Переживём

Машу будто швыряет по квартире. Плечом задевает дверной косяк. Не чувствует. Поворачивает обратно. Снова. Где балкон? Где пепельница? Где чёртова тряпка? Босыми пятками — по пеплу. Сухо хрустит под ступнёй. Она мотает головой — как будто это может всё стереть. — Так, спокойно, спокойно, спокойно, — бормочет. Никому. Себе? Тоже не очень. Подгибаются пальцы на руках — хочется вцепиться во что-то, в столешницу, в подоконник, хоть в себя. Она резко вбегает в ванную. Открывает кран, вода хлещет как из раны. Сует лицо под ледяную струю. Жжёт. Хорошо. Ещё. Ещё. Холод сбивает дыхание, стирает тревогу — на две секунды. Меньше. Она выпрямляется, смотрит в зеркало. Бледная. Глаза красные. Подбородок дрожит. «Так нельзя. Она всё увидит. Она умная, она всё поймёт. Не надо. Только не сейчас» С полотенцем в одной руке, с тетрадкой — в другой. Бежит в комнату. Раскладывает всё обратно. Аккуратно. Как было. Почти. Нет, не так. Слишком ровно. Слишком подозрительно. Переставляет ещё раз. Сдувает пепел со стола. Нет, он липкий — трёт рукой. Чёрт. Нужны влажные салфетки. Ищет их, вываливает половину ящика. Неважно. Главное — убрать. Всё. Как будто ничего не было. В кухне — пепел на полу. Сметает ладонью. Не выходит. «Чисто. Ничего не было. Ты просто… просто сидела и читала пьесу. Пьесу, пьесу. Она же пишет пьесы, а ты — читаешь. Всё.» Садится на стул — как будто собирается врастить себя в него. Нет, вскакивает. Открывает окно. Холодно. Неважно. Прислушивается. Тишина. Но у неё в ушах — звон. В груди — царапает. Под рёбрами — горько. Машет руками — отгоняет это. «Ты справишься. Ты же взрослая. Она не должна ничего заметить» Смотрит в зеркало. И не узнаёт себя. Глаза опухли. Под носом — красное пятно. Щёки в разводах. «Нет. Так нельзя. Так сразу понятно» Хватает ноутбук со стола, пальцы дрожат, едва попадают по клавишам. «Грустные фильмы» Enter. Первый же — какая-то романтическая драма. Да всё равно. Главное — чтобы кто-нибудь умер. Открывает. Грузится медленно. Перематывает. В середину. Там, где слёзы. Где музыка как на похоронах. Где кто-то говорит: «Иногда любить — значит отпустить…» — Блять, — выдыхает Маша. — Серьёзно? Щёлкает по значку звука. Тишина. Так лучше. Пусть просто играет. Садится обратно. Грудь ходит вверх-вниз, как после бега. Но лицо — почти ровное. Почти. Терпимо. Она втягивает нос. Поднимает подбородок. «Всё. Спокойно. Ты просто посмотрела кино и расчувствовалась» Вот и всё. Сообщение от Лены пришло короткое, почти пустое: Вышла. Извини, я держала сколько могла. Маша смотрит на экран, будто оттуда может прийти что-то ещё — решение, передышка, ответ, но там только зелёная галочка. Она пишет: Всё в порядке. Спасибо. — И сразу же жалеет. Ничего не в порядке. Но Лене не обязательно это знать. Она кладёт телефон экраном вниз, будто так можно отсрочить, замедлить, вернуть. Нет. Уже не хочется отсрочивать. Уже всё равно. Пусть приходит. Пусть скажет. Пусть этот букет окажется прощальным. Хуже всего — ждать. В голове словно что-то гудит, как трансформатор в доме напротив — низко, невыносимо, тупо. Встала. Просто прошлась до окна и обратно, не глядя, что там снаружи. Потом взяла подушку и выровняла на диване. Протёрла стол салфеткой. И ещё раз. Поставила чашку в раковину. Движения автоматические, машинальные. Села обратно. Посмотрела на дверь. Сколько времени? Телефон снова в руке. Без пяти. Время ещё есть — но она больше не знает, зачем оно. Мысли роятся — не о Тане, нет. О том, как стоять, как дышать, куда смотреть, если это случится. Если скажет. Если — всё. Никакой сцены. Никаких слёз. Никакого «почему?» Только бы дожить до слов. Только бы это наконец случилось. Потому что ждать — хуже. Намного. Звонок в дверь. Резкий, как щелчок по нерву. Маша уже идёт, почти бежит — ноги босые, пол холодный, сердце в горле. «Ну всё. Это должно случиться. Сейчас. Просто… давай, давай уже, быстрее» Дверь распахивается. Молодой курьер в чёрной куртке держит перед собой охапку белых роз — огромный, плотный букет. — Мария? — Да, — голос почти не выходит. — Распишитесь, пожалуйста. Она ставит кривую закорючку в приложении. Курьер кивает, уходит. Дверь захлопывается сама — с глухим звуком. Маша остаётся в коридоре. Цветы как снег, как молчание. Среди стеблей — свернутая записка. Она дрожащими пальцами вытаскивает её. Разворачивает. Маша, прости. У меня не хватает смелости сказать это тебе в лицо. Я уже еду домой. Надеюсь, букет придёт вовремя, чтобы ты успела всё обдумать до того, как я окажусь на пороге. Я вижу, что тебе тяжело со мной. Ты отдаляешься, и я не хочу быть рядом, если я — причина твоей боли. Если ты хочешь всё закончить, просто скажи. Я приму это. Я тебя люблю. Очень. Но насильно держать не стану. Она не помнит, как оказалась на полу. Просто в какой-то момент обнаружила, что сидит, прислонившись к стене, колени поджаты, футболка сползла с плеча, розы стоят рядом — нелепо, нарядно. Слишком белые. Слишком много. Слишком поздно? Записка скомкана в руке. Слова отпечатались на внутренней стороне век. «Если ты хочешь всё закончить, просто скажи. Я приму это» Холодно. Щёки мокрые. Нос щиплет. Под подбородком дрожат руки — чужие. Она рыдает беззвучно, не закрывая рта — будто хочет крикнуть, но всё застряло где-то между горлом и сердцем. «Надо встать. Надо… просто встать» Опирается рукой о стену, розы качаются, касаются плеча. Белое пятно в углу зрения. Встала. Ощущение, будто воздух стал гуще. Липкий, тяжёлый. Трясущимися пальцами нащупывает пальто на вешалке, засовывает руки в рукава не попадая. «Сапоги. Где сапоги?» Под комодом. Натягивает на босые ноги — не застёгивая, просто влезть. Дверь. Она всё ещё приоткрыта. Закрывает. Только не на ключ. Пусть… пусть будет воздух. Пусть будет путь обратно. Лифт? Нет. Нет, слишком долго. Палец судорожно тычет в кнопку, снова, снова, снова. Ноль. Тишина. Чёрт с ним. Бежит вниз по лестнице. Шлёпанье подошв по бетону, гул в ушах, как будто сердце пересело в голову. Пять этажей — как в бреду. Выскальзывает на улицу. Ветер. Пахнет сыростью и выхлопами. Стоит. Смотрит на дорогу. Такси останавливается у тротуара. Она делает шаг. Дверь открывается. — Тань… Какой-то мужчина, лет сорока, выходит, благодарит водителя: — Спасибо, брат, удачи. Он кидает на Машу взгляд — быстрый, скользкий. Задерживается. Улыбка. — Девушка, вы как из кино. Такая грустная — прям сердце щемит. Маша отступает. Молчит. Водитель приоткрывает окно. — Мадам, вас подвезти куда? Я с радостью — только скажите. — Нет… нет, спасибо, — голос тихий, как чужой. — Ну, как знаете, — пожимает плечами. — Только не замёрзните. Такая красивая — и одна… Окно поднимается. Машина уезжает. Остаётся стоять. Одна. Одна. Одна. Она ждёт. Фары. Нет. Проехали. Опять. Нет. «Да где это чёртово такси…» Звонкий визг тормозов сбоку. Не автомобиль. Электросамокат. Останавливается впритык. Рядом. Колёса скрипят о бордюр. Маша вздрагивает, поворачивается. Таня. Щёки раскраснелись от ветра. Смотрит на неё. И тоже явно не знает, с чего начать. Маша моргает, губы чуть дрожат. — Ты же… ты же сказала, что на такси, — голос хриплый, недоверчивый. Таня пожимает плечами. — Ну... села, посмотрела на счётчик, посмотрела на пробки… подумала, да ну его. Взяла самокат. Быстрее вышло. — Самокат? Ты серьёзно? — Ага. Очень экологично. Особенно когда мчишься спасать отношения. Они обе молчат. И вдруг одновременно усмехаются. Неуверенно. Почти испуганно. Маша смотрит вниз, потом снова на Таню. — Я... я думала, ты будешь в чёрном, как ангел смерти. — А я думала, ты ударишь меня букетом. Там же, наверное, шипы. Ты проверяла? — Не-а. Я, в общем-то, просто… сидела на полу. С розами. Как в плохом клипе нулевых. Таня кивает. — Ну, это хотя бы лучше, чем сесть в такси и пожалеть на середине. Там, где мост. Снова тишина. — И что теперь? — спрашивает Маша. Не драматично. Просто. Таня делает шаг ближе. — А теперь ты говоришь, что решила. А я… слушаю. Пауза. Маша дышит ровно. Смотрит прямо. — Значит так. Мы сейчас идём домой. Без геройств. Без курьеров с розами, без драм, без «если ты хочешь, я пойму». Просто разуваемся, переодеваемся, завариваем чай. Ты меня поняла? Таня вздёргивает брови. — Ну, если очень хочется, можно и не чай. У нас дома полбутылки вина, кажется. — Нет, ты сегодня трезвый водитель, — Маша кивает в сторону самоката, — будешь пить чай. — Как скажешь… Кстати, обычно после такого люди занимаются сексом. Маша смотрит на неё строго. Почти не улыбается. Почти. — Обычно. Пауза. — А у нас — всё не как у людей. Обе хохочут. Нервно, с облегчением. Таня откидывает голову назад, утирает глаза ладонью. Маша толкает её плечом: — Пошли уже. Замёрзнешь, а мне потом всю неделю тебя лечить. Они двигаются к подъезду, мимо самоката, как мимо остатков войны. — Хочешь, закажем что-нибудь поесть? — говорит Маша уже с ключами в руке. — Только без «мне ничего не хочется» — мне тоже не хочется, но надо. — Если честно, у меня ноль на карте. Я по пути доехала до минуса, — признаётся Таня, уткнувшись в шарф. — Я как бы героически, но банк не понял. Маша смеётся. — Тоже мне проблема. Я закажу. Это тебе моральная компенсация за весь сегодняшний день. По лицу Тани видно, что она хочет возразить. — Молчи. Не спорь. Маша заходит в лифт. Таня кивает и заходит следом. Двери закрываются. Металлический скрежет, кнопка горит тускло-жёлтым. Они стоят рядом — плечом к плечу. Впервые за весь вечер. Таня слегка поворачивается, прижимается лбом к Машиному виску. — Ну ты же понимаешь, — шепчет, — что нам всё равно нужно поговорить. Нормально. Спокойно. Чтобы вообще… ну, всё прояснить. Маша косится на неё. — Прямо сейчас? В лифте? — А что? Вроде идеальное место. Никуда не деться. — Мы не успеем, — улыбается Маша, — он до пятого едет быстро. Таня пожимает плечами. Прыжок. Лифт резко дёргается и замирает. Тишина. — Тань, ты дура.