Без права на ошибку

      Тая       Ключ лежал на бетонном полу, холодный и тяжелый, будто выкованный не для дверей, а для тюремных решеток. Тая не решалась поднять его. Пальцы сами сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин.       Это ловушка.       Мысль билась в висках, как пойманная птица. Дима — тот самый, кто втащил ее сюда, чьи пальцы оставляли синяки на ее руках, — теперь протягивал ей свободу? Ну уж нет. Это проверка. Или игра. Или что-то хуже.       Она подняла осколок разбитого зеркала — свое единственное оружие за все дни заточения. Его она смогла случайным образом добыть, когда ее водили в туалет. В мутном отражении уставилось на нее изможденное лицо: впалые щеки, потрескавшиеся губы, глаза, слишком большие для этого бледного, исхудавшего лица. Она не узнавала себя.       Шаги в коридоре.       Сердце заколотилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь толстые стены. Тая судорожно сунула ключ под матрас, прижала спину к стене, будто пытаясь раствориться в бетоне.       Если это он… если это Дима вернулся и увидит, что я все еще тут…       Но дверь не открылась.       Только тишина.       И тихий, предательский шепот в голове:       А если это не ловушка?

***

Квартира Миры       Карта коттеджа была испещрена пометками — красные кресты там, где предположительно стояли камеры, а черные точки — посты охраны. Мира водила пальцем по бумаге, оставляя влажные следы от нервно вспотевших рук.       — Здесь, — она ткнула в схему, — кухня. Охрана меняется каждые два часа, но двадцать пятого будет вечеринка — они расслабятся.       Марк молча кивнул. Его лицо было бледным, глаза — слишком яркими, будто лихорадочными. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.       — Если они уже… если с ней что-то сделали…       — Не сделали. — Мира перебила резче, чем хотела. Голос сорвался, выдавая страх, который она так старалась скрыть. — Они держат ее как заложницу. Или…       Или как подопытную.       Она не договорила.       За окном завывал ветер, бросая в стекла колючие горсти снега. Где-то там, за этой снежной пеленой, был коттедж. И возможно Тая.       И они пойдут за ней.       Даже если это ловушка.

***

      Тишина в кабинете была густой, вязкой, как сироп. Она обволакивала каждый предмет, приглушая даже звук собственного дыхания. Михаил сидел за массивным дубовым столом, его длинные пальцы медленно скользили по кромке бокала с алкоголем, оставляя на хрустале едва заметные отпечатки. Золотистая жидкость переливалась в свете лампы, играя бликами на его неподвижном лице.       — Они были в архиве, — сказал он, наконец, не поднимая глаз. Голос звучал ровно, почти механически, будто лишен эмоций. — Нашли фотографии, записи.       Ярик, не двигаясь, стоял у двери. Его лицо оставалось каменным, но в глазах — в этих всегда таких холодных, расчетливых глазах — мелькнуло что-то новое.       Сомнение?       Михаил почувствовал, как в висках застучало.       — Они ничего не знают, — продолжил он, и теперь в его голосе появились нотки мягкости, почти отеческой снисходительности. — Но скоро поймут. Двадцать шестого мы закончим. Девчонку — в лабораторию. Архив… — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Архив сожжем.       — А если они придут? — спросил Ярик.       Михаил улыбнулся.       — Пусть приходят.       Он поднялся со стула, медленно, как хищник, который не спешил атаковать. Его движения были плавными, точными — будто каждое заранее просчитано. Подойдя к брату, он остановился в шаге от него.       — Отец говорил, что сила — в контроле, — произнес Михаил хрипло. Его дыхание пахло коньяком и чем-то еще — металлическим, химическим, как запах лаборатории из детства. — Мы контролируем всё.       — Ты помнишь, как мы прятались в шкафу от отца? — Ярик не смотрел на брата. — Ты тогда сказал: «Я защищу тебя». И держал дверь, пока он не ушёл.       Миша стиснул зубы. Его пальцы дрогнули на рукояти пистолета.       — Это было давно.       — А теперь ты стал им.       Тишина.       И вдруг — резкий звон разбитого стекла. Бокал разлетелся о стену, осколки рассыпались по полу, сверкая, как слезы. Михаил напрягся, его лицо исказила гримаса, вены на шее набухли, будто готовые лопнуть.       — Он сделал нас богами! — Его голос сорвался на крик, слюна брызнула на стол. — А ты… ты все еще тот жалкий мальчишка, который ревел от одного укола!       Ярик не дрогнул, а Миша продолжил.       — Но теперь наш отец мертв.       — А его тень — нет. — без колебаний ответил Ярик.       Где-то в коридоре скрипнула дверь — будто кто-то пытался подслушать их разговор. Михаил замер. Потом, с неестественным спокойствием выпрямился и поправил галстук. Когда он заговорил снова, голос был тихим, почти ласковым.       — Ты пойдешь за мной в пекло.       Пауза.       — Или станешь моим врагом.       Часы на стене тикали, отсчитывая секунды до конца.