Переживём

— Маш, — Лена говорит чуть медленнее, будто проверяя каждое слово. — Ты ведь знаешь, что Таня пишет не только пьесы? — В каком смысле? — Маша медленно опускается обратно на кровать. — Ты о чём? — Я думаю... у неё есть дневник. То есть не «думаю» — я почти уверена. Она всегда писала. Даже в общаге. Не только сцены, а вообще... всё, что с ней происходит. — Подожди. — Маша напряжённо мнёт край покрывала. — Личный дневник? И ты читала его? — Нет конечно. — Лена коротко выдыхает. — Но мне не сложно догадаться. Таня ещё в унике говорила, что ведёт «записи для себя», не для театра. Я просила почитать, а она смеялась: «Лен, тебе такое неинтересно, там только моя шиза». — И ты решила, что… — Я ничего не решала. — Перебивает Лена. — Просто… если ты правда хочешь понять, что у неё внутри — то это там. — Ты сейчас серьёзно? — Маша смотрит в стену, будто та скажет ей, как поступить. — Ты хочешь, чтобы я рылась в её вещах? — Я вообще не хочу, чтобы ты что-то делала. — Голос Лены становится суше. — Я просто говорю, что ты всё время ходишь вокруг да около. А там, возможно, лежит ответ. Пауза. Глубокая. Липкая. — И где мне это искать, а? — Маша уже не сдерживается. — У неё всё одинаковое: тетради, бумаги, черновики, пьесы бесконечные. — Ну... — Лена заминается. — Дневник, скорее всего, не подшит, без титульника, без названия. Может, с каким-нибудь замятым краем. Она такие любит. — Лена… — Маша. Я уже сказала больше, чем должна была. А дальше — сама решай. — Я так не… — Всё, пока. Таня сейчас приедет. Гудки. Гудки. Гудки. — Блять. — Нет — Маша качает головой. — Нет-нет, я так не могу. Сидит на краю кровати, пальцы впиваются в одеяло, взгляд бегает. — Это бред. Это... Это предательство, боже, — шепчет сама себе. — С ума сошла совсем. Вскакивает. Проходит по комнате. Разворачивается. Снова. «Что я, шпионка какая-нибудь? Подглядывать за человеком, которого я…» Идёт на балкон. Дёргает дверь. Щёлкает зажигалкой с третьего раза. Глубоко затягивается. Дым в лёгких. Первый удар, как по щеке. Второй — как будто легче. Прислоняется к косяку. Смотрит вниз, на двор. Машины. Сумерки. Чёрт его знает, сколько времени. Косится на часы. Механизм внутри неё будто дёргается: «Она скоро вернется» Идёт обратно, не докурив. Сигарета всё ещё в пальцах, пепел ссыпается прямо на пол. Даже не замечает. В гостиной — полутемно. Она бросает взгляд на стол, подходит. Там — её ноутбук, кружка с остывшим чаем, Танина стопка тетрадей. Как всегда. Маша замирает на полсекунды. Потом резко хватает толстую папку. Достаёт первую тетрадь. Пьеса, сцена, ремарки. Следующая — то же самое. Следующая — обрывки диалогов, полустёртые карандашные пометки на полях. Ещё одна — загнутый угол, страницы исписаны плотным, неряшливым почерком. Маша всматривается. Взгляд беглый, дрожащий. Рука с сигаретой зависает над бумагой. Пепел падает прямо между строк. — Чёрт… — выдыхает она. И не закрывает. Перелистывает дальше. Быстро. Лихорадочно. Почти жадно. Маша судорожно перебирает тетрадки. Всё не то. Пьесы, заметки, строчки из чужих голосов. Снова ремарки, сцены, наброски. Всё Таня, но сценическая, продуманная, — не та, которая ей нужна. И вдруг — другая. Потёртая, чуть мятая. Не подписана. Поля исписаны не ремарками, а… сердечками? Стрелочками. Кривыми рожицами. На уголке страницы аккуратно выведено: «Понедельник. Дурацкий день». Машу пробивает. Она молчит, смотрит на обложку. Потом — резко, как выстрел — выдвигает стул. Садится. Голову чуть к плечу, как будто хочет спрятаться от собственной тени. Рука сама собой листает. Пальцы дрожат. Секунда. Потом вскакивает, в панике — сигарета ещё в руке. Тлеет. Бежит обратно на балкон, резко выдыхает, бросает её через перила. Неважно. Уже не до того. Возвращается. На ходу — почти спотыкаясь — снова падает на стул. Продолжает. Первые страницы — даты, потом скомканные фразы: «Опять прогуляла совещание:)» «Попробовала ашку со вкусом манго маракуйи. Мерзость» «У нас в коллективе новенькая. Аня Павлова. Прикольная, на меня в молодости похожа» Маша стискивает губы. Читает дальше. Глаза бегают по строчкам. Это Таня. Не роль, не текст. Живая. Жгучая. Настоящая. Листает. Быстро. Почти рвёт бумагу. 1 октября Игорь Валент Валерьевич дал добро на поездку в Сочи. Правда меня одну не отпускает. Сказал, что я инфантильная и поставил ко мне в надзиратели Марию, которая рыжая и строгая 13 октября Лена рассталась с парнем потому что он приревновал ко мне. Так ему и надо:))) 21 октября Завтра еду в Сочи. Чемодан не закрывается. Не знаю зачем взяла с собой две пары кроссовок. Душа так лежит ~ 26 октября. Мы впервые поцеловались. У меня были сухие губы, надеюсь она не обратила внимания и ей всё понравилось. Мария Генриховна лучшая женщина в мире. Я готова на всё ради неё. Либо это будет самая красивая любовь, либо самая болезненная френдзона. Маша откидывается на спинку стула. В висках стучит. Тянется рукой к горлу — сухо. Очень сухо. Листает. Уже не дёргано — медленно, будто на эшафот. 1 ноября Она бросила мужа. Это самое романтичное, что для меня делали♡ Надеюсь, этот мудак будет гореть в аду только за то, как унижал её в аэропорту. Наклоняется ближе — уже не читает, вгрызается глазами, как в последнюю возможность что-то исправить. Рука дрожит. Страницы — тоньше шелка, почти рвутся от взгляда. 7 ноября Мы впервые переспали. Я в жизни не видела тела красивее. Маша очень волновалась, сказала что не знает как это должно происходить между двумя женщинами. Я ей объяснила, успокоила её. Хотя сама пиздец боялась. Но всё прошло замечательно. Она очень нежная. Лицо Маши искажает что-то резкое — боль или зависть к самой себе, прошлой. Она обхватывает голову руками, ладони в волосах. Долгое молчание. Потом снова тетрадь — как наркотик. 14 ноября Маша сказала, что её любимое мороженое фисташковое. Запишу, чтобы не забыть. P.S. Я бы и так не забыла Пауза. Челюсть сжимается. Губы тонкой линией. Плечи поднимаются — снова вниз. Рывок. 21 ноября Сегодня знаменательный день. Я решила бросить курить. Конечно, я говорила так уже сто раз, лет с 14. Но теперь я дала обещание Маше. Надеюсь, не сорвусь. Мы же обе понимаем, зачем это☆ Пальцы замирают на дате. Она отдёргивает руку, будто обожглась. Выпрямляется — резко. Глубоко втягивает воздух. 23 ноября Я увидела, что Маша во время совещания сидела на сайте цума или чего-то такого крутого, смотрела платья. Иногда я чувствую себя очень хуево потому что не могу купить ей то, что она хочет. Маша конечно говорит что ей всё равно и что она не скучает по всем этим бутикам и безлимитным кредиткам… Но мне кажется, что такие женщины как она должны жить в роскоши, а не в старой двушке со мной. Что-то мне очень грустно, может потому что я одна дома. Она придет и станет легче. Стул скрипит — Маша чуть встаёт, будто хочет убежать. Но садится обратно. Плечи трясутся. Ни одного звука, но она вся — как натянутая струна перед срывом. В глазах мутно. 27 ноября Мне кажется Маша хочет меня бросить. Мне очень страшно такое писать, но если я буду держать это в себе то наверное сойду с ума. Если это правда, то я пойму Машу. Я не буду на неё злиться. Мне главное, что она больше не с этим уебком, который издевался над ней столько лет. Если ей правда будет лучше без меня — я готова её отпустить. Не потому что не люблю, потому что не хочу её мучать. Тетрадь в её руках дрожит. Слёзы стекают по носу, капают на бумагу. Маша не вытирает. Она всматривается в буквы, пока они не начинают расплываться. Пальцы судорожно сгибаются, как будто её сейчас вырвет от чувства вины. 28 ноября Я очень её люблю. Она ведёт себя как-то отстранённо, я не знаю, с чем это связано. Но если ей так хочется — я не имею права давить и чего-то требовать. Конечно, мне больно от того, что моё присутствие в Машиной жизни перестаёт быть для неё чем-то комфортным. Даже если всё заканчивается — это был самый лучший месяц в моей жизни. Я его никогда не забуду. Маша мотает головой. Нет. Нет. Нет. Сердце бьётся где-то в горле. Она встаёт, делает шаг — шатает. Присаживается обратно. Бьёт себя по колену кулаком. Сильно. Один раз. Второй. Дыхание сбито. 29 ноября Я ходила ей в аптеку за лекарствами. Маше с утра стало плохо, наверное, чем-то отравилась. Не знаю. Но мне было очень страшно, я боялась, что она снова попадёт в больницу. Пока шла до аптеки даже заплакала, но надеюсь она этого не заметила. Хотя ей наверное уже всё равно. Я сказала, что люблю её, а она ответила «и я». Конечно, это мелочи, но я понимаю, что как раньше уже не будет. Она читает строчку по пять раз. Слёзы уже открытые, громкие. Пытается заткнуться — ладонью к губам. Не выходит. Хрипло всхлипывает. 30 ноября Устроила детям внеплановый перерыв, чтобы написать это. Сегодня с утра Маша оттолкнула меня, когда я хотела её поцеловать. Конечно, она и раньше бывала «не в настроении», но сегодня это было очень грубо. Я, как всегда, перевела всё в шутку, но мне до сих пор неприятно, даже работать нормально не могу. Я решила, что больше не хочу её мучать. Я же вижу, что ей плохо рядом со мной. Сегодня вечером куплю ей букет её любимых белых роз. Самый большой из всех, что будут в цветочном. И похер, что на последние деньги. Всё равно если мы расстанемся — я уеду к папе в Москву. Я даже могу оставить Маше свою квартиру, если ей некуда идти. Но вообще-то я говорила про цветы. Возможно, этот букет станет прощальным:( Зависит от её реакции и от того, надо ли ей всё это. Я готова спокойно поговорить и разойтись как взрослые люди, лишь бы для неё расставание прошло как можно безболезненней. Я не боюсь страдать. А за неё страшно. Губы шепчут что-то — «нет», «не надо», «пожалуйста». Никому. Просто в воздух. Смотрит на страницу с ненавистью, потом — со страхом. Будто хочет вырвать лист. Останавливается. Маша резко тянется к телефону. Экран тухнет, она включает его снова. 30 ноября. Сегодня. Сейчас. Сейчас. Глаза бегают по цифрам, как будто они могут измениться, перескочить на другое число, как будто всё это — ошибка, сбой, сон. Она снова смотрит в тетрадь. «…если мы расстанемся — я уеду к папе в Москву» «…если ей правда будет лучше без меня — я готова её отпустить» «…возможно, этот букет станет прощальным» Маша сдавленно всхлипывает — один звук, будто изломанный глоток воздуха. Телефон — в руке. Тетрадь — в другой. Она кидает взгляд туда, обратно, туда. В голове рев, звон, как будто взорвалась пожарная сирена, и теперь всё внутри просто горит. «Это сегодня» Мысль приходит как удар. Сегодня. Не через неделю. Не «вот-вот». Не «может быть». Сейчас. — Нет, нет, нет… — вслух, тихо, сдавленно, как молитву, но пустую, никто не слышит. Глаза бегают, не фокусируются. Пальцы дрожат, всё тело дёргается от какого-то невидимого внутреннего тока. Как будто сердце стучит не в груди, а по всему телу, под кожей, под ногтями, в языке, в кончиках ресниц. Мир заваливается на бок. Комната начинает дрожать. Нет — это она сама дрожит, она вся — один спазм, один срыв, один вскрик, который не выходит наружу. «Я всё испортила.» Нечленораздельный выдох. Смех — почти хрип. Слёзы — уже по шее. По груди. Мокро, жарко, липко. «Блять. Блять. Блять, Таня…» Маше кажется, что она перестаёт быть. Как будто она из бумаги, как эти страницы. Сейчас её свернут — и выбросят. Скоро. Сегодня. Сегодня. Мокрые пальцы скользят по экрану, будто он отталкивает её, будто не хочет, чтобы она успела. Контакты — Лена. Гудки. Один. Второй. Слишком долго. — Алло? — голос Лены, напряжённый, сдержанный. Где-то сзади: — …Лен, ты не видела мои перчатки? Таня. Таня там. Ещё там. Значит, ещё можно. Значит, не ушла. — Лена, — хрипло, — она у тебя? Пауза. Потом — уже почти шёпотом: — Маша… Таня ещё тут. Я не могу говорить, извини… — Да-да, всё хорошо… — Маша сглатывает, глухо. А потом вскипает: — Пожалуйста, задержи её. — Что? — Задержи её! — почти крик. — Лена, блять, ну сделай что-нибудь, пожалуйста! Молчание на другом конце. Маша слышит собственное дыхание — рваное, как будто она бежит. И тиканье — откуда-то из кухни, будто отсчёт. — Хорошо. Хорошо. Я что-нибудь придумаю. Маша отключается. Бросает телефон на диван, вскакивает. Она не знает, что скажет, как будет смотреть в глаза, но теперь у неё есть время. И она его не отдаст.