50 оттенков Драконьей Жемчужины

Не знала, что мне может сниться секс. Наверное, что-то съела. Э. Л. Джеймс, «50 оттенков серого», Анастэйша

Их взгляды встретились, и нож опустился, вонзаясь над самым лобком. Мо Бай напрягся и задержал дыхание, пережидая первый, самый жгучий миг. То, что нож был из его льда, помогало — сколько раз уже этот холод утишал его боль? Он сбился со счëта. Демон сосредоточился на ощущениях пространства, собственного тела и крови, бегущей по жилам. Клинок вонзился как надо, и он чуть коснулся волей острия, затупливая его, чтобы точно не уйти в глубину больше, чем надо, и не растревожить своего человека. Потянул на себя руку Цинхуа, чувствуя, как легко расступается плоть под лезвием, отзываясь саднящим жжением. Как от напряжения закаменевших мышц края разреза расходятся в стороны. Как прохладный воздух его покоев невесомо касается приоткрытых взгляду внутренностей. Когда длина разреза его устроила, Мобэй мягким нажимом высвободил клинок из раны, но всë ещё придерживал Цинхуа за запястье. Представшая перед его глазами картина была прекрасна. Румянец цвета спелого персика и потемневшие от желания глаза Цинхуа, блестящая красная капелька на прокушенной губе и часто вздымающаяся в волнении грудь, трепещущие пушистые ушки и сильные хвосты, обманчиво мягкими оковами разводящие в стороны его согнутые колени. Крепко сжатый в их сплетённых руках кривой нож, отливающий багрянцем, и подрагивающая горячая ладонь, плотно прижатая рядом с зияющей раной. Первые капли крови, прочерчивающие контрастные следы на его собственной бледной коже, разбегающиеся в стороны подобно тычинкам и лепесткам цветка ликориса на животе Цинхуа. Да, такой вид стоил воспевания сказителями Царства Демонов наряду с лучшими романтическими историями о возлюбленных, прошедших рука об руку сквозь множество испытаний, не раз спасавших друг друга, прикрывавших спину партнёра и подставлявших ему собственное мягкое подбрюшье, доверявших друг другу причинить равно боль и удовольствие. Вот только никакие сказители или художники это не увидят, столь изысканное и редкое зрелище достанется только ему. С этой мыслью Мо Бай наконец выдохнул, медленно, смакуя каждое подëргивание мышц живота и каждую щекотно скользящую по коже каплю крови. Запечатлевая в памяти каждую деталь, от сосредоточенно сведëнных бровей Цинхуа до сладкой тяжести «пронзающего» его с тыла янского меча, оттеняющей остроту лëгкой боли буквального ранения. Его собственное орудие тоже было в полной готовности, прижимаясь к животу Цинхуа, склонившегося над ним, и пачкая прозрачными капельками край проклятого клейма. Его заклинатель нахмурился сильнее, опустив взгляд на рану, а после и вовсе отведя в сторону. Нервно облизал губы и смущённо-виновато буркнул: — Прости. — Ммм? — приподнял бровь Мо Бай. По его мнению, извиняться было совершенно не за что. — Я ранил тебя, причинил боль, а сам, кхм… А сам получил удовольствие от твоей реакции на эту боль. От того, как сильно ты сжимал меня в себе, — румянец А-Хуа уже накрыл плечи и грудь, а взгляд отказывался подниматься, — вместо того, чтобы ценить, на какую жертву ты идёшь ради меня, и беспокоиться о тебе. Мобэй фыркнул, приподнялся на локте свободной руки, потянул Цинхуа на себя и торжественно поцеловал запястье, испачканное его кровью. Чтобы удержать равновесие и не упасть на него сверху, А-Хуа до боли сжал хвосты вокруг его колен и сильнее опёрся другой рукой на его живот сбоку от раны, посылая по телу новые жгучие искры. Вместе с горячим животом заклинателя, по которому проехался нижней стороной его нефритовый столп, и ощущением сдвинувшейся тяжести внутри, эта сладкая боль только усилила его возбуждение. Мобэй издал низкий одобрительный звук, снова поднял взгляд на лицо Цинхуа, поражённо глядящего в ответ — наконец-то — и не преминул развеять недопонимание: — Для меня огромная честь защищать тебя и заботиться о твоём благополучии. Вот так раскрываться перед тобой, отдавая в твои руки самые уязвимые части себя — честь и немалое наслаждение. Мне приятно, что я доставляю тебе удовольствие. Не стесняйся наслаждаться мной, какие бы формы это ни приняло. Я твой, помнишь? А-Хуа неловко шевельнулся, приподнимаясь, покосился вниз, наконец-то заметив его возбуждение, и растерянно потрогал свободной рукой его торчащий нефритовый столп. Это было невыразимо мило. — Тц, мой принц, ты и впрямь непревзойдённый демон, — наконец, восхищённо цокнул языком заклинатель, — испытывать весеннюю страсть даже в таком состоянии! Этот скромный дуйсян польщён такой высокой оценкой своих достоинств! — А-Хуа, ты помнишь, как наслаждался и трепетал на моих клыках и когтях в тот день, когда стал моей Жемчужиной? Как требовал больше и сильнее? — вспомнил подходящую параллель Мобэй. Дождался кивка и затуманившихся от приятных воспоминаний глаз А-Хуа и признался. — Для меня вот это примерно то же самое. Цинхуа ахнул и зарделся ещё сильнее. У демона мелькнула мысль, и он облизнулся, ощущая на языке солоновато-железистый привкус. Подтолкнул вверх и отпустил руку Цинхуа, всё ещё сжимающую ледяной клинок. Сглотнул, опустился обратно на меха и попросил: — Собери кровь с лезвия. Ты честно пролил её и имеешь право забрать. Цинхуа удивлённо пряднул ушами, покосился на нож, потом снова на него. Приподнял брови, а потом лукаво усмехнулся, поднёс ледяное лезвие к губам и медленно, эротично лизнул. Одновременно другой рукой он ласково провёл по его животу, всего в паре цуней от разреза, дразняще надавливая кончиками пальцев. Мо Бай застонал и выдохнул «Ещё!». Пока его лукавый лисёнок чувственно слизывал багровые потëки с ножа до последней капли и щекотно дразнил его, вычерчивая линии на коже кончиками коротких когтей, демон на ощупь подтянул к себе и засунул под голову и плечи подушку попышнее — он не хотел упустить ни мгновения. Цинхуа не так часто набирался куража, чтобы побаловать его этой хищной усмешкой и собственническими повадками, так что сегодня его ожидал настоящий роскошный пир. Желание нарастало в Мобэе быстро и резко, захлëстывая приливом. Какой-нибудь плохо осведомлённый чужак пожал бы плечами и напомнил о суккубском весеннем яде, вливающемся в его нижний даньтянь вместе со струйками энергии Цинхуа. Но ледяное наследие и филигранный контроль ци подарили ему высокую устойчивость к большинству ядов — и вообще, самым сильным и самым лучшим афродизиаком для него уже давно был его Шан Цинхуа. Поэтому демон тяжело дышал и выгибался, не отрывая глаз от острого язычка, собирающего багряные капли. Поэтому он так охотно подставлялся под тонкие пальцы, танцующие мучительно близко к краям разреза, всё ещё сочащимся кровью, — но так и не коснувшиеся их. — Чего ещё изволит попросить мой принц? — наконец, мурлыкнул Цинхуа, отбросив нож в сторону, оскалив клычки и положив уже обе руки на его живот, размазывая багряные потёки по бледной коже. Мобэй накрыл эти горячие ладони своими. Левую сдвинул вбок, к выступающей тазовой косточке, сжав свои пальцы поверх и охотно отдавая Цинхуа ещё один кусочек своей свободы движения. Правую же переложил прямо поверх раны, хриплым от возбуждения голосом попросив приласкать края… и между ними. Хмыкнув, А-Хуа приподнял ладонь и окутал её на мгновение очищающим пламенем. Потом провёл пальцами вдоль живота сверху вниз, как он хотел, вдоль раны, сначала касаясь совсем невесомо, но постепенно усиливая давление и вырывая из его горла первый низкий стон. Саднящее, острое жжение переплавлялось в наслаждение от одного только вида — и осознания, что эти пальцы в доле цуня от того, чтобы скользнуть внутрь. Не отрывая от него пристального, тёмного от желания взгляда, Цинхуа повёл ладонь обратно, на этот раз сведя и дразняще окунув в разрез самые кончики пальцев с заботливо убранными когтями, а потом разведя их ровно настолько, чтобы легонько надавить на края изнутри, раскрывая рану чуть шире. Мобэя выгнуло навстречу от остроты ощущений — но узкая ладонь на боку стиснула его в ответ, пришпиливая к ложу. — Аааргх! Ещё! — взмолился он, но А-Хуа без малейшего милосердия сменил тактику, легко огладив виднеющиеся в ране извивы внутренностей — и совсем не касаясь её краёв. Мо Баю и раньше приходилось испытывать проникающие ранения в живот и прикосновения к своим внутренним органам. Во время сражений и охот он обычно не особо обращал внимания на возникавшие при этом ощущения, торопясь заправить внутрь то, чему не полагается быть снаружи, и перетянуть или хотя бы закрыть чем-нибудь рану, чтобы побыстрее ретироваться — а то и вернуться к прерванному делу, если это было нужнее. В тех же крайне редких случаях, когда он оказывался в плену, а его способности были чем-то заблокированы — что ж, мучители, стремясь добиться чего-либо от молчаливого демона, невпечатлённого всего лишь выпущенными проветриться кишками, обычно тут же переходили к более сильнодействующим методам. Но его опыта было достаточно, чтобы заранее знать, что по сравнению с рассечённой кожей и обнажёнными мышцами и связками, обжигающе острой болью дающими знать о точном расположении прикосновения, внутренние органы были малочувствительны. И смазанные ноющие ощущения от них размывались настолько, что вот сейчас, пытаясь прочувствовать толком эту непривычную ласку, Мо Бай непроизвольно потянулся и к своему чувству пространства, и к кровяным паразитам — благо что крови рядом хватало, и мирно текущей в сосудах, и вытекшей наружу. И потому видел, чуял, ощущал всем собой, как горячие тонкие пальчики нежно поглаживают плотно уложенные, тонкие и скользкие петли его кишок, на пробу чуть надавливают там и сям. Как внутри постепенно разливается томительное ощущение вторжения — но Цинхуа было позволительно вторгаться в его тело. Когда пальцы в первый раз скользнули между петель, мягко сгибаясь, обхватывая их и перебирая, его начало потряхивать от крайней степени возбуждения. Мобэй снова застонал, уже громче. — Не слишком?.. — заботливо уточнил А-Хуа, остановившись, и демон поспешил его успокоить: — Ннет, аах… ноет, как янский коррень, когда трребует внимания! Ещё, А-Хуа! — он мотнул головой, глядя умоляюще на своего жестокосердного возлюбленного, не торопящегося возобновлять ласку. Его орудие, прижатое к горячему животу Цинхуа, и впрямь пульсирующе ныло. Но это ощущение всего лишь оттеняло изысканно сладкую пытку нетерпением от неподвижно замершей жаркой ладони, погружённой в его нутро — всего лишь — до вторых костяшек пальцев. Наконец, А-Хуа смилостивился над ним. Приподнял руку, затем окунул немного глубже, качнул туда-сюда — заклинатель мягко и неторопливо играл с ним, играл на нём, как на эрху. Его внутренности были трепещущими струнами, нефритовый столп — смычком, торс — вибрирующим корпусом, туго обтянутым драконьей кожей. Его хребет напрягался длинной декой, а из горла весенней песней рвались бесстыдные всхлипы, рычащие стоны и бессвязные мольбы: «Ещё! Сильнее! Глубже!». И когда, наконец, узкая ладонь погрузилась в него полностью, разведёнными пальцами проскальзывая вглубь, почти касаясь нижнего даньтяня и щедро плеща в нутро жарким рыжим пламенем ци, а запястьем раздвигая напряжённые края разреза… Что ж, даже у книжников Цинцзина инструменты порой не выдерживали напора вдохновения. Он на мгновение ощутил себя таким взорвавшимся инструментом, с оглушительным звоном хлестнувшим щепками и обрывками струн во все стороны — хотя на деле его всего лишь сотрясла судорога последнего предела, заставив выплеснуть семя, заливая собственный живот, но и покрыв брызгами жемчужной росы лепестки проклятого цветка, заклеймившего А-Хуа. Цветка, который демон сейчас благословлял за то, что он дал ему возможность ощутить свою Жемчужинку в себе настолько полно. …Пытаясь отдышаться, Мобэй отметил для себя, что ему следовало потом присмотреть, чтобы дядя в своём гневе не перестарался и не покалечил наёмницу за время допросов слишком уж сильно. Конечно, причинённая ей А-Хуа боль заслуживала наказания — но принц Севера был ей теперь обязан весьма приятными воспоминаниями. Впрочем, они ещё не закончили, а Цинхуа, кажется, его спазм на сияющем пике тоже изрядно подтолкнул вперёд на пути в тысячу ли. И заклинатель понимал это не хуже него самого. Когда Мо Бай потянулся, испытывая своё подрагивающее и ноющее в истоме после пролившегося дождя тело, А-Хуа вздохнул, покусывая губу, но стараясь не шевелить ладонью, всё ещё погружённой между его внутренностей. — Пора заканчивать, баобэй. Ты так жарко сжимался и трепетал, что мне уже никакая циркуляция ци не помогает. И детали этой техники па-па-па я так и не вспомнил, так что тебе придётся направлять меня до конца. А вот Мобэя память, взведённая уже полученным удовольствием, не подвела. Перед его внутренним взглядом отчётливо встали столбцы текста, описывающего детали, где прямо, а где поэтическими метафорами. «Хмм, А-Хуа понравится», — решил он и потянулся к тонкому запястью, мягко приподнимая руку Цинхуа и вновь направляя её вглубь — но и вниз. Напевный тон, характерный для баллад, получился сам собой: — Перешли войска через границу и продвигаются неуклонно к стольному граду, холмы и реки не препятствия им. Цинхуа шире раскрыл глаза и облизнулся, послушно сгибая запястье как надо. Направленные демоном точно к цели тонкие пальцы дотянулись до заветной твёрдости сквозь тонкую завесу его плоти. На этот раз они оба застонали синхронно от того, как горячо и остро это было. — Пять осадных полков окружили яшмовую башню со всех сторон света — четыре выстроились дугой, пятый же зорко следит за стеной сокровищницы, — продолжил Мо Бай. Цинхуа согнул пальцы, обхватывая его башню вместе с янским корнем внутри, но подсказать ему прямым текстом всё же пришлось. — Большой палец сдвинь ниже, мм-аах, да, вот здесь прижми, гррр-ааргх. Палец нащупал его скрытую жемчужину с другой стороны, испытующе нажал и потёр, запуская вдоль его хребта целые фейерверки наслаждения. Спустя несколько рычащих стонов Мо Бай чуть привык к потрясающей остроте ощущений от волшебного узелка, сжимаемого и массируемого. — С-сплочены ряды войск и пр-рочен заслон, — его голос подрагивал, но он старался соблюдать ритм, — отпр-равляются патрули туда и сюда, аах, ни птице не пролететь, ни мыши не пробраться. Грррх! Нет от них защиты и спасения. На губах Цинхуа играла улыбка, глаза были опущены и томно прикрыты веками, а рука, послушавшись поэтической подсказки, водила вверх и вниз, слегка сжимая и надрачивая горячий нефритовый стержень сквозь его плоть и надавливая на тайную жемчужину на исходе каждого движения вниз. Предплечье тёрлось о края раны, добавляя ещё остроты. Ааргх, как хорошо! И славно, что он сам уже успел излиться, и теперь мог вытерпеть эту сладкую пытку немного дольше — и даже усилить её. — Разведан подземный ход, и его потайные врата разбиты таранным ударом, ааах! Отдана башня на разграбление и посланы трофейные команды. Грр-да! — даже лёгкий толчок, намёк на движение внутрь и наружу, вышиб из него на мгновение дух, заставив откинуть голову. Но всё же Мобэю хватило сил, чтобы выдавить из себя задыхающимся, дрожащим от острого удовольствия голосом последнюю строку. — Поднимаются п-под крышу, аах, и опускаются в п-подвалы, хха, хха, выносят всë ц-ценное до п-последней жемчужины — ррааргх! Цинхуа толкался в него снизу, коротко и резко, и встречал эти движения сжатием пальцев, беря и присваивая его себе вдвойне. Четыре хвоста и рука жёстко удерживали его на месте, распиная на ложе и не давая биться в судороге наслаждения. А-Хуа буквально вытрахивал из его сознания все мысли, кроме жгучего желания отдать больше — пока с хриплым вскриком не затопил его яшмовую башню горячими струями семени, откинув голову и оскалив постепенно укорачивающиеся клыки. На открывшемся горле истаивал ошейник проклятья, а в демоне не удовлетворённое до конца желание на миг перебила гордость от того, что он сумел позаботиться о Цинхуа и помочь ему без осечек, с первого раза. Преодолевая остатки дрожи, Цинхуа выскользнул из него — в обоих смыслах — и Мо Бай не сумел подавить разочарованный звук. Его нутро, опустевшее, оставленное, так отчаянно жаждало ещё! И утомлённо прижавшееся к боку горячее тело почти не удовлетворяло этой жажды. По его груди скользнула влажная рука, покрытая его внутренней слизью, мутно-розоватой от примешавшихся крови и семени, тоже его собственных. Жаркий шёпот на ухо пустил мурашки по коже: — Захвачены земли обширные и обильные, долины, и горы, и сладкие родники, уммм, — с этими словами Цинхуа припал к его рту в поцелуе, а пальцами прижал, а потом с силой защипнул и потянул оба соска по очереди. — Мирные жители склоняются перед завоевателями, поднимаются и славят их. Мобэй застонал в жаркий рот, вылизывая сладкую слюну, сплетаясь языками со своим возлюбленным, жадно поглощая хотя бы эти крохи удовольствия. А спустя несколько вдохов его лукавый А-Хуа нырнул вниз, состроив совершенно хулиганскую физиономию и ухватившись всë той же восхитительно влажной и скользкой рукой за его ноющий небесный столп. Арргх! — Проиграна война, и стоит генерал в одиночестве, гордо подняв голову, — польстил ему Цинхуа, — храбро сражались войска его, да иссякли. Взят в плен, стоит посреди чужих полков и не знает, то ли прикажут его казнить и удавят милосердно… Пальцы сжались на стволе под самой черепашьей головкой. Демон рыкнул и толкнулся в горячий кулак. Этот маленький мстительный тиран! — …То ли проведут в шатёр победителя, слушать хвалебные речи за подвиги боевые да выкуп за себя предлагать драгоценными жемчугами. Последние слова Цинхуа произнëс, почти касаясь улыбающимися губами головки — и тут же нанизался на ствол до упора, со стоном пропуская его в самое горло. Да! Да-да-да! Цинхуа качнул головой несколько раз, обволакивая его влажным и трепещущим от стонов жаром и не отрывая от него смеющегося взгляда. А ладонью прокрался обратно к краю раны, сунув в неё пальцы и сжав их несколько раз в том же ритме на горящем краю разреза. И, конечно же, демон не смог выдерживать это долго, почти сразу же излившись второй раз за этот мучительно сладкий вечер. А Цинхуа сыто облизнулся и запустил с погружённых в него пальцев очищающую технику, насквозь продирая его нутро искрами лëгкого пламени и продляя остатки наслаждения. После же задумчиво прищурился — и за плечо одним рывком поднял его в сидячее положение, накрыв и придерживая рану ладонью. В другой руке заклинателя из цянькуня появился моток бинтов. А-Хуа строго и деловито распорядился, чтобы он сам свëл и придержал края разреза — и споро перетянул его торс тугой повязкой. Оглядел критическим взглядом дело своих рук, поправил место крепления бинта, покивал и удовлетворённо добавил: — Обозрел владыка свои новые земли, и увидел, что они обильны и хороши весьма. Мирные времена настают, скоро снова можно будет пахать и сеять. — Мн. Из Цинхуа и впрямь вышел достойный владыка для этих земель, — не удержался и поддразнил Мобэй, заставив своего жениха порозоветь от похвалы. Отдыхали они, как обычно, вместе. Правда, на этот раз Цинхуа покосился на повязку и не стал укладываться поверх него, ворча, что иначе братишки с него самого шкуру спустят. Зато, как обычно в тех случаях, когда у него оставались силы, решил поболтать. Обсудили они и то, как именно подловила-подпоила заклинателя смесью афродизиака и средства для рассеянности наёмница-суккуба, и случившееся в той боковой комнате. Оказалось, что девица Шисуань, наложив проклятье, решила заодно продемонстрировать его действие игрой на флейте — но Цинхуа не дался, отшвырнув её оплеухой, стоило наёмнице только ухватить его за янский корень через штаны. Хотя это не отменило того факта, что под действием конской дозы афродизиака ему одного этого сжатия и предыдущего трения об одежду хватило для того, чтобы попытаться излиться. Смутные планы разогреть интерес и пристыдить феникса-ассасина А-Хуа всецело одобрил, особенно их последствия — потеряв возможность нанимать против них лучших, всевозможные заговорщики наверняка просядут в качестве и скрытности последующих покушений. А ещё заклинатель предложил появиться разок-другой при дворе в нарочито закрытой одежде и сделать вид, что проклятье не снято — чтобы выловить на живца тех, кто в курсе его наложения. На такое предложение Мобэй нахмурился — всё бы ничего, но ведь потом клан потребует с них доказательства дееспособности дуйсян принца, и притом публично, а заставлять Цинхуа обнажаться почти полностью, демонстрируя отсутствие на теле проклятых цветков, он не хотел. И переживал за то, что ему будет сложно переступить человеческие нормы приличия, и… ну, не хотел он показывать его во всей красе этим старым козлам, из которых уже иней сыплется. Выслушав этот аргумент, А-Хуа весело наморщил нос и предложил вместо раздевания, наоборот, закутать его в полы своей накидки и под их прикрытием довести до сияющего пика — мол, никто ничего лишнего не увидит, а его выразительные стоны и пролившееся семя будут достаточными доказательствами. Хах, Мо Бай до сих пор не всегда угадывал, где его жених застесняется малого, а где выскажет весьма и весьма бесстыдные идеи. На том и порешили. А потом Цинхуа, скромно опустив глаза и водя пальчиками по его груди, начал расспрашивать его о полученном удовольствии. И признался, что зрелище настолько ярко наслаждающегося действом демона заставило его сгорать от любопытства, какие именно ощущения и чувства заставляли его возлюбленного так выгибаться от страсти. И задуматься о том, чтобы как-нибудь снова побаловать его так. Он колебался только из-за необходимости наносить существенное ранение — всё же этот момент был болезненным даже для священного демона, да и до полного исцеления Мо Бай становился более уязвим. Ну, вопрос боли сам по себе для него был тривиален. Не после подростковых тренировок сражаться с себе подобными и охотиться на зверей в любом состоянии. Но вот уязвимость при ранении — и его, и уж тем более самого Цинхуа, из-за которой Мобэй не мог просто взять и вернуть любезность… Если подумать — хорошенько подумать — на острый интерес его хрупкого человека и на беспокойство о его, Мобэя, безопасности был один и тот же ответ. Он поднял ладонь и неторопливо закрутил вокруг своих когтистых пальцев смерчики теней. Закрутил — только для того, чтобы проснуться на широком, сплошь застеленном мягкими перинами возвышении в полу семейной спальни, в середине кучи-малы доверчиво прижавшихся к нему мальчишек. Юань-ди что-то буркнул во сне и глубже закопался ногами под его поясницу — кажется, именно его возня и разбудила демона. На это бурчание сморщил нос и крепче сжал его бока привычно лежащий на груди А-Хуа. Демон шёпотом позвал его, а когда жених сонно моргнул, уточнил, не приснилось ли ему что. Тот мотнул головой, отмахнулся и снова засопел, уткнувшись в него носом. Так что Мобэй мог спокойно полежать ещё немного, греясь в уютном клубке и крутя в голове то, что именно ему приснилось. Мо Бай совершенно не хотел забывать ни этот сладкий сон, ни пришедшую на его исходе идею… А мягкие ночные штаны с мокрым пятном в паху несложно и отчистить.