Переживём

***

Семейный совет длился недолго, вернее — все названные родственники решили, что утро вечера мудренее, тем более когда речь идёт не только о смене суток, но ещё и года. — Значит так, всем чистить зубы и ложиться спать. Я, как самый старший, приказываю. — А я, как почти ровесница самого старшего, поддерживаю, — вымученно вздыхает Маша, в эту ночь узнавшая, что их с Виктором Анатольевичем разница в возрасте составляет всего пять лет. — Тогда мы с Таней на полу, Лена с Ульяной в маленькой комнате, а вы — на нашей кровати… — Ну что же это я… буду теснить собственную дочку и её невесту? Нет, девочки, на полу буду я. А вы идите к себе в постель, не морочьте голову. — Подождите, а вы не можете лечь друг с другом? — Да, Лена дело говорит. Ложись с папой, а мы втроём поспим. — Точно? — Тань, ты посмотри на неё — она еле на ногах стоит. Ей сейчас вообще всё равно, с кем спать. Маша устало улыбается и кивает. — Правда, всё нормально. Соскучиться не успею. — И Ульяна у меня смирная, она нас сильно не потеснит. Танин папа с громким хлопком ударяет ладонью об ладонь, соединяя руки в замок, будто только что заключил сделку сам с собой, и качающимся шагом направляется в сторону гостевой комнаты. — Ну-с, всем спокойной..ного утра. Доча, догоняй!

***

06:01

Маша вздрагивает от того, что кто-то медленно стягивает с неё одеяло, но не просыпается — она и не засыпала вовсе. Только по дурацкой привычке отдирала лак на ногтях с трёх до четырёх утра; с четырёх до пяти — заплетала косички из передних прядей, обнаружив, что волосы отрасли уже достаточно; с пяти до шести — считала, сколько лет ей будет, когда Тане исполнится сорок, сорок один, сорок два… а чем заняться с шести до семи ещё толком и не придумала. — Уля, нельзя… Маша аккуратно поворачивается и обнаруживает детскую руку, мёртвой хваткой вцепившуюся в одеяло. — А, это ты… Ну хоть не мохнатое чудовище. — Она тебя разбудила? — Да если бы… У меня сна ни в одном глазу. Вроде устала, а всё никак. — То же самое. — Ну ты-то понятно, мать-героиня… — Маша усмехается и разворачивается к ней всем корпусом, подминая под себя подушку. — Ошарашила нас всех своею беременностью. — Ой, не напоминай… — А о таком можно забыть? — Не знаю… не пробовала. Но пока живот небольшой, наверное, можно. — Слушай, это, конечно, исключительно твоё дело и твоя ответственность, но… ты не будь так категорична. — В смысле? — Лена прижимает Ульяну к груди и двигается ближе. — Я вроде не говорила, что уже завтра бегу делать аборт. — Да это ясно, просто… Просто ты это преподносишь как проблему. Я понимаю, что всё это не запланировано и некстати, но… может, так оно и должно было случиться? — Судьба типа? — Ну да… — Маша замолкает, пытаясь оценить разумность сказанного. — «Типа»… Они тихо смеются, стараясь никого не потревожить. — Да нет, Маш, ты не подумай, что я твои слова всерьёз не воспринимаю. Просто мы очень разные, я не отношусь к материнству так трепетно. Тем более у меня уже… — Лена опускает взгляд на Ульяну. — Вот. — Само собой… Я понимаю, что быть мамой и рассуждать об этом — абсолютно разные вещи. Ты в этом вопросе компетентнее меня. Просто знай, что я… — Маша остаётся лежать на боку, но закидывает голову вверх. — Что я об этом всю жизнь мечтала. Правда. Лет с пяти, как только начала играть с куклами… и до сих пор. — С куклами играешь? — Да ну тебя… — Она в шутку отмахивается и укрывается по самые плечи. — Ладно, сейчас не обо мне. — Только не обижайся. Мне показалось, что ты сейчас заплачешь… а я никогда не умела успокаивать людей. — А что плакать-то? Слезами горю не поможешь. — Тоже верно. — Лена встаёт так резко, что кровать под ней издаёт полускрип-полухруст. — Блин… — Что? — Она скидывает одеяло и присаживается рядом. — Тошнит? Маша вглядывается в её неожиданно помрачневшее лицо, не зная, чего ожидать, но на всякий случай вступает в тапочки, готовясь куда-то идти, а, может быть, даже бежать. Лена замечает эту нарастающую обеспокоенность, уже давящую на неё, и поэтому сдаётся. — Я всё хотела сказать… глупо, наверное, прозвучит, но я вам завидую, честно. Ты не пойми неправильно… не знаю, что там Таня про меня рассказывала, но я правда нормальная подруга. Уж точно не из тех, кто будет соперничать с ней и радоваться её проблемам. Вы когда встречаться начали… не поверишь… ну, она же мне первой рассказала, и я в тот день себе заказала суши, пиццу, как будто у меня праздник, представляешь? Я тебя лично ещё не знала, но готова была просто расцеловать и завалить благодарностями. Мол, «спасибо, незнакомая женщина, за то что не отшили мою лучшую подругу и сделали её счастливой»… Вот… Лена на мгновение сбивается. Маша теряется, не желая реагировать на полуслове, но при этом боясь показаться безучастной. — И что же было дальше? — Короче, вы крутые. Вот прямо не сомневайся в этом. И я вам желаю сто лет совместной жизни, детей, если захотите… ну, вы и так хотите, конечно… прости, что я на больное. В общем, я завидую тому, что вы команда. Ко-ман-да, понимаешь? Вам всё ни по чём, потому что вы вместе. Это как в той старой песне: «Когда мы вместе — никто не круче»… Помнишь такую? — Как не помнить… из каждого утюга играла. — Ну так вот… А я… я чувствую себя какой-то ущербной. Мне и сорока нет, а я уже та самая мать-одиночка с прицепом. Кому я такая нужна? — Но ты же от кого-то забеременела. — Скорее залетела. Нет… я, конечно, знаю его имя, и даже адрес. Но знает ли он, что из-за похода в клуб ему придётся стать отцом… — Клуб?.. — Ты меня осуждаешь? — Нет-нет, ты чего? У меня и в мыслях не было. Ты молодая, красивая… живи эту жизнь так, чтобы она приносила тебе удовольствие. — И алименты… — Лен, ну в конце концов… Главное, чтобы ты не ставила крест на себе. Даже если этот папаша тоже окажется подлецом — рано или поздно найдётся тот, кто будет только рад твоему «прицепу». Лена пожимает плечами и смотрит на Ульяну, сопящую во сне. — Вот ты бы стала встречаться с Таней, если бы у неё был ребёнок? — Да господи… — Маша скидывает тапки и вновь залезает в кровать с ногами, устраиваясь почти в медитативной позе. — Да, да, и ещё раз да! И дело не в том, что я хочу ребёнка. Не в этом суть, понимаешь? Таня — мой любимый человек. Сколько бы она на себе ни тащила — будь то долги, проблемы, целая орава детей — я всё приму. — Повезло Тане... — И тебе повезёт. — Мы одногодки, только её папа уже называет тебя невестой, а мой не разговаривает со мной из-за того, что я «просрала такого мужика»… — Лен, во-первых, Таня встретила свою любовь в тридцать три, а я — в сорок семь. И речь сейчас про одни и те же отношения. А во-вторых — я тоже потеряла тако-о-ого мужика… У него и деньги, и связи, и страсть, к моему сожалению… Только к чему это привело? — Да нормально же кончилось. — Нормально. Только я в начале наших с Таней отношений тряслась перед каждой близостью, как будто она меня насиловать собиралась, и плакала при виде еды, потому что не могла поверить, что меня искренне хотят вкусно накормить, а не в очередной раз сделать замечание моей фигуре, и потом оставить меня с этим наедине. — Боже… — Лена двигается ещё ближе и кладёт руку ей на плечо, перенимая роль психолога на себя. — Так он же сам круглый, как смешарик… Маша прыскает со смеху, не веря, что такие слова и вправду могут служить поддержкой, но удивляется, когда на душе становится теплее. — Ну, есть момент… А вообще, моя речь к тому, что мужчины… они… ну, не женщины. Ты не подумай, я тебе не навязываю свои предпочтения. Хотя… я не то чтобы прямо люблю женщин… только одну конкретную… Забей. Просто переживать из-за того, чьи интересы, наверняка, и ограничиваются походом в клуб — неблагодарное дело. — Ну, он, вроде богатый… — Я когда замуж выходила, тоже так думала. Но поверь моему опыту — к машинам, квартирам и безлимитным картам ты привыкнешь очень быстро. Практически моментально. А потом настанет осознание, и ты будешь смотреть на себя в зеркало с отвращением, не понимая, как можно было променять свободу на пузатого папика. Лена смотрит на Машу с любопытством следователя. — И что, ты совсем не скучаешь? По финансовой составляющей, я имею в виду. Прямо ни капельки? — Нет, — отрезает с категоричной уверенностью. — Клянусь. Тем более мы не бедствуем. Поверь, если человек захочет — он найдёт деньги и возможность обеспечить тебе комфортную жизнь. — Маша смотрит на верхнюю полку стеллажа и сдержанно улыбается. — Я это скажу не чтобы похвастаться, а чтобы привести наглядный пример. Видишь сумку? Во-о-он там. — Вижу. Красивая. — Да. И жутко дорогая. Полмиллиона стоит. Но Таня сказала «всего лишь четыреста девяносто тысяч, разве я могу подарить тебе не что-то лучшее?». И это учитывая, что зарплата у неё… ну, не полмиллиона. Я её лично на работу принимала и знаю это наверняка. Но человек же захотел, человек смог… И это ради меня — женщины средних лет, не имеющей ничего своего. А теперь представь: ты ещё совсем девочка, внешность у тебя ангельская, и вдобавок дочка — не ребёнок, а чудо. Да за такую драться можно! — Маш, ты пьяная? — Что? — Она резко поникает, ища в собственных словах частичку бреда. — Нет, я уже почти протрезвела. А что именно вызвало такой вопрос? — Да нет, нет, — Лена виновато размахивает руками, будто пытается загипнотизировать Машу и стереть эту фразу у неё из памяти. — Это не про сумку и не про «драться»… Я в целом спрашиваю. Ты этот разговор будешь помнить-то? — Если надо — могу забыть, — подмигивает, становясь олицетворением женской солидарности. — Я понимаю, разговор откровенный, но ты можешь мне доверять. Я никому не скажу. — Даже Тане? — Ну… Я думаю, она меня поймёт. Таня мне тоже не всё рассказывает. Это чисто физически невозможно — докладывать про каждый шаг. Самое главное — оставаться… Лена подаётся вперёд: едва ощутимое и, казалось бы, до банальности знакомое двум взрослым людям касание, но что-то в нём естественным образом отталкивает, и это даже не остаточный вкус коньяка, смешавшийся с приторно-чупачупсным бальзамом для губ. Отторжение проявляется в ощущении времени, будто мстящего Маше за то, что она бездарно коротала его, и оттого превращающего полторы секунды в ещё один год; в слабости тела, от шока не способного увернуться моментально; но больше всего — в озлобленном взгляде и сиюминутно родившемся оправдании: — С открытыми глазами не считается.