как удар. Я подняла глаза. Никита.       Черная куртка, капюшон, натянутый на лоб. Точь-в-точь как в описании той девушки из общежития. Его глаза — ледяные, бездонные — скользнули по мне, будто оценивая угрозу.       — Извини, — пробормотала я, но не отошла. Вместо этого шагнула ближе, перекрывая ему путь. — Слушай, ты 29-го ноября был с друзьями у спортзала?       Он замер. На долю секунды. Но я заметила — пальцы сжались, взгляд дернулся в сторону.       — Нет. Я был занят.       — Твои друзья говорили, что ты должен был подойти.       — Не подошел. - Его голос стал жестче. — Если не веришь — спроси у Старцева. Сдавал у него зачет.       Я не отвела взгляда. Заметила все: нервный тик под глазом, слишком частое глотание, как будто в горле застрял ком.       — Хорошо. Спрошу.       Я поспешила прочь, но не обернулась. Спиной чувствовала его взгляд — холодный, тяжелый, будто лезвие, приставленное к горлу.       Он лжет.

***

      Таисия       Я сидела на старой скрипучей кровати, а рядом только тусклая лампочка под потолком, мерцающая, как последний огонек в аду. В углу стоял пластиковый стол — на нем бутылка с водой и тарелка с едой. Вчерашней. Или позавчерашней. Я не могла заставить себя есть.       «Сколько они собираются меня держать?»       Мысли крутились по одному и тому же кругу: побег, сопротивление, смерть. Последнее — чаще всего.       Дверь открылась без стука.       Я не шевельнулась. Притворилась спящей.       — Не надо притворяться.       Голос был низким, спокойным. Без эмоций. Я медленно подняла глаза.       В дверях стоял он. Высокий, в черном, с маской, скрывающей лицо. Только глаза — темные, пустые. Как у мертвеца.       Он вошел без спешки, поставил передо мной новую бутылку воды. Его движения были точными, выверенными — как у хирурга перед операцией.       — Пей.       Я не шевельнулась.       Он наклонился чуть ближе. Рукав его куртки приподнялся — на запястье мелькнула татуировка.       «Vivĕre est…»       Остальное скрыла ткань.       — Скоро все закончится, — сказал он тихо, почти ласково.       Потом развернулся и вышел.       Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна. С мыслями. Со страхом. С пониманием, что «скоро» — это не спасение.

***

      Мирослава       Столовая была почти пуста. Я купила кофе и бутерброд, но есть не хотелось. В углу, за отдельным столом, сидел Ярик. Один. Я подошла без приглашения.       — Можно?       Он взглянул на меня — в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой насмешки.       — Садись, если хочешь.       Я села. Мы молчали. Кофе был горьким, как и мысли, крутящиеся в голове.       — Слушай, — начала я осторожно. — Ты не знаешь, что значит «Vivĕre est militāre»?       Его рука дрогнула. Кофе расплескался.       — Откуда ты это слышала? — голос стал напряженным.       — Видела у одного парня татуировку.       Ярик медленно поставил кружку. Его пальцы слегка дрожали.       — Это… латынь. «Жить — значит бороться».       — У тебя похожая, ведь так?       Он резко одернул рукав.       — Да.       А после встал и ушел.       Но пазл в моей голове потихоньку складывался.       Я не побежала за Яриком, а лишь достала телефон.       — Марк, — сказала я, как только он ответил. — Найди расписание зачетов у Старцева на 29 ноября.       — Зачем?       — Проверить алиби кое-кого.       Пауза.       — Хорошо. Но будь осторожна.       Я положила телефон в карман и обернулась. Никита стоял в десяти шагах. Курил, смотрел прямо на меня и улыбался.       Так, словно уже знал, чем это закончится.

***

      Тяжелый воздух подвала пропитался запахом сырости и страха. В тусклом свете единственной лампочки лица собравшихся казались изможденными масками. Ярик сидел, впиваясь пальцами в колени до боли, его ноздри раздувались от учащенного дыхания. У стены, как тень, замер Миша — скрещенные на груди руки, непроницаемый взгляд. Тишина.       Густая, давящая, как предчувствие смертного приговора.       — Ты забыл, как все началось? — голос Миши прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как нож.       Ярик резко поднял голову. Глаза метали искры.       — О чем ты?       — О том, как наш отец получил власть.       Мир вокруг поплыл, цвета смешались, и перед глазами Ярика развернулось прошлое. Кабинет. Густые клубы сигаретного дыма. Двое мужчин стоят друг против друга — Юрий, высокий, с безжизненными глазами, и Данил, чьи пальцы судорожно сжимались в кулаки.       — Спрашиваю в последний раз. Ты отказываешься? — голос Юрия звучал спокойно, но в этой невозмутимости таилась угроза.       — Я никогда не позволю тебе колоть моего сына. — Данил говорил сквозь стиснутые зубы, каждая мышца его тела была напряжена до предела.       — А я — позволил. Мои сыновья доказали, что они верны нашему делу. Они выжили. А твое упрямство нам только мешает. Ты слаб, — Юрий усмехнулся.       — Это не слабость.       Шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до опасного.       — Тогда докажи. Прими новую инъекцию сам.       Данил медленно протянул руку к шприцу. Глаза его были полны решимости. Он вонзил иглу в вену, нажал на поршень.       Сначала ничего. Потом его зрачки расширились, дыхание участилось.       — Ну? — прошептал Юрий.       — ТЫ… ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?! — голос Данила сорвался в животный рык.       Он бросился вперед, больше не человек — зверь, ослепленный яростью. Его пальцы впились в горло Юрия, ногти рвали кожу.       Выстрел оглушил пространство.       Данил замер, глаза округлились от непонимания. Он медленно сполз на пол, оставляя за собой кровавый след.       Юрий опустил пистолет.       — Теперь мне никто не помешает.       Видение рассеялось.       Ярик вскочил, лицо его исказила гримаса ярости.       — Я лишь напоминаю, как все было, — Миша оставался невозмутим.       — А ты забыл, что он сделал с нами?!       Тишина.       Они переглянулись. В глазах не было ни ужаса, ни осуждения — только холодное понимание.       Парни знали. Они все были частью этой системы.