Переживём

— Не надо полотенце, пусть лицо освежится. — А зубы чистить будешь? — Сил нет. Я рот прополоскала, этого достаточно. — Эмаль не болит? Маша по-доброму улыбается, наклоняя голову набок. — Какая? Керамическая? — Ой, я забыла… — Эх ты… Они обнимаются не крепко — просто чтобы обозначить: всё хорошо, самое страшное позади. По крайней мере — в представлении Тани. — Тебе сейчас нужно поспать, восстановить силы. Давай я отведу тебя в комнату… Мыслительный поток, уже, казалось бы, утихший, снова начинает набирать обороты, побуждая Машу действовать хоть как-то: «И зачем я сейчас так издевалась над собой? Чтобы она посчитала это выздоровлением и отправила меня спать? Ну нет, так дело не пойдёт… Нужно что-нибудь весомое. Сердце? Но это слишком жестоко, она сразу поседеет… Что-то, что звучит правдоподобно. Живот, голова, спина… Да всё, что угодно. Но тут Таня бессильна — она максимум даст мне таблетку и скажет ждать, пока та подействует. А мне нужно стопроцентное участие… Ладно, возьму грех на душу…» — Мне нужно тебе кое в чём признаться. Таня отстраняется первой, но всё ещё держит Машу за плечи. — Я тебя внимательно слушаю. «Господи, прости, что пользуюсь этим…» — Мне сейчас, ну… — Она трёт переносицу, стараясь изобразить тяжкие мучения от такого заявления, хотя на деле её мучает только совесть. — Мне сейчас понравилось. — Что именно? «Главное самой не поверить в бред, который я несу» — Это было как раньше. Я этой ночью так много съела, а сейчас… всего этого как и не бывало. Такая лёгкость, что аж гордость берёт. — Ну уж нет… Не надо нам такого счастья. — Таня присаживается на бортик ванной, будто хочет казаться мельче и жальче, чтобы её слова точно тронули душу. — Ты это брось. Не в мою смену. — Да-да, я и сама понимаю… Но ничего не могу с этим поделать. — Маш, ну в конце концов… — Таня говорит обычным голосом, но по сравнению с шёпотом, не прерывавшимся до этого момента, её интонация звучит как повышение голоса. — Что ты как неразумный ребёнок? Тебе разве самой не было страшно смотреть в зеркало и видеть там выпирающие рёбра? Это — не фигура здорового человека. — Ну, знаешь ли… А это — не моя прихоть, — произносит значительно громче, словно всерьёз защищает свою старую идею. — Если бы у меня был грипп или ОРВИ — ты бы тоже возмущалась, надеясь, что я «возьмусь за голову» и выздоровею? Или всё-таки лечила бы меня? Так чем моя болезнь отличается от этих? Тем, что она не заразна? Или ты действительно думаешь, что я могу так легко избавиться от неё — стоит только захотеть? — Всё, всё, прости. Я не права, признаю. — Таня обнимает её за талию, прижимаясь щекой к животу. — Просто мне хочется смотреть на тебя и видеть тело здоровой женщины. Здоровой, понимаешь? А не живот, прилипший к спине, и впалые щёки. — Я тоже… тоже хочу этого. — Тогда сейчас мы идём на кухню и не выходим оттуда, пока ты не съешь всё, что осталось в холодильнике. И я не оставляю тебя наедине с дурацкими мыслями ни на секунду. Договорились? «Ну, не такие уж они и дурацкие. Я добилась своего» — Договорились.

***

Привкус солёных огурцов, добавленных в каждый салат, уже горчит во рту. Мясо, картошка и прочие блюда, запечённые в духовке, за ночь успели пустить сок и выглядят как самая жирная еда, которую только можно вообразить. Апельсиновый фреш, в шутку купленный Таней, чтобы «как в студенчестве разбавлять водку» — единственное, чем можно запить всё это, но даже он порядком надоел своей сладостью. — Вот видишь, совсем не страшно. — Таня набирает в ложку очередную порцию оливье и подносит её Маше. — Давай ещё одну. «Танечка, я знаю, что не страшно… Только не надо так нянчиться со мной. Я же чувствую себя самым подлым лжецом на свете…» — В меня уже не лезет. — Знаю я твоё «не лезет». И давно не верю ему. Ешь давай. — Ну правда. — Маша выхватывает у неё ложку и кладёт её обратно в салатницу. — Между голоданием и перееданием есть тонкая грань. И одно ничем не лучше другого. — Ладно, ладно. — Таня гладит её по ноге, будто вновь извиняется за непонимание тонкостей ситуации. — Тогда пошли, я уложу тебя спать. А то мало ли… ещё решишь сделать какую-нибудь жиросжигающую тренировку с утра пораньше. «Да что ты заладила со своим "спать"?! Ну нельзя мне туда. Нельзя!» — Подожди-подожди! Всё ведь не так категорично. Я наелась овощей. Но от фруктов не откажусь. У нас в холодильнике осталось что-нибудь? — Сейчас гляну… — Ну что? — Есть груши. Пойдёт? — Да. — Супер. А они мытые? — Не помню. Помой на всякий случай. «Надо же как-то тянуть время…» — Ваш заказ готов. — Таня возвращается на место и выкладывает на стол всё, что смогла унести в руках. — Если этого не хватит, я принесу ещё. — Тань, одной было бы вполне достаточно. — А я хочу, чтобы у тебя был выбор. Маша расплывается в улыбке, и Тане даже кажется, что её глаза наполняются слезами. — Обо мне так никто никогда не заботился, — смеётся, беря приглянувшуюся грушу. — Это какая-то фантастика. — А мою заботу никто, кроме тебя, не воспринимал всерьёз. — Не верю. — Эй… — Таня толкает её в бок. — Это правда. — Я, конечно, не знаю всех подробностей твоих прошлых отношений, но если человек обладает хотя бы минимальным уровнем эмпатии — он явно не станет обесценивать того, кто кормит его с ложечки и моет груши в семь утра. — Ну, не груши, а яблоки… — В смысле? — Да это неинтересная история… Маша кладёт свою ладонь поверх Таниной. — Я хочу знать все твои неинтересные истории. Таня сжимает губы в перевёрнутой улыбке и кладёт вторую ладонь поверх их рук. — А ты не будешь ревновать? — Про кого бы ты там ни собиралась рассказать — сейчас с тобой сижу я, а не этот человек. По-моему, поводов для ревности нет. — Ого… Да ты прямо олицетворение здоровых отношений. — Я жду рассказ. Таня отводит взгляд в потолок и начинает: — Ну, если коротко… — Не надо коротко. Мне интересно тебя слушать. — Маш, ты меня смущаешь… Ладно. В общем, я встречалась с одной девочкой… ну, девушкой… вот. Ну и мы тоже сидели на кухне… В смысле без «тоже». С тобой — абсолютно другие ощущения… Вот. И она попросила принести ей яблок. У нас было всего два — я помыла оба, но помнила, что они разных сортов и одно из них не такое сладкое. Я решила попробовать, чтобы дать ей то, что вкуснее. Ну, откусила совсем чуть-чуть, чтобы не объедать её. Преподнесла это как милый жест, а она… я не помню точно, что она сказала, но посыл был такой, что ей противно... — Ты правда не помнишь, что она сказала? Или просто не хочешь говорить? — Да конечно помню… Я тогда всю ночь лежала и… не плакала, конечно, но не могла понять, почему я встречаюсь с человеком, для которого в порядке вещей испытывать ко мне отвращение по малейшему поводу. — Правда не плакала? Или… — Да нет, тут правда. Я думаю, сыграло роль то, что мы не жили вместе. Если бы она лежала рядом и спокойно спала, не беспокоясь о том, что сделала мне больно — тогда бы да, меня накрыло. А тут… да фигня короче. Было и было. — А почему вы не жили вместе? — Да как-то… не знаю. Просто не возникало такого желания. Ну то есть… когда я говорю, что никого до тебя не любила — это, если что, не какие-то розовые сопли. Нет, конечно, что-то я к ним ко всем чувствовала, но… это такое, скорее навязанное. — Никогда не слышала, чтобы девушка пыталась внушить себе любовь к другой девушке… Обычно все пытаются себя «переделать». — Я немножко другое имею в виду. В плане… ну нельзя же всю жизнь быть одной. Если бы я знала, что «вот, в тридцать три я встречу Машу и полюблю её» — тогда да, я бы могла ни с кем не встречаться. Но когда тебе двадцать, двадцать пять, тридцать… а ты ни разу не состояла в серьёзных отношениях — это очень напрягает. Прямо капает на мозги. — И ты правда ни с кем из них не спала? — С девушками нет. Я же говорила. — Мне казалось, что ты просто боишься меня обидеть. — Боюсь. Но ещё сильнее боюсь обманывать тебя. Вот такая вот я запуганная… — Тань, я надеюсь, вы после этой ситуации расстались? — Нет, до сих пор встречаемся. — Ты поняла суть вопроса. — Слушай, ну если бы я сказала ей, что бросаю её из-за яблок — она бы просто рассмеялась мне в лицо. — А что поделать? — Да она меня сама через неделю-две бросила. И слава богу. Кстати, знаешь, что стало причиной? — Страшно представить… — Я отказалась идти с ней в клуб, потому что в тот день у меня начались месячные и живот болел так, что хотелось умереть. — Она тебя оставила, да? — Ну как оставила… Опять-таки, мы же вместе не жили. Не было такого, что она ушла, закрыв меня в квартире. Только написала «ок, как знаешь» и пропала. — Тань, ну ты же понимаешь, что она просто ёбнутая? — Мария Генриховна, вы же собирались не материться в этом году. — А про неё по-другому и не скажешь. — Сейчас-то понимаю. Но тогда я, конечно, сильно обижалась. Не из-за клуба даже, чёрт с ним. Просто… да, может, мой язык любви понятен не всем, но лично я бы умерла от счастья, если бы кому-то было не всё равно, какое яблоко мне достанется. По крайней мере, уж точно бы не стала воротить нос и говорить «фу». — Моя хорошая… — Маша двигает Танин стул ближе и заключает её в крепкие, почти материнские объятия. — Я тебя очень люблю. И твой язык любви мне совершенно понятен. А про эту дуру забудь. Мне жаль, что тебе было больно, но, как бы эгоистично это ни звучало — я рада, что она освободила место мне. — Я тебя тоже очень люблю. — Хочешь… — Маша слегка отклоняется, продолжая обнимать Таню одной рукой. — Вот хочешь, я сейчас попробую все… раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… все семь груш, и скажу, какая из них самая сладкая, чтобы ты её съела? — Не надо, ты же лопнешь… — И пусть. Хочешь? — Лучше давай мы решим, чьи губы слаще? Таня придерживает Машу за талию и аккуратно усаживает к себе на колени. — Твои, твои. — Точно? — шепчет куда-то в щёку. — А то вдруг ты ещё с кем-нибудь целовалась… «Боже… ну вот опять. А я только начала забывать» Маша впивается в неё первой, целуя не на жизнь, а на смерть. «Плевать. Сейчас я целуюсь по любви. Всё так, как и должно быть» Она берёт Танину руку и плавно перекладывает её с талии на шею, надавливая сверху. «Тот детский поцелуй с Леной не считается. Я его не хотела и точка. Всё. Её поступок на её же совести. А моя женщина знает, как целовать меня, чтобы мне это нравилось…» — Сожми сильнее. — Маш, куда ещё… — Давай. «Вот так… Только почему Таня пошутила про поцелуй? Как она сказала… А если… а вдруг ты… "А то вдруг ты ещё с кем-нибудь целовалась?". Хотя… у неё просто такой юмор. Это всё вне контекста. Но должна же быть какая-то логика. Я сказала, что её губы слаще. А она в ответ — эту фразу. Но как вкус её губ связан с тем, с кем целовалась я? Если бы. Если бы целовалась. С Леной не считается. Они же не смешиваются… Это не коктейль. А если…» — Не смотрю, не смотрю! — Танин папа входит на кухню, показательно прикрывая лицо рукой. — Я просто попить. Маша вскакивает, ударяясь бедром о край стола, и тут же вытирает рот, будто это делает её невиновной. — Да успокойся ты. Папу этим не удивишь. — Маш, ну в самом деле, я же не дурак… Вы у себя дома вправе делать всё, что хотите. Вот если бы вы вообще друг к другу не прикасались — я бы действительно переживал. А тут… эх, молодость! Ну ладно, не буду вас смущать. Пойду отсыпаться перед дорогой. Он допивает воду, налитую в стакан прямо из-под крана, за неимением фильтрованной, и выходит из кухни, как ни в чём ни бывало. — Кажется, синяк будет, — жалуется, потирая место удара. — Не понимаю, почему я так испугалась… — Трусишка. Что поделать… — Зато ты у нас самая смелая. Спасибо, что ещё не начала раздевать меня. — Наверстаем упущенное? — Где? — Прямо на столе. Между оливье и селёдкой под шубой. Как тебе идея? — Боюсь, что это страшный грех. — Кстати о грехах… Знаешь, что я недавно осознала? — Что хочешь взять меня на столе в учительской? — Дурочка… Об этом я всегда думаю. А «осознала» — это когда пришла новая мысль. — И какая же? — Даже хорошо, что мы не можем рассказывать о наших отношениях направо и налево. — Это ещё почему? — Ну сама подумай… — Таня усмехается, снова затаскивая Машу на себя. — Я бы не выдержала такого шквала зависти. Тебя же все хотят. — Ого… — Ага. — Вот это заявление… — Да-а, я абсолютно серьёзно. Ты себя вообще видела? — Тань, я привлекательная только в твоих глазах. Потому что ты меня любишь и идеализируешь. — Глупости. Хочешь сказать, что не считаешь себя красивой? — Я обычная. Не уродина, конечно. Но и не первая красавица на районе. — Так, понятно. Значит, две тысячи двадцать первый год посвящаем поднятию самооценки. — Но на самом деле — спасибо тебе. Я, может быть, и не возбуждаюсь при виде собственного отражения, но теперь, по крайней мере, не избегаю его. — А как же твои слова в ванной? «Как жаль, что я не могу просто взять и опровергнуть их. Прости, что треплю тебе нервы… Это ради нас» — Да, меня потянуло назад. Понимаю, что звучит абсурдно, но это нормально. Такие болезни не лечатся — они, в лучшем случае, уходят в затяжную ремиссию. Но даже если я снова начну сходить с ума — ты рядом, и всегда накормишь меня грушами в нужный момент. Ведь так? — Ты чертовски права. — А теперь мы можем идти спать. — Давай. «Не знаю, зачем сказала это. Наверное, устала её мучить. Сидит вся такая важная, рассказывает мне что-то про уверенность в себе, а у самой глаза слипаются… Пусть отдохнёт. И от спасения меня, и от моего спектакля. Я не беззащитный котёнок, который не может за себя постоять. Тем более на своей территории. В конце концов, Лена в гостях, и не может своим поведением выгонять меня с моей же кровати. Да. Пойду в комнату. Но сначала…» Маша проводит пальцами по Таниным волосам, распутывает кудри на затылке и слегка надавливает на голову, прижимая Таню к своей шее. — Пожалуйста. Чтоб лучше спалось. — То есть целовать меня при папе ты стесняешься, а ходить с пятном на шее — нет? Да вас не поймёшь, Мария Генриховна. — Не ёрничай. — Ладно. Твоё желание — закон. — Таня притирается о её кожу носом, целует в это же место, а потом едва ощутимо прикусывает его — почти не больно, но достаточно, чтобы Маша получила желаемое. — Всё. Красота. — Спасибо, — говорит излишне серьёзно, нехотя слезая с неё. — Теперь я буду спать спокойно. Они расходятся по разным комнатам. Маша даже не боится — на страх не осталось сил. Только, к собственному удивлению, хватает по дороге Глянца и относит к себе в постель, будто этот маленький враг способен защитить её от врага побольше.