50 оттенков Драконьей Жемчужины

Что можно сказать в ситуации, когда обнаруживаешь, что потенциальный любовник — абсолютно чокнутый садист или мазохист? Э. Л. Джеймс, «50 оттенков серого»

Му Цинфан совершенно не удивился ни очередному визиту ледяного демона, ни его причине, ни уж тем более первому вопросу, сорвавшемуся с уст Бай-сюна после пары глотков прохладного травяного чая. Не удивился, потому что успел научиться понимать мотивы и логику действий жениха и сердечного друга своих юных шисюнов (уже шисюнов! как стремительно они взлетели!). А этот визит вполне вписывался в сдержанный, но заботливый характер возрождённого почти-демона, да и очередному повороту в его романтических отношениях тоже соответствовал. Впрочем, чтобы это было очевидно, нужно было окинуть ситуацию взглядом с самого начала — точнее, с того момента, когда Цинфан был втянут в неё как доверенное лицо и личный целитель вовлечëнных в это ухаживание боевых братьев. И не то чтобы ему не приходилось раньше быть свидетелем постепенного сближения и соответствующих социальных ритуалов — но наследие Бай-сюна и культура его народа привнесли в этот вечный танец новые, довольно странные по человеческим меркам па и фигуры. Все общеизвестные в цзянху наблюдения, сплетни и истории просто кричали о демонической жестокости и дикости. А потому некоторые оговорки Бай-сюна и его достопочтенного дядюшки вкупе с наблюдениями самого целителя заставляли Цинфана беспокоиться о своих боевых братьях, довольно плотно общающихся с ледяным кланом священных демонов. Нет-нет, сам Мо Бай проявил себя как заботливый, терпеливый и внимательный жених, явно разузнавший всё возможное о человеческих обычаях и пунктуально следующий им — но вот перспектива представления шисюнов ко двору целителя не радовала. Но что он мог поделать, если их жених-возлюбленный-побратим был наследником этого самого Северного двора? Только вздыхать, предчувствовать много, много головной боли и стараться поддержать мальчиков, облегчить их задачу и уменьшить риски. Поэтому Цинфан согласился помочь Цзяо Лян с алхимическим средством, позволяющим замаскировать заклинателя под лиса-оборотня. Поэтому он с радостью записал Шан Хуа на полные курсы оказания первой помощи, включая уроки парного совершенствования у специалистов Ивового павильона. Поэтому несколько раз встретился с достопочтенным Линьгуан-цзюнем, в промежутках пролистывая трактаты по целительству душ — такой ценный союзник был дополнительной гарантией того, что при визитах на Север за мальчиками будет надёжный присмотр. И по этой же причине регулярно приглядывал за состоянием самих шисюнов, внимательно отмечая и любые повреждения, и степень душевного равновесия. Начавшие появляться на теле Шан Цинхуа ушибы и ссадины, на которые он немного комически жаловался, совпадали с его графиком тренировок боевых искусств. Тренировок, которые он проходил теперь не только на родном пике, но и, с разрешения Ли-шибо, под руководством Мобэй-вана, успевшего выучить персональный стиль своего верного помощника в своём исходном временном потоке, и сестрички-лисички, усердно взявшейся обучать названого брата искусству сражения хвостами. О, да, хвосты… Му Цинфан отвлёкся и с усмешкой покачал головой, припомнив собственный опыт отращивания сих занимательных конечностей. Конечно, дополнительные руки были бы полезнее, особенно при срочных операциях, зато его временно изменившийся внешний вид произвёл незабываемое впечатление на невовремя заглянувшего Вэй-шисюна. Кузнец был ошарашен настолько, что, пытаясь побороть неловкость, машинально и сам сунул в рот одну из лежащих на столе испытываемых оборотных конфеток. Так что целитель получил возможность понаблюдать со стороны и диагностировать состояние заклинателя, употребившего смесь цветов оборотневых монеток и луноцвета. Правда, нащупывая пульс у шисюна, Цинфан чуть не потерял лицо — инстинкты, усилившиеся от стимуляции нижнего даньтяня этой алхимической смесью, кажется, включали в себя ещё и острое осознание плотской привлекательности, так что ему пришлось сгонять со своих щёк румянец, циркуляцией ци успокаивать оживившееся янское начало и деликатно отводить глаза, чтобы не привлекать внимание к аналогичному состоянию Вэй Цинвэя. С тех пор шисюн чаще поглядывал на него и был неуклюж несколько более обычного, но, увы, тотальная занятость заставила Му Цинфана игнорировать эту реакцию. До смены поколений оставалось не больше пары десятилетий, и ему — как и остальным наследникам пиков — следовало усердно перенимать мудрость и опыт шицзуня и старейшин, пока они не успели вознестись. Да и Цяньцао всегда был одним из самых занятых пиков, где небрежность или леность могла стоить жизни их боевым родичам. Так что целитель решительно выбросил из головы все намёки на собственные романтические отношения и сосредоточился на анализе развития отношений Байхуа, которое, как оказалось, требовало его поддержки и совета чаще обычного. Потому что помимо полученных на тренировках мелких травм, на теле Шан-шисюна, а потом и Юэ-шисюна с завидной регулярностью появлялись и другие следы — полузажившие лёгкие потёртости, очевидные синяки от сжимающихся на теле нечеловечески сильных пальцев, следы от укусов, проколы и царапины от когтей разной степени травматичности… Впрочем, как он ни всматривался и ни выспрашивал их реакцию, мальчики не выказали ни малейшего стресса, относясь к этим меткам с тем же лёгким смущением (Цинхуа) или тёплой улыбкой (Цинъюань), что и к остальным следам любви и страсти. Ну, даже его куцей пока практики хватало, чтобы осознавать, что и среди смертных, и среди заклинателей попадались и любители оставлять подобные следы в цветочном сражении, и те, кто легко относился к их появлению на собственном теле. Хотя обычно в существенно меньшем количестве — но пока это не вредило душевному равновесию, целителя такая особенность интересовала только с точки зрения своевременного и полного залечивания. А мальчики с этим справлялись без проблем, попутно закаляя, как сталь, своё телесное совершенствование. Так что Цинфану оставалось только продолжать отслеживать динамику и штудировать пиковую библиотеку в поисках чего-нибудь полезного — до тех пор, пока пару седмиц назад Шан-шисюн не заявился к нему в весьма возбуждённом состоянии (хвала Небесам, не буквально). И сообщил с немалым возмущением, активно жестикулируя и чуть ли не бегая по его кабинету, что Бай-сюн, оказывается, «совсем себя не бережёт и приносит в жертву собственные нужды ради моего… нашего с Юэ-шисюном удобства, вот!» Дальнейший рассказ сделал кристально ясным, что подобного стойкого самопожертвования и стоило ожидать от надёжного демона. Целитель сочувствовал и разделял волнение шисюна за возлюбленного, и так немало пережившего, но… Цинфан просто не понимал, как ещё, кроме компромисса, можно даже попытаться подступиться к этому вопросу — всё же люди были далеко не настолько живучи и привычны к повреждениям, чтобы воспринимать их как норму и обыденность. Более детальные расспросы привели его в оторопь и заставили немало встревожиться — священных демонов не зря побаивались даже в Демоническом Царстве, а шисюн собирался разбудить этот вулкан едва ли не пинком. Но Шан-шисюн изрядно ослабил эту тревогу, показав ему основной источник, на который собирался опираться и в убеждении Бай-сюна сменить тактику, и в самой попытке поискать и ввести в обиход новые аспекты парного совершенствования, которые позволят демону сдерживаться меньше. Это было что-то вроде гибрида между философским трактатом, моральным эссе — и достаточно детальной инструкцией по исследованию новых горизонтов парного совершенствования. Жёсткие, обязательные рамки и границы, оберегающие здоровье тела, разума и души, сочетались в нём с гибкостью мировоззрения, позволяющей вписать в эти границы даже многие из известных самому Цинфану запретных техник в этой области. И да, он уже успел ознакомиться с небольшой библиотекой, состоящей из записей о сомнительных техниках и методах, в течение истории пика Цяньцао конфискованных у демонических заклинателей, отложенных туда же собственных неудачных разработок, а также свидетельств и описаний историй болезни пострадавших от чего-то подобного. Но вот этот диковинный сборник советов позволял без особого риска опробовать весьма широкий диапазон вариаций, а то и подогнать исходно опасную технику так, чтобы избежать серьёзных травм и инвалидности. Пусть он и был, очевидно, составлен смертными, не учитывающими духовную составляющую, но в имеющиеся принципиальные основы было несложно вписать меры безопасности против искажения ци, использования одного из партнёров в качестве котла или ещё каких повреждений совершенствования. А о здоровье тела, души и разума пользователей сего источника мудрости неведомые исследователи позаботились весьма тщательно. Пояснения суетливого шисюна раскрыли, что, будучи в большей изоляции от всех духовных и демонических проявлений и не имея перед глазами очевидного отрицательного примера демонов, смертные люди из мира прошлой инкарнации мальчиков были куда более предприимчивы в расширении горизонтов и диапазона весенних игр. И Цинфану не нужно было пояснять ни соблазн власти, ни желание подчиниться — в конце концов, даже у самых резких и остроязыких боевых братьев и сестёр Цанцюна были свои верные поклонники, просто обожавшие подобное обхождение. А уж то, что сильно разгоревшееся весеннее пламя существенно сдвигало восприятие, поднимая болевой порог и позволяя без возражений проводить процедуры, от которых в норме пациенты пытались увиливать всеми силами, знали все, кто осваивал методы лечения на цветочном поле. Так что, с разрешения Шан-шисюна, Му Цинфан сделал копию этого драгоценного свитка для Цяньцао, пометив сяо Шэня как его составителя и предвкушая фурор в Ивовом павильоне — да и шицзунь наверняка одобрит такое нововведение. А решительно настроенному ученику Аньдина достался личный экземпляр заметок самого Цинфана по фиксации пациентов — точнее, той его части, которая использовалась в том числе в сочетании с медовым целительством. Молодой целитель любил порядок и по мере получения новых знаний записывал их в личные журналы, одновременно классифицируя по категориям. Как раз этот том, включавший все техники в этой области, доступные ещё не сформировавшим ядро адептам Цяньцао, уже ушёл и в официальную библиотеку пика, и даже был скопирован в соответствующий раздел большой библиотеки на пике Цинцзин. Цинфан же собирался просто заказать себе ещё одну копию с одного из библиотечных экземпляров, благо что учеников Пика Тысячи Трав регулярно усаживали за переписывание тех или иных полезных источников в рамках обучения и наказания за проступки.

(♡ω♡)

В тот выходной день, когда Байхуа запланировали своё короткое уединение, Му Цинфан сделал всё возможное, чтобы его никто не беспокоил. Стараясь не думать слишком детально обо всём, что могло пойти не так, он погрузился в обычную рутину. Впрочем, медитация и натащенные домой свитки из пиковой библиотеки не отменяли того, что целитель трижды за день удостоверился, что имеет дома требуемое для оказания первой помощи при травмах, истощении и отклонениях потока ци вплоть до искажения. Нет, он не сомневался в том, что они предпримут все меры предосторожности, до которых додумались до этого. И что внимательность возлюбленных друг к другу, скорее всего, позволит им вовремя остановиться, если что-то пойдёт не так. Но всё же сама концепция — позволить сильному демону вольно выражать свою страсть теми жестами привязанности, которые были присущи необузданной природе и грубой культуре чужого Царства — подсказывала, что Шан-шисюн может получить больше, чем он готов принять и выдержать. Или, как минимум, обнаружить себя за границами того, что способно доставить ему удовольствие. А ведь под суетливостью и театральными жалобами шисюна скрывалась куда более упорная, если не сказать упрямая, натура. И с него сталось бы вытерпеть существенные телесные неудобства ради блага своего демона, если уж на то пошло. Поэтому, когда Му Цинфан наконец получил записку-приглашение от Мо Бая, он отчасти ожидал увидеть своего пациен… кхм, шисюна уставшим до истощения (так и оказалось), покрытым куда более серьёзными повреждениями, чем обычно (в меньшей степени, чем он опасался, хвала Небесам), и в состоянии нервного потрясения, тревоги, истерики или как минимум сильного расстройства. К счастью, Шан-шисюн предстал его глазам хоть и утомлённым до непроизвольного задрёмывания, но вполне довольным собой и жизнью, даже более чем. И вместо того, чтобы торопливо штопать повреждения плоти — кстати, уже вполне грамотно подлеченные, будь благословенны навыки Мобэй-вана в кровных родовых целительских техниках — или успокаивать жертву демонических практик, Му Цинфану пришлось погрузиться в весьма экстравагантные метафизические материи. Ледяной демон с гордостью рассказал о своём предке-драконе, и хотя целитель совсем не одобрял кровосмешение, но должен был признать правоту Мо Бая. Те, кто обрёл разум в процессе совершенствования, имели склонности к самым разнообразным вывихам сознания, зачастую зависящим от происхождения. А то, что дракон-светоч предпочёл принять на себя всю нагрузку смены пола и вынашивания потомства, вместо того, чтобы возложить её на болезненного партнёра, заставило Му Цинфана отнестись к нему с несколько большим уважением. И с горячим желанием наложить руки на столь экзотического пациента — впрочем, даже и сам принц Севера в этот момент демонстрировал весьма любопытные, пусть и слабоуловимые сдвиги, в основном на уровне духовной системы и оттенка ци. Цанцюн был древней, большой и богатой школой — и потому у них в закромах хранились самые разнообразные вещи вплоть до ранга небесных сокровищ. Поэтому Цинфану, как наследнику своего пика, уже доводилось ощущать этот конкретный привкус в энергии, сочетающий звериную необузданность и дикость с божественной величественностью. Находящаяся в закрытом крыле алхимических лабораторий Цяньцао печь для наиболее тугоплавких компонентов, выточенная из драконьей кости, распространяла вокруг себя именно это ощущение — для полного соответствия требовалось разве что сменить яростное пламя на леденящий холод. Хм. А вот изменения в меридианах Шан-шисюна — помимо уютного и жаркого очага, которым обернулся костёр ауры ученика Аньдина по завершении возведения основы — вот эти жемчужные переливы, тонкой плёнкой окутавшие внутреннюю поверхность духовных вен… Цинфан был готов поклясться, что он где-то с подобным уже сталкивался. …Он только через пару дней вспомнил, где именно, точнее, у кого именно. Шицзунь находился в поездке, когда пару лет назад одна из обучающих миссий Цинцзина едва не закончилась трагедией. Шэнь-шибо тогда удалось отвлечь на себя и уничтожить семейство гигантских могильных кротомедведей до того, как пострадал кто-то из учеников — но он сам получил серьёзные ожоги на руках. А поскольку даже на его уровне совершенствования повреждения залечиваются далеко не мгновенно, за отсутствием своего лечащего целителя шибо обратился к нему. Конечно, разница между духовным и физическим совершенствованием и гораздо более изощрённое устройство духовных вен на пике божественной трансформации маскировали это сходство, но оно было. И, если подумать, непредсказуемо-неукротимый характер Чжао-лаоши был словно списан с некоторых историй о драконах, а их с Шэнь-шибо поистине легендарная романтическая история вполне вписывалась в рамки рассказанного Бай-сюном… Ему пришлось очень деликатно и очень окольно попросить совета у наставника. Потому что, если кто-то и знал точно о таком обстоятельстве в жизни Вэйланей — а скорее даже, нескольких жизнях — то это был именно шицзунь. После этих расспросов Цинфану достался долгий пристальный взгляд учителя, задумчиво мурлыкающего какую-то мелодию. А на следующий день в его руки перекочевала потрёпанная рукописная книжица, озаглавленная «Наблюдения над проявлениями у совершенствующихся даров и наследий дивного, божественного или фейского характера, имеющими отношение к целительской практике». Шицзунь также напомнил ему о соблюдении конфиденциальности, но намекнул, что, возможно, при некоторых обстоятельствах, юный Цинфан сможет получить аудиенцию у реинкарнации некоего божественного дракона, плоть от плоти одной из священных гор. А если этот «старший брат горных кряжей» будет благосклонен, то, возможно, и под своё крыло примет дальнего родича. Переварив и расшифровав скрытое значение этих последних фраз тонко улыбающегося наставника, Цинфан мог только согласно склонить голову, подавляя желание фыркнуть. Только кто-то с настолько отвратительным и нечитабельным почерком, как Чжао-лаоши, мог так переврать второй знак своего имени, чтобы священную гору Запада и её чешуйчатого владыку стали называть Куньлунь — вместо Куньлун, «старший брат-дракон» или «благосклонный старший брат». Ладно. Пока было не к спеху, хотя Му Цинфан и надеялся, что мастер Чжао по возвращении с очередной, на этот раз длительной миссии действительно проявит благосклонность к Шан-шисюну и Бай-сюну. И не будет устраивать ему мелкие каверзы за нахальную попытку обратиться по такому поводу, и вообще, сунуть нос в его с Шэнь-шибо личную жизнь.

(♡ω♡)

Ли-шибо, стоило его наследнику прорваться на стадию формирования ядра, тут же радостно загрузил его до предела. Что ж, путь совершенствования вечно занятых заклинателей Аньдина действительно не то что допускал, но даже поощрял такую закалку свежевозведённой основы, причём именно в первые дни. Но Цинфан, хоть и доверял одному из глав пиков правильно рассчитать степень нагрузки ученика, тоже не отлынивал от своих обязанностей как лечащего целителя в этот деликатный момент. И потому ежедневно находил время, чтобы хоть коротко цапнуть Шан-шисюна за запястье для беглого взгляда и перекинуться с ним парой слов, оценивая состояние души. Наследующий ученик Аньдина под непрекращающимся и даже усилившимся давлением — учёба, разнообразные поручения и хозяйственная работа, присмотр за самыми младшими учениками, тренировки с печатями заклинаний, медитации с мечом, получение личного именного духовного меча и тренировки уже с ним — держался стойко и уверенно. Но сознание Шан-шисюна постепенно взводилось подобно пружине в каком-нибудь из механических автоматонов Чуанцзао, это было заметно по лихорадочному блеску глаз и большей суетливости, чем обычно (хотя, казалось бы, куда уж больше). Потому при очередной встрече около полудня шестого дня, когда шисюн занёс в его кабинет запакованную в грузовой цянькунь партию товаров с Севера, Му Цинфан посоветовал ему воспользоваться свободным вечером и следующим днём, чтобы отдохнуть и отвлечься на что-то другое, максимально переключив внимание с учёбы и тренировок. И кто бы сомневался, что юный заклинатель вернётся в своих мыслях к тому бесспорно приятному занятию, которое и подтолкнуло его к прорыву? Как оказалось, Бай-сюна при обсуждении их эксперимента с уединением и парным совершенствованием заинтересовала и обратная, так сказать, принимающая сторона таких знаков внимания. Что ж, тут у Му Цинфана было меньше оснований для беспокойства — в живучести, выносливости и крайне практичном отношении демона к телесным неудобствам он успел неоднократно убедиться, оказывая ему помощь, а чаще просто осматривая после очередной травмы. Поскольку, как и следовало ожидать от возрождённого, наследник ледяного клана прекрасно владел возможностями собственного тела, включая использование кровяных паразитов в целительских целях. Да и его клановый алхимик справлялся со своими обязанностями без нареканий, не только исправно снабжая юного демона необходимыми тониками и эликсирами, но также вправляя вывихи с переломами, зашивая и перевязывая раны. Поэтому желание демона получить знаки привязанности, привычные для его народа, было понятным. А фантазия Шан-шисюна, сразу после выходных заглянувшего к Цинфану за советом и с просьбой помочь раздобыть кое-что для следующего сеанса уединения, оказалась на удивление богатой. Так что целитель удовлетворился тем, что помог шисюну подобрать в хранилищах Цяньцао подходящие, по его мнению, вспомогательные инструменты и алхимические составы, объяснил некоторые нюансы их использования (то, что не входило во внешние курсы Ивового павильона) и напомнил процедуры безопасности. — Да-да, Му-дайфу, этот шисюн всё хорошо помнит, — закатил глаза Шан Цинхуа, очевидно, стараясь не обращать внимания на разлившийся по щекам румянец. — То, что отправляется внутрь, должно быть достаточно умеренного размера, чтобы не вызывать разрывов, потому как рваные повреждения труднее всего залечивать. То, что надевается снаружи, не должно затягиваться так туго, чтобы причинять длительные повреждения, а если перекрывает кровоток, то нужно умерять длительность использования. И вообще, умеренность важна во всём, но главное, особенно если берёшь контроль за ходом парного совершенствования на себя — обращать внимание на комфорт партнёра. — Всё правильно, шисюн. Хотя этот Му должен подчеркнуть, что в случае Бай-сюна эмоциональный, душевный комфорт гораздо важнее телесного. Насколько этот успел понять, имея опыт лечения ручных зверей разной природы с Линъю, постоянное воздействие циркулирующей по телу демонической энергии вообще снижает чувствительность плоти к неудобствам от повреждений, да и воспитание в демонических традициях, полагаю, способствует тому же. — Аха, и характер Бай-эра тоже, — криво улыбнулся Шан-шисюн и пожаловался. — За ним глаз да глаз нужен, чтобы не умалчивал, что испытывает какие-то неудобства. Особенно, если он их терпит ради близких. Но, хвала предкам, у этого Цинхуа теперь есть достаточно широкие возможности отслеживать его самочувствие в любой момент, — шисюн прикоснулся к своей униформе под горлом, где между слоями прятался связной артефакт. Цинфан согласился, что это действительно облегчает общение с немногословным демоном, особенно возможность «подглядывать» за его состоянием через тонкие чувства, которую Шан-шисюн получил после обмена кровью при закреплении помолвки и усилил — весьма и весьма — после недавнего ритуала. По крайней мере, так демону будет сложнее скрыть от близких, если с ним случится неладное. Обменявшись с ним ещё несколькими вежливыми фразами и ещё раз уверив, что в случае чего не постесняется попросить его о помощи для себя или Бай-сюна, ученик Аньдина покинул склад с разнообразным инструментарием, оставляя Цинфана возиться с бумагами, куда ещё следовало внести список выданного и сумму внесённого за эти предметы залога. Целитель покачал головой, потянувшись за первой формой — на средства фиксации пациента. Прошлое уединение, хоть и заставило понервничать всех знавших о нём заранее, но принесло Бай-сюну сознательное пробуждение драконьего наследия, а шисюну Шану — прорыв в совершенствовании, укрепление уверенности в себе и вторую стихию вкупе с возможностью контроля ци своего жениха. Что принесёт этим двоим новая авантюра, предсказать было практически невозможно. Впрочем, отсутствие у Шан-шисюна предсказаний по этому поводу было скорее обнадёживающим симптомом.