Переживём

Маша сидит, укутавшись в плед с головой. Лоток мороженого холодит руки, но мурашки быстро капитулируют под напором Таниных ладоней. Она гладит её так долго, что на коже между локтем и запястьем уже виднеются красные полосы от подушечек пальцев, однако это никого не смущает. Разве что герой сомнительной комедии смотрит через экран слишком настырно, слишком нагло ломая четвёртую стену. — На. — Я не хочу, ешь сама. — Бери, пока дают. Таня смеётся, сильнее прижимается к ней сзади, целует шею, затылок, дотягивается до щеки и всё-таки пробует мороженое. — Вкусно? — Из твоих рук всё вкусно. — Господи, как мне не хватало этих слащавостей… — Говоришь так, будто мы с тобой месяц не виделись. Ты же всего лишь ушла спать в другую комнату, чтобы поплакать по своему бывшему. Не драматизируй. — Я не плакала. — Ну да, просто много выпила, а идти в туалет было лень… — Ну у тебя и фантазия… — Я тебя предупреждала — будить творческих людей в ночи опасно. В это время мой мозг работает на все двести процентов. — Из тысячи? — Мороженое убери. — Это ты мне придумала новую диету? — Нет, просто с едой нельзя баловаться, а подраться с тобой очень хочется. — Терпи, я планирую съесть всё. — Ради бога. На это можно смотреть вечно. Таня берёт Машу подмышки, вздёргивает вверх, как безвольного ребёнка, который не в силах встать без посторонней помощи, сдвигает ноги, расставленные по сторонам от неё, и усаживает к себе на колени. — Фильм настолько плохой, что ты решила прикрыться от этого зрелища мной? — Ты меня раскусила. Таня целует её между лопаток, трётся носом об оголённое плечо, лишившееся укрытия в виде пледа, улыбается, замечая веснушки, побледневшие от зимы, но не сошедшие окончательно, и ещё раз целует, целует, целует, пока табун мурашек не перебегает с рук на спину. — Тань, щекотно. — Маш, ты такая умная. Я, вообще-то, этого и добиваюсь. — Смотри, как бы я ни стала добиваться того, чтобы ты разговаривала со мной как следует. — Вау… А «как следует» — это как? — На вы, для начала. — Прямо как в школе, когда ты делаешь вид, что мы обсуждаем какую-то статистику, а не то, в каких по… — Тань! — Маша выпрямляет осанку, будто стряхивает с себя остатки детской резвости. — Нам, между прочим, вставать через два часа. — Ой, точно… Прости, что разбудила тебя посреди ночи, не дав поспать… — Нет, ну правда. Спасибо конечно, что поддержала меня, но нам нужно ложиться. — Ты же понимаешь, что если заснуть на пару часов — будет только хуже? Ты проснёшься, у тебя будет болеть всё тело, ты будешь ненавидеть всех, в том числе меня… Оно мне надо? Так что нет, красавица, никаких спать. Если хочешь взбодриться — иди в душ. Из ноутбука раздаётся плохо сочинённая реплика персонажа — что-то про долг и дисциплину, но гораздо бездарнее, чем это могло бы звучать. Таня смеётся, щекочет Машу под рёбрами, гладит по животу, округлившемуся от ночного десерта, и мурлычет на ухо: — Вот-вот, дисциплина — то, что нам надо. Включай своего внутреннего солдата и иди принимать холодный душ. Это твоё персональное задание. — А ты, собственно, кто такая, чтобы командовать? — Я — человек, от которого…

***

—…зависит твоё удовольствие. Маша сгибает ноги в коленях, вжимается головой в Танин живот, на котором она удобно устроилась минут двадцать назад, хватается за бортики ванной, тянет таз кверху, запрокидывает голову, стараясь заглянуть Тане в глаза, но не встречает в них сочувствия своему уязвимому положению — только добрую насмешку и желание слегка поиздеваться. — Таня, мне… — Маша рвано втягивает воздух, кусает губы. — Мне, конечно, очень хорошо, но… но сейчас это зависит не от тебя. — Правда? Она коварно улыбается, приподнимает Машину голову, чтобы не сделать ей больно, наклоняется вперёд и уже тянется к крану, грозясь закрыть его, но её руку перехватывают и больно прижимают ко дну ванной. — Не вздумай. Я тебе этого никогда не прощу. — Тогда не строй из себя самостоятельную. — Я не строю. Я… я и есть… самостоятельная. — Да? Тогда я больше не буду платить за воду. Посмотрим, как ты запоёшь, когда не сможешь закрываться в ванной по полчаса. Маша вновь хватает её за запястье, целует, как будто извиняясь за неприятное столкновение с керамикой, и кладёт Танину руку к себе на грудь, сжимая и направляя. — Вот так, пожалуйста. — Самостоятельность так и сквозит в каждом движении… — И вообще… — с трудом продолжает, игнорируя все издёвки, — не выставляй меня извращенкой. Такое со мной впервые. — Ну да, ну да. А обычно ты чем так долго занимаешься? — Ноги брею. — И сколько их у тебя? Десять? — Нет, я… — Маша вздрагивает, сводит бёдра, чувствуя, что приятные ощущения перерастают в болезненные. — Я правду говорю. Я раньше никогда не… никогда… Ну, ты поняла. — Ты что, миновала половое созревание? — Господи, давай не сейчас об этом. Маша напрягает ноги, тянет носки, будто только это держит её в сознании. Вода становится горячее, струи будто набирают силу, тело откликается — в плечах, в спине, в животе. Таня перестаёт шутить. Она просто сидит, поддерживает Машину голову, большим пальцем гладит висок, говорит тихо, почти ласково: что-то ободряющее, тёплое, короткие слова, не требующие ответа. Маша дышит глубоко, с усилием, чувствуя, как кожа под водой становится чувствительной до невозможности, как всё тело вытягивается — напряжённое, живое, не умеющее отпустить. Вода бежит по шее, по груди, по животу, уходит куда-то вниз, и в этом звуке — пульс, почти стук сердца. Её движения замедляются, дыхание сбивается, и Таня всё понимает без слов: её ладонь ложится на плечо, поддерживает, чтобы не дать уйти в слабость. Маша жмурится, выдыхает, и Таня сразу реагирует — ногой нащупывает кран, ударяет по нему, выключая воду. Шум резко обрывается, и наступает тишина — плотная, теплая, будто наполненная паром. Они лежат так — Маша, сползшая ещё ниже, с влажными ресницами, и Таня, всё ещё держащая её голову. Никто не двигается. Только дыхание медленно возвращается в норму, и вода, остывая, успокаивается вокруг. — Ладно, это был третий раз. — Поздравляю, бог любит троицу.