Где-то шесть-семь смертей

Иногда император Жунцзя видел чужие сны. …нет, не так: наверно, правильнее будет сказать, что их — эти чудные, неотмирно-тревожные грёзы — видел не император, а человек по имени Хэлянь И; такой же, как все другие люди Великой Цин — за исключением того факта, что иероглифы его имени “всем другим” под страхом смерти запрещено было использовать. Ночь снимала с плеч Сына Неба драконову мантию, морочила, подкидывала кошмары, точно кукушка — яйца, и выжидала, смотрела: как он поступит? Снимала — мантию, а не голову, но иногда… иногда — там, внутри — начинало казаться: лучше бы так, лучше бы навсегда, смелым прямым ударом — а не идти опять — круг за кругом — всё тем же безрадостным, безнадёжным путём… Чужие сны не походили на его собственные. Как заготовки для театра теней, они ложились на экран — безжизненные фигуры с чёткими контурами; потом… потом начинали двигаться — и разыгрывали, втягивая его к себе, какое-то представление из репертуара. Порой он был женщиной, спешащей домой в ночи. Столицу душило жарой; ручка от фонаря скользила в потной ладони. Шея зудела; мокрые ляжки тёрлись друг о друга, и каждый шаг сопровождался противным влажным шлепком. Пот смывал краску с бровей, рисовал на лице потёки, и хорошо, что никто не видел её сейчас, но и она — почти ничего не видела, а насекомые вились вокруг, кусали — веки, щёки и шею, шею, шею, опять за шею!.. Всё становилось добычей, если не успеваешь вслепую вовремя отмахнуться, и всё равно… …и всё равно — лучше так, чем когда дети, тонкие, точно тени, плакали от голода по ночам, и утром, сжав зубы, он снова кормил их собачьим мясом… …или когда, выпивая яд, с тоской замечал: он пахнет жасмином; а рядом, на дорогой бумаге оттенка сосновых цветов,* подсыхали чернила его небрежных прощальных стихов… …или когда она, та женщина в шубке с лисьим воротником, кричала о чём-то несвязно и буйно, размахивая горящей головней, и пламя, сорвавшись с привязи, вгрызалось всюду, куда могло — в стены и в потолки, в резные изящные ширмы и тонкие покрывала из шёлка, вгрызалось в сам воздух, и дым, буро-чёрный, душил его и заполнял собою весь мир, от края до края… А ещё был он — человек с белыми волосами. Отчего-то он стоял к Хэлянь И спиной — а Хэлянь И был собой, в этот момент он всегда был собой, пусть сон по-прежнему принадлежал кому-то другому, — и мнилось: стоит ему обернуться, стоит взглянуть в глаза, открыто и прямо, и всё будет так, как должно. Этот — один-единственный — человек … Просто — сделать как правильно, и тогда… и тогда… Но он никогда не оборачивался. Хэлянь И понимал, что происходит. Он ведь просто сам себя морочил! В груди Сына Неба билось человеческое сердце, а этому сердцу было — почти — без разницы, что страна, истерзанная придворной грызнёй, правлением предыдущего императора, варварскими войсками… эта страна под его управлением возрождалась, с каждым годом всё крепла, и девиз правления* — дерзкое обещание, данное от отчаяния, — воплотился в камне. Но что толку от этой Великой славы, если друзья и соратники — самые верные, самые ценные, все как один — оставили его? Император Жунцзя — не заметит потери; но человек по имени Хэлянь И ведёт каждой счёт. Хэ Юньсин покинул столицу, отправился вместе с женой в добровольную ссылку. Чжоу Цзышу выбрал себя убить, медленно и мучительно. Лу Шэнь? О нём и вспоминать не хотелось!.. А Бэйюань — умер. Умер, и пустота заполнилась… чем попало. Отчего-то Хэлянь И знал: если тот человек обернётся, это будет его лицо. В чистой воде светла осенняя луна. На южном озерке рву белые кувшинки…* Лотос отцвёл. Пусть так. Тоска отцветёт тоже, а лодка будет идти вперёд. Может быть, через год, через десять лет, через пятнадцать; может быть, его дети успеют вырасти, обзаведутся своими детьми — но он справится. Что ему эти строки, что ему эти чужие сны? Наступит день, и они прекратятся.