Переживём

— Ну всё, уже восемь, давай вставать. — М-м… Это ещё неприятнее, чем с утра. Таня усмехается, выключает пятый будильник, отложенный ещё час назад, и выдёргивает из-под Маши плед, которым никто так и не удосужился накрыться. Глянец, неплохо устроившийся под ёлкой, потягивается и величественным шагом устремляется к хозяйке — неважно к какой, главное, чтобы та имела возможность накормить его. — Ну что, чудовище, все гирлянды погрыз? — Мы, между прочим, очень скромные… — Таня подхватывает Глянца с пола, затаскивает к себе на кровать и целует в макушку. — Мы только дождик едим. Да, котёнок? — Фу, какая мерзость… — Знаешь, если бы он умел писать письма, то попросил бы у Деда Мороза поумерить чью-то брезгливость. — Как жаль, что этого никогда не произойдёт… Маша одаривает сонно-осуждающим взглядом обоих и встаёт с кровати, направляясь к зеркалу. — Ну и вид… — вздыхает, глядя на своё отражение. — Если бы я не была слишком стара для веры в Деда Мороза, то попросила бы никогда не отекать после сна. — Да брось, ты красотка. — Ну-ну… — всё так же томно, разглядывая полоски от вязаного пледа, отпечатавшиеся на лбу. — У нас есть лёд? — Нет. — Таня возвращает Глянца на пол и подходит к Маше со спины. — Но ты можешь открыть окно и наломать сосулек с подоконника. Как тебе идея? — Гениальная. — Она разворачивается, и её глаза, как и всё лицо в целом, уже не выглядят такими сонными — от вечернего непонимания происходящего не осталось и следа, будто пара язвительных комментариев вернули Машу в привычное состояние. — Как и всё, что ты придумываешь. — Тебя можно поцеловать, или лимит нежности исчерпан? — А у тебя на губах не осталось шерсти от этого чудовища? — Нет, разве что чуть-чуть. — Тогда иди сюда. Маша увлекает её в поцелуй первой — он выходит не слишком долгим и не слишком настойчивым — так целуют, когда просто хотят подтвердить, что всё хорошо. — Ну что, последний раз в этом году? — Таня смеётся и ладонью скользит по Машиной руке — от плеча к запястью. — Нам надо поторопиться, осталось всего несколько часов. — Стой, стой, — смеётся в ответ, не давая затащить себя обратно в постель. — Если я сейчас лягу, то засну крепким здоровым восьмичасовым сном. Тебе оно надо? — Боже упаси. Я не хочу снова отмечать Новый год без красивой рыжей женщины за столом. Я делала так… все тридцать три года, представляешь? Лицо Маши на миг становится излишне серьёзным, но к нему быстро возвращается привычная безмятежность, почти никогда не покидающая её в компании Тани. — А ведь когда я в седьмом классе выпивала шампанское тайком от родителей — ты ещё даже не родилась… — А Араик, наверное, уже стоял на учёте в пенсионном фонде? Маша закатывает глаза и зачем-то оборачивается на ёлку, будто проверяет, достаточно ли приличный вид она имеет. — Да… — бормочет неразборчиво, бегая взглядом от одного шарика к другому. — Ну и дурак. — Ну и правильно, — поддерживает, на самом деле не находя логики в таком умозаключении. — И вообще, пусть он остаётся в старом году. — Пусть. Глянец мяукает, словно пытается выразить согласие, найдя в кошачьем языке что-то, по смыслу походящее на «так ему и надо». — Слушай, а что он дарил тебе на прошлый Новый год? — Да ничего… — А ты ему что? — Как всегда… Ну, это, скорее, он сам себе дарил, независимо от моего желания. — Всё, всё, прости. — Таня берёт Машу за плечи, будто пытается удержать здесь, с собой, не дав уйти в мир неприятных воспоминаний. — Этот вопрос всего лишь должен был стать подводкой к моему подарку. Забудем. — Подарку? А не рано? До полуночи ещё… — Мария Генриховна, вот только не надо даже сейчас считать. — Ладно, ладно. Но к чему такая спешка? — Просто мне кажется, что такое лучше дарить наедине. — Наедине? — Маша удивлённо поднимает брови и тут же хмурит их. — Я надеюсь, там не кляп и наручники? — Ну ты и дура… Глянец снова протяжно мяукает, и мурлыканье перетекает в сдержанный чих. — Нет, малыш, с этим не надо соглашаться. Они смеются, Маша по инерции садится на край кровати, готовя себя к чему-то эмоциональному. Таня ловко залазит под ёлку, достаёт оттуда тщательно обёрнутую упаковочной бумагой коробку, и присаживается рядом, но не на кровать — на пол, практически представая перед Машей на коленях. — Для обручального кольца слишком большая коробочка, не находишь? — Ты всё равно не угадаешь. — Тогда я заранее сдаюсь, — отвечает полушёпотом, протягивая руки к подарку. — Позволь мне убедиться в скупости моей фантазии. — Не так быстро, — парирует, слегка отклоняясь назад. — Глянец, иди сюда! — А он тут зачем? Чтобы я не слишком сильно радовалась? — Чтобы ты не слишком сильно злилась. Таня косится на кота, молниеносно примчавшегося к ней, и отдаёт коробку Маше, одобрительно кивая и начиная речь, которую она репетировала не раз, но так и не пришла к однозначному варианту. — Я знаю, что ты любишь меня очень сильно, а его… — Не всем сердцем, — подсказывает, распуская ленточный бантик. — Да. Особенно после того, как он… — Таня замедляется, дожидаясь, пока Маша начнёт открывать крышку. — Как он попортил твоё имущество. Поэтому это тебе и моральная, и материальная компенсация. А вообще дело не в компенсации, а в том, что я очень сильно люблю тебя, и хочу, чтобы ты была счастлива, — заканчивает на одном дыхании, пытаясь успеть до того, как Маша увидит содержимое коробки. — Ну нет, я не верю… — первое, что вырывается у неё, как только она заглядывает внутрь и натыкается на ещё одну упаковку — пыльник из бархатной ткани с белыми буквами Saint Laurent Paris. — Там же не… — Ну не томи, я и так вся изнервничалась. Маша послушно кивает, будто ей дали спец поручение, которое она обязана выполнить, поджимает губы, как положено в моменты самого сильного напряжения, и всё-таки достаёт подарок, будучи абсолютно не готовой к этому. Пакет аккуратно откладывается в сторону, Глянец тут же находит в нём потенциального противника и нападает первым, уже совершенно не беспокоясь о том, что происходит у хозяек. — Тань, я… я даже не знаю, как держать это в руках, — произносит в полубреду, прикасаясь к новой сумке подушечками пальцев — так, будто боится обжечься. — В смысле, я не… — Ты рада? — Я не… — пытается закончить предыдущую мысль, но тут же сбивается, осознавая, как это звучит. — Да, да, да… — повторяет, пока не чувствует, что Таня правильно поняла её. — Конечно рада, это же… Господи, как это возможно? — Когда любишь, всё возможно. — Нет, подожди. — Маша постепенно приходит в себя, откладывает коробку, обёртку, ленточки, оставляя на коленях только самое важное — объект её смущения. Потом призывает Таню встать, усаживает её рядом, заглядывает ей в глаза, и с видом, отдалённо напоминающим завучскую строгость, продолжает: — Сумка очень красивая. И я очень рада, правда. Но, пожалуйста, скажи, что она не оригинальная. — Ты думаешь, я бы стала дарить тебе что-то не самое лучшее? — Теперь я думаю, что у тебя стало на одну почку меньше… — Не волнуйся, я всё ещё в полной комплектации, — заверяет, укладывая голову ей на плечо. — И вообще, что ты прибедняешься? «Не знаю, как держать это в руках»… говоришь так, будто у тебя не было собственного гардероба. — Не сравнивай, это разные ситуации. На его деньги мне было плевать. Но откуда у тебя… — Маша снова вертит сумку в руках, будто проводит независимую экспертизу. — Боже, ну я же знаю, что такая стоит полмиллиона. Как это возможно? — Ну, не полмиллиона, а всего лишь четыреста девяносто тысяч. — Тань, как? — У меня тоже есть свои секреты. — Этот секрет ты обязана рассказать мне, иначе я сойду с ума. — Послушай, — вздыхает, нехотя поднимая голову. — Просто знай, что всё в порядке. Сумка новая, оригинальная, можешь не сомневаться. Все органы у меня на месте, на мне не висит кредит и меня не сажают за воровство, клянусь. Я купила её на честно заработанные деньги. Вот и всё. — Это что за работа такая? Может, мне тоже туда устроиться? — Ты и так там работаешь. Моей начальницей, между прочим. — Но зарплата у меня меньше, чем у моей подчинённой? Так, что ли? — Ты просто не умеешь копить. — Танечка… — Маша смягчается, боясь показаться неблагодарной и испортить настроение выяснением таких нюансов. — Но даже если бы ты копила с самого начала наших отношений — это нереально. — Я копила не с начала наших отношений, а с начала нашего знакомства. Не на тебя, конечно. Я тогда и мечтать о таком не могла. Просто конечная цель изменилась. — Хорошо, тогда что ты хотела купить изначально? — Не купить, а открыть, — выкладывает все карты, понимая, что держать их в секрете, как планировалось, не получится. — Я рассматривала работу в школе как промежуточный вариант. Мне хотелось открыть собственную театральную студию. Но вскоре я влюбилась в тебя, поэтому уходить не спешила. А потом и вовсе забросила это дело… ну, ты знаешь. Так что я нашла самое разумное применение этим деньгам. — Не самое, — смеётся, обнимая сумку — то ли в смятении забыв, что стоит обнять Таню, то ли нарочно, как будто извиняясь за то, что не сразу приняла её. — Далеко не самое. Но мне безумно приятно. Я просто пока ещё не осознала произошедшее, поэтому может показаться, что у меня мало эмоций. Но это не так, правда. Я сейчас самый счастливый человек на свете. — Я рада, что хотя бы тебе понравилось, — облегчённо признаётся, аккуратно обнимая Машу. — Я теперь даже боюсь к тебе прикасаться, ты с этой сумкой такая статная женщина… — Да брось, иди сюда. — Маша хочет отложить сумку, но замечает хищный оскал Глянца, уже расправившегося с упаковкой, поэтому оставляет её у себя на коленях. — Хотела, чтобы ты легла сверху, но больше я не оставлю ни одну вещь рядом с этим спиногрызом. Поэтому будем просто сидеть, держась за руки, как на школьной скамейке. Договорились? — Договорились. — А можно ещё один вопрос? — Попробуй. — Ты сказала «хотя бы тебе понравилось». Что это значит? — Меня все осудили, сказали, что это глупое решение. — А ты сама что думаешь? — А я думаю, что глупое решение — смотреть, как твой любимый человек очень сильно хочет чего-то, и ничего не предпринимать. — Я запомню эти слова и выдам их за свой тост. — Обязательно…