Лицо со шрамом

Водосток оказался не просто желобом для воды, а древним, забытым руслом подземного ручья, пробившим себе путь сквозь камень и время. Тэхен скользил по мокрым, обросшим слизью камням, падая, царапая руки и лицо, но не выпуская из пальцев крошечный серебряный свисток. Он был единственной твёрдой точкой в этом хаосе, единственным доказательством, что всё это — не кошмар. Снизу доносился глухой гул и запах сырости, плесени и чего-то металлического — крови? Страха? Тюремного воздуха, которым дышали годами. Подвалы. Ким сказал, что водосток ведёт к подвалам. Где-то там был Чонгук. Последний отрезок пути он просто рухнул вниз, ударившись о железную решётку, преграждавшую путь. Она поддалась с оглушительным лязгом, и Тэхен свалился на сырой каменный пол какого-то тоннеля. На мгновение он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как его собственное дыхание эхом отдаётся в каменных стенах. Где-то капала вода. Где-то далеко слышались приглушённые голоса и лязг металла. Он заставил себя подняться. Тоннель был низким, ему пришлось согнуться. Стены были грубо вырублены в скале, местами укреплены прогнившими балками. Воздух был густым и трудным для дыхания. Он пополз вперёд, на ощупь, стараясь не шуметь. Голоса становились ближе. Он прижался к стене, затаив дыхание. Из-за поворота вышли двое охранников, волоча между собой что-то тяжёлое, завёрнутое в окровавленную ткань. Тэхену стало дурно. — …говорит, скоро перевезут. Надо чистить блок для новых, — бурчал один. — Да сколько можно? И так уже битком, — ответил второй, сплёвывая. — Барон зол. Тот, новый, альфа… того гляди, сдохнет, не доехав. Зря старались. Тэхен вжался в тень, пропуская их. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесёт его по всему подземелью. Новый альфа. Чонгук. Он здесь. И он умирает. Когда шаги затихли, он рванул вперёд, туда, откуда вышли охранники. Тоннель расширился, превратившись в нечто вроде центрального узла. От него расходилось несколько проходов, перекрытых железными дверями с глазками. Воздух здесь был ещё гуще, пропитанный болью и отчаянием. Стоны. Тихий плач. Лязг цепей. Он подбежал к первой двери, заглянул в глазок. В крошечной камере, на голом каменном полу, сидела худая фигура, качающаяся из стороны в сторону. Не он. Вторая дверь. Третья. Его охватывала паника. Времени не было. Они могли вернуться в любой момент. Из самого дальнего, самого тёмного прохода донёсся звук — не стон, не плач. Тихий, ритмичный скрежет. Как будто кто-то царапал металлом по камню. Тэхен побежал на этот звук. Проход был уже остальных, заканчивался единственной, более массивной дверью. Глазок был закопчён, почти непрозрачный. Но скрежет шёл оттуда. Он изо всех сил толкнул дверь. Она не поддалась. Засов. Он начал шарить вокруг в темноте, ища рычаг, камень, что угодно. Его пальцы наткнулись на что-то холодное и острое — обломок старого инструмента, может быть, лома. Он всунул его в щель между дверью и косяком, навалился всем весом. Дерево заскрипело, затрещало. Засов с другой стороны с грохотом упал на пол. Тэхен ворвался внутрь. В камере было почти темно. Единственный источник света — тусклая щель под потолком. Воздух был спёртым, пахнущим кровью и смертью. В углу, прикованный к стене толстой цепью, сидел человек. Его голова была опущена на колени, длинные спутанные волосы скрывали лицо. Его окровавленные пальцы медленно, с неумолимым упорством водили по камню пола обломком заточки. Он выцарапывал одно и то же слово. Снова и снова. Тэхен. Сердце Тэхена остановилось. — Чонгук? — его голос прозвучал как чужой, сдавленный шёпот. Фигура в углу замерла. Медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло невыносимую боль, он поднял голову. Даже в полумраке Тэхен увидел. Увидел опухшее, избитое лицо. Следы пыток. Пустые, потухшие глаза, в которых на мгновение мелькнуло недоумение, а затем — дикий, животный ужас. — Нет… — хриплый, разорванный шёпот вырвался из его пересохших губ. — Нет… не… призрак… опять… Он зажмурился, с силой тряхнув головой, заскрежетал цепью, пытаясь отодвинуться, спрятаться в тень. — Уходи… уходи… не мучай… достаточно… Тэхен стоял, парализованный, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Они не просто пытали его. Они сводили с ума. Показывали ему его, Тэхена, призрака, чтобы добить последнее, что осталось — разум. — Это я… — он сделал шаг вперёд, его голос сломался. — Чонгук, это действительно я. Я жив. Я здесь. Он упал на колени перед ним, стараясь не испугать, как дикого зверя. Он протянул руку, коснулся его щеки. Кожа под пальцами была горячей от лихорадки, влажной от пота и крови. Чонгук вздрогнул от прикосновения, но не отпрянул. Его глаза, полные безумия и боли, впились в Тэхен, пытаясь понять, поверить. — …не может быть… — он прошептал. — Они сказали… убили тебя… на моих глазах… я видел… — Солгали. Всё ложь. Я здесь. — Тэхен прижал его руку к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Чувствуешь? Я жив. Слёзы, горячие и солёные, потекли по грязным щекам Чонгука. Он застонал, глухо, по-звериному, и его тело обмякло, будто из него вытащили стержень. Он упал вперёд, на Тэхена, цепляясь за него своими изувеченными руками, и зарылся лицом в его шею, беззвучно сотрясаясь от рыданий. Тэхен обнял его, прижимая к себе, не обращая внимания на грязь и кровь, шепча бессвязные слова утешения, обещания, которые, может быть, не сможет сдержать. Он держал его, и это было единственно важным в мире. Он нашёл его. Он был ещё жив. Потом он вспомнил. Время. Охрана. Лим. — Нам нужно уходить. Сейчас же. — Он отстранился, пытаясь заглянуть в глаза Чонгуку. В них уже появилась слабая искра осознания, ясности, пробивающаяся сквозь туман боли и безумия. — Можешь идти? Чонгук попытался встать, опираясь на стену, и чуть не рухнул. Его нога была неестественно вывернута, явно сломана или вывихнута. Лицо исказилось от боли, но он кивнул, стиснув зубы. — Цепь… — он показал на толстый обруч на лодыжке. Тэхен схватил обломок, которым взламывал дверь. Он был бесполезен против массивного железа. Он посмотрел на заточку в руке Чонгука. Слишком маленькая. И тогда он вспомнил. Свисток. Ким сказал: «Дунешь — и я буду там». Он достал его. Крошечный серебряный предмет блеснул в тусклом свете. Это была безумная надежда. Где сейчас Ким? Жив ли он вообще? Услышит ли сквозь толщу камня? Он поднёс его к губам. Чонгук смотрел на него, не понимая. Тэхен дунул. Звука не было. Во всяком случае, такого, что могло бы услышать человеческое ухо. Но Тэхен почувствовал лёгкую вибрацию в пальцах. И где-то очень далеко, наверху, сквозь камень, ему показалось, он услышал ответный крик — яростный, торжествующий, полный смертельной угрозы. Крик Кима. А потом из тоннеля донёсся другой звук. Топот тяжёлых сапог. Много сапог. И яростный, знакомый голос Лима: — Найти их! Живыми или мёртвыми! Особенно омегу! Он мой! Они нашли их. Ловушка захлопнулась. Тэхен посмотрел на сломанного, но всё ещё борющегося Чонгука, на единственную дверь, из-за которой уже доносились шаги и лай собак, на крошечный свисток в своей руке — символ безумной надежды. Он поднял окровавленную заточку с пола и встал между дверью и Чонгуком. Они придут за ним. Пусть приходят.

***

Тэхен Я сидел на холодном каменном полу, прижимая к себе его голову. Он дышал — прерывисто, хрипло, но дышал. Его кровь медленно просачивалась сквозь ткань моей рубахи, горячая и липкая. Я не плакал. Во мне не было ничего, кроме ледяной, кристальной ясности. Они сейчас придут. И убьют нас. Или заберут обратно. Второе было страшнее. Его пальцы, изуродованные, с торчащими костями, вдруг сжали мою руку. Слабо, едва ощутимо. — У…ходи… — выдохнул он, и в этом шёпоте была вся его прежняя, не сломленная упрямость. Я покачал головой, хотя знал, что он не видит. Его глаза были закрыты, веки опухшие, почти сросшиеся от запёкшейся крови. — Нет, — сказал я тихо, но твёрдо. — Всё. Больше нет. Либо вместе, либо никак. Шаги за дверью становились всё громче. Слышался лай собак, грубые окрики, звяканье оружия. Они уже почти здесь. Я потянулся за той самой заточкой, что валялась рядом. Жалкое оружие против их сабель и арбалетов. Но я сожму ее в руке, когда они войдут. Я умру, царапая их. Умру, глядя им в глаза. Чтобы он, если выживет, знал — я не сдался. И вдруг… сверху раздался грохот. Не просто шум, а настоящий обвал. Камни посыпались с потолка нашего узилища, пыль застлала глаза. Крики за дверью смешались — теперь в них слышалась не только злоба, но и паника. Что-то случилось. Что-то пошло не по их плану. Дверь в нашу камеру содрогнулась от мощного удара снаружи, но не открылась — видимо, с той стороны её подперли телами тех, кто бежал нас убивать. Я прижал Чонгука к себе, пытаясь прикрыть его от падающих обломков. Мир сузился до этого холодного пола, его хриплого дыхания и оглушительного грома, рушащегося над нашими головами. Потом наступила тишина. Звенящая, оглушительная тишина, ещё более пугающая, чем предыдущий шум. Пыль медленно оседала. Из-за двери не доносилось ни звука. Сердце колотилось где-то в горле. Что это было? Обвал? Или…? И тогда я услышал это. Тихий, методичный скрежет. Прямо за дверью. Кто-то разгребал завал. Камень по камню. Медленно, неумолимо. Я замер, сжимая в потной ладони свой жалкий обломок. Мой разум лихорадочно работал. Если это свои — они просто вытащат нас и прикончат. Если это… кто-то другой… Свет. В образовавшуюся щель пробился луч факела, слепящий после кромешной темноты. Я зажмурился, отшатнувшись. — Эй там! — раздался хриплый, прокуренный голос, совершенно незнакомый. — Кто живой? Я не ответил. Притворился мёртвым? Нет. Я просто не мог издать ни звука. Горло сжалось. Щель расширилась. В проём протиснулась фигура в потрёпанном плаще, с лицом, испачканным сажей и кровью. Не Ким. Совершенно незнакомый человек. Его глаза, узкие и колкие, как у барсука, быстрым взглядом оценили ситуацию: я, прижимающий к себе окровавленное тело Чонгука, мой самодельный «кинжал», страх, застывший на моём лице. — О, черт… — он свистнул сквозь зубы, увидев состояние Чонгука. — Джуна, иди сюда! Нашёл их! Ко мне подбежал ещё один, помоложе. Они вдвоём без лишних слов аккуратно, но быстро отодвинули меня в сторону и взяли Чонгука. Их движения были точными, выверенными, как у людей, привыкших вытаскивать раненых из-под огня. — Держи его, — бросил старший мне, суя в руки факел. — Свети. Не урони. Я послушно взял тяжёлое основание факела, мои руки тряслись. Они быстро наложили импровизированные шины на сломанную ногу Чонгука, перетянули самые страшные раны. Он стонал, теряя сознание от боли. — Кто вы? — наконец выдохнул я. — Друзья Сокджина, — коротко бросил старший, не отрываясь от работы. — Он сказал: «Ищите там, где тихо и пахнет смертью». Мы искали. — Он поднял на меня взгляд. — Ты тот самый омега? Я кивнул, не в силах говорить. Он усмехнулся, оскаливая кривые жёлтые зубы: — Ну что ж, погнали, «тот самый омега». Пока эти твари не опомнились. Они вынесли Чонгука, двигаясь по туннелю с поразительной скоростью и знанием пути. Я бежал следом, спотыкаясь, прижимая к груди факел, который казался мне единственным источником тепла в этом ледяном аду.

***

Мы вышли не там, где я вошёл. Нас ждала повозка, запряжённая двумя замызганными лошадьми, спрятанная в гуще колючего кустарника. Чонгука уложили на солому в кузове. Старший, того, что звали Джуна, прыгнул на облучок, я забрался внутрь, к Чонгуку. — Держись за него, — крикнул мне Джуна, хлестая лошадей. — Говори с ним. Не дай уснуть! Повозка рванула с места, подбрасывая на кочках. Я прижимал к себе голову Чонгука, стараясь смягчить удары, и говорил. Говорил всё, что приходило в голову. О том, как пахнет лес после дождя. О вкусе кролика, которого мы ели у костра. О том, как смешно он хмурится, когда чинит ловушки. О том, что мы выберемся. Обязательно выберемся. Я обещал ему это. И себе. Он не отвечал. Его дыхание было поверхностным, пульс на запястье — слабым и частым. Через несколько часов бешеной скачки мы въехали под своды огромного, полуразрушенного амбара, спрятанного в глубине леса. Внутри пахло сеном, дымом и… лекарственными травами. И там, у разведённого посреди камней костра, стоял он. Ким Сокджин. Его плащ был разорван в клочья, на лице — свежий шрам, но он стоял прямо, сжимая в руке окровавленный нож. Его глаза встретились с моими. Он молча кивнул, быстрым шагом подошёл к повозке. Его взгляд скользнул по Чонгуку, и его лицо, обычно такое насмешливое и холодное, на мгновение исказилось чем-то похожим на боль. На что-то человеческое. — Тащите его к костру. Осторожно, чёрт вас побери! — его голос прозвучал хрипло, но властно. Мы уложили Чонгука на разостланные плащи рядом с огнём. Ким принялся за работу с той же безжалостной эффективностью, с какой чинил капканы. Он промывал раны, накладывал швы, вправлял кости. Я сидел рядом, подавая ему то, что он просил, и чувствовал, как внутри меня медленно нарастает пустота. Шок отступал, и на его место приходило осознание. Осознание того, через что мы прошли. И того, что было ещё впереди. Когда всё было закончено, Ким откинулся назад, вытирая окровавленные руки о штаны. Чонгук лежал, забинтованный, бледный, но дышащий ровнее. — Он выживет, — сказал Ким, глядя на огонь, а не на меня. — Животное упрямое. Не сдохнет так просто. Я кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности. Она казалась слишком незначительной, слишком мелкой для того, что он сделал. — Лим? — спросил я вместо этого. Ким усмехнулся, и в этой усмешке было что-то дикое и победоносное. — Его поместье теперь — груда камней и трупов. А сам он… — Ким сделал выразительную паузу, — …убежал. Как крыса. Но мы его найдём. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было странное уважение. — Ты крикнул. Я услышал. Я посмотрел на свисток, всё ещё зажатый в моей руке. Я не слышал звука. Но он услышал. Я отполз в тень, к стене амбара, и наконец позволил себе затрястись. Всей гамме эмоций, всей боли, всему ужасу, который я сдерживал, чтобы выжить. Я смотрел, как огонь играет на бледном лице Чонгука, как его грудь поднимается и опускается. Он был жив. Мы были живы. И где-то там, в темноте, был Лим. Но сейчас это не имело значения. Я подполз обратно, устроился рядом с Чонгуком, положил руку на его неповреждённое запястье, чувствуя под пальцами слабый, но устойчивый пульс. И наконец закрыл глаза. Мой долг был выполнен. На сегодня.