Переживём

— Посмотри на себя. — Таня садится на край кровати рядом с Машей, наклоняется вперёд, локти упираются в колени, движение уверенное и мягкое одновременно. Она протягивает ей зеркало — держит двумя пальцами за край, чтобы не заслонять отражение. — Видишь? — Со мной что-то не так? — Маша перехватывает зеркало, глядит в него пристально, будто хочет поймать то, что видит в глазах Тани, а не в собственных. Поджимает губы, щурится, замечает под носом полоску неразмазанного крема, стирает её движением, в котором чувствуется раздражение и усталость, растирает по щекам. — Так лучше? Таня смеётся — тихо, коротко, не из веселья, а просто потому, что не может не отреагировать. Гладит Машу по голове, пальцами прочёсывает волосы, будто ищет, где кончаются пряди и начинается кожа. Мягко оттягивает их, задерживает ладонь, потом целует — в лоб, в подбородок, в шею, с короткими остановками между прикосновениями. Маша берёт её за запястье — не резко, но твёрдо, и отводит руку от себя. Поворачивает голову, не встречая взгляда. Таня это замечает, но не спрашивает, просто немного отодвигается, оставляя место. — Я не про это. Что ты видишь в отражении? — Стареющую женщину без макияжа, — отвечает Маша ровно, без подлинного недовольства собой, просто по привычке. — А я — самую красивую холостячку на свете. — Ну, хоть не вдову… — Что? — Забей. — Забить? — Таня снова наклоняется ближе, говорит почти в упор, голос становится ниже. — Это запросто. Давай я сбегаю к соседу за гвоздями и молотком, твоё свидетельство о свободе будет отлично смотреться на стене. — Тань, пошутили и хватит. — Маша перекатывается на бок, медленно, будто уходит от взгляда. Ложится посередине кровати, в пространство, где между ними остаётся тонкая неопределённость. — Это серьёзная бумага. Её нужно положить в папку к остальным документам. — Серьёзная, говоришь? — Таня закусывает губу, прищуривается, забирает у Маши зеркало, наклоняется и ставит его на тумбочку лицом вверх. — Ну уж точно не серьёзнее, чем мои намерения на тебя. Она ложится сверху, не торопясь, будто проверяет, выдержит ли Маша это движение, этот вес. Усаживается ей на бёдра, немного ёрзает, чтобы устроиться удобнее, но Маша разводит ноги, едва заметно, будто случайно, и Таня теряет равновесие, опирается ладонью о постель, с коротким выдохом, который звучит как сдержанный смешок. — Хочешь, чтобы я опять упала неловко? А, Мария Генриховна? Маша закатывает глаза, но потом всё же закрывает их — не из раздражения, а как будто от усталости, от желания выключить происходящее. Веки дрожат, губы сжимаются, и кажется, что если просто не смотреть, Таня исчезнет, растворится, как навязчивая тень. Но Таня не исчезает: наоборот, становится ощутимее, ближе, тяжелее. Маша чувствует её ладонь на животе — тёплую, уверенную, немного грубую, но всё же оставляющую выбор. Движение не торопливое, почти ленивое, но от него под кожей поднимается волна — не желания, а чего-то тревожного, заставляющего затаиться. — Я так объелась… — выдыхает Маша, голос тихий, едва слышный, будто она говорит не Тане, а себе. — Десерт был лишним. — Десерты никогда не бывают лишними. Просто надо было меньше пить. Или ты пыталась повторить мой подвиг в кабинете узиста, м?.. Таня опускается на Машу всем телом — тяжело, намеренно, как будто хочет проверить, выдержит ли она. Только колени, упирающиеся по бокам, не дают ей раздавить, держат между ними хрупкий зазор воздуха. Она целует Машу без разбора, по лицу, по губам, не вникая, где согласие, а где молчание. Пытается разжать её губы своими, нащупывает дыхание, но в ответ слышит только глухое, безинициативное мычание, в котором нет ни отказа, ни принятия. — Тебя что-то смущает? — Да. — Что? Таня поднимается, перекатывается вбок, ложится рядом, поворачивается лицом к Маше, остаётся близко, но не прикасается сразу. Потом всё же тянется — гладит плечо, будто хочет вернуть спокойствие. — Твоё… — Маша скользит взглядом по её руке, по пальцам, сжимающим ткань ночнушки, будто в этой хватке всё и выражено. — Наше поведение. — Объясни? — Нам не стоило устраивать тот цирк с беременностью… Мы же взрослые люди. — Ты права. — Да? — Маша поднимается чуть выше, опирается на локоть, наклоняется, будто хочет рассмотреть её лицо при другом угле света. В глазах — не упрёк, а надежда на подтверждение. — Ты тоже жалеешь? — Конечно жалею. Во-первых — о таком не шутят, это слишком трепетная тема. А во-вторых… — Таня двигается ближе, не торопясь, словно проверяет, пустит ли Маша. Обнимает её, прижимается всем телом, утыкается лицом в шею, где кожа тёплая и податливая. — Что мы как маленькие? Чтобы забеременеть — нужно почаще… — Она срывается на смех, короткий, сдавленный, не удерживает дыхание, прикусывает Машину ключицу, втягивает кожу, оставляя влажный след, как будто этим можно стереть разговор и вернуть лёгкость. — Господи, что я несу… Извини. Просто после развода ты стала ещё прекраснее. Маша тянет её за волосы, резковато, но без злости, трёт пальцем проступающее пятно, где кожа уже вспыхнула, где остались следы зубов. — Больно. — Ты же раньше просила… — Раньше просила, а теперь не хочу, — отвечает сразу, не давая Тане договорить, и в голосе нет раздражения — просто усталость. — Хорошо, как скажешь. Я буду самой нежной. Ты этого заслуживаешь. Таня берёт её за талию, уверенно, но мягко, слегка приподнимает, сама ложится на спину, не отпуская, и Машу как будто втягивает это движение — она оказывается сверху, машинально упирается ладонями в простыню. — Я тебя очень люблю. Ты самая красивая, — шепчет Таня, уже ведя рукой от ягодиц к спине, легко, почти невесомо, задирая ночнушку выше. — Как ты хочешь? — Молча. Таня кивает, без возражения, воспринимая это как обычную просьбу, как одно из тех тихих правил, что Маша устанавливает, когда ей тяжело. Ночнушка стаскивается через голову — быстро, почти неосознанно. Маша остаётся сверху, голая, но будто отрешённая, сдержанная, не готовая до конца отдать себя, хотя тело отвечает на прикосновения. Таня сжимает её бёдра, прижимает ближе, помогает задать ритм, направляет, а потом тянет выше, пальцами скользит к груди, ищет отклик, не торопит, просто старается вернуть дыхание в то, что уже начинает распадаться на усилия. Сначала Маше кажется, что всё спокойно, что это просто привычная близость — но когда Таня начинает целовать её, ниже, дольше, внимательнее, в теле пробегает ток, голова сама откидывается назад, губы раскрываются. Она хочет ответить поцелуем, но останавливается в последнюю секунду — будто что-то внутри сдерживает, отталкивает от слишком прямого движения. Вместо этого Маша утыкается лицом в собственное плечо, будто ищет там опору, место, где можно переждать. — Я могу? — Да, давай два. Маша чувствует прикосновения, послушно подстраивается под них, двигается сама, не потому что хочет, а чтобы не потерять ритм — равновесие между «да» и «пожалуйста, не продолжай». Потом всё же тянется к Тане, целует её — коротко, не как раньше. Поцелуй выходит странным: в нём нет тепла, нет желания удержать, только попытка напомнить, что просила молчать, что даже забота может показаться лишним звуком. На кровать прыгает Глянец. Маша чувствует, как рядом проминается матрас, как Таня вздрагивает от неожиданности. Кот бодает её руку, трётся, настойчиво требуя внимания. Таня, сбив дыхание, отстраняется, смеётся и шепчет: — Прости, друг. У нас женский коллектив. Мы не любим мужчин. «Мы не любим мужчин?» — эхом отзывается у Маши в голове. Что-то нарушается внутри. — Стой. Остановись. Таня замирает, смотрит на неё в упор. — Ну ты чего? Стесняешься что ли? Он же ничего не понимает… — Тань, я не хочу. — Но по…ладно. Я не заставляю. Она выдыхает, убирает руки, помогает Маше улечься, бережно накрывает её одеялом. Сама остаётся сверху, не забирается под него, просто сидит рядом, наблюдает. — Ты сегодня сама не своя. Тебя что-то волнует? — говорит мягко, не упрекая. — Можешь поделиться, я помогу, чем смогу. — Мне очень плохо. — У тебя что-то болит? — Нет. Плохо морально. — Почему? Сегодня ведь такой счастливый день… ты наконец-то развелась. — Тань, мне… — Маша вскакивает, путается в одеяле, ищет ночнушку, натягивает её как придётся, даже не проверяя, вывернута ли она наизнанку. — Мне поэтому и плохо. Ты прости… Я правда тебя очень люблю, но… мне надо побыть одной. Таня поджимает губы, вскидывает брови — не из удивления даже, напротив — из чувства, что её догадка подтвердилась. — Мне уйти? — Нет-нет. Я сама. В смысле… — Маша хватает подушку и плед, сгребает всё с пола. — Я в соседней комнате переночую. Прости ради бога. Я надеюсь, ты не додумываешь себе лишнего. Она уходит, не оглядываясь, ступает быстро, почти торопливо, задевает ногой Глянца. Тот обиженно мяукает и прыгает к Тане на кровать, радуясь освобожденному пространству и совершенно не сочувствуя её напряжению. — Не додумываю, но знаешь… — Что?! — доносится уже из-за угла коридора. — Просто помни, что на моём месте он бы не остановился.