Переживём

Опохмелялись все как только могли. Танин папа, наученный горьким опытом, посоветовал не маяться дурью и лечить подобное подобным, поэтому ровно в 14 новогодних утра у каждого в руках было по бутылке пива. За исключением Ульяны, конечно же. Она предпочла не спиваться в столь раннем возрасте. — Ну-с, за то, чтобы не проспать всю жизнь! «Ура» — отвечают два женских голоса, и только Машин — третий, произносит тихое «аминь». — У тебя всё хорошо? Спалось нормально? — Нормально, — хило соглашается, занимая трясущиеся руки обдиранием корок с мандаринов. — А ты как? — Да за меня не переживай, я отлично. Мы с папой вообще друг другу не мешали. — Это точно. Точным оказалось не только Танино умозаключение о том, что делить кровать с кем-то может быть вполне удобным, но и Машино опасение на счёт того, что Лена утром будет вести себя как ни в чём не бывало. «Может, мне это почудилось», — надеется в глубине души, хотя понимает, что мозг в здравом уме не выдаст такую фантазию. А потом и вовсе приходит к выводу, что ждать какой-то реакции бесполезно. И в самом деле — на что Лене реагировать? На своё же действие — глупо, а Маша и подавно ничего не делала. К тому же, устраивать народный суд было бы неуместно и неуважительно по отношению к невинно празднующим Новый год близким. Так и сидели они бок о бок, никак не взаимодействуя друг с другом. И Глянец посередине. Но это до поры до времени. Та самая «пора» наступила, когда все коллективно захотели курить, а в пачке оставалась только одна сигарета. И то поломанная. — Я схожу, — добродушно отозвался Виктор Анатольевич, подмигнув всем дамам: — А то вам без паспорта не продадут. — А для моей покупки не нужен паспорт, — бодро поправила Таня, вставая следом. — Я с тобой. — Куда?! — Маш, ты чего так подскочила? Я не навсегда ухожу. Всего лишь на пятнадцать минут. Соскучиться не успеешь. — И что? Знаешь, сколько всего может случиться за 15 минут? — Не знаю. Например? — Ну… я как бы тоже не знаю… просто мало ли. — Маш, всё правда хорошо? Никакого «всё хорошо», а уж тем более «правда», у Маши быть не могло. Но ещё хуже и подозрительнее было бы, подобно ребёнку, боящемуся монстров, просить не оставлять её. Пусть и не одну, и не на весь день, но с личным монстром, которого все убеждённо считали ангелом. Поэтому, чтобы не провоцировать появление очередной напряжённой ситуации, пришлось отпустить Таню с богом. Точнее — с папой, который, судя по взгляду, прекрасно считывал Машино желание составить им компанию. Несмотря на их уход, квартира не опустела. Тут тебе и целый кот, вовсю поджидающий момент, чтобы украсть что-то со стола; и неугомонный ребёнок, вечно лазающий по всем углам в поисках самодельных игрушек; и ещё более неугомонная мама этого ребёнка, по поведению ушедшая недалеко от своего чада. Действительно — неужели в тридцать три контролировать свои импульсы так же сложно, как и просто в три? Одной только Лене известно. Правда если Ульяне ради получения желаемого нужно долго и усердно кричать — ей достаточно просто пойти и самой взять то, что плохо лежит. Даже если это Маша, лежавшая вполне хорошо. — Ну хватит прятаться, — говорит будто сама себе, как только слышит звук закрывающихся дверей лифта. — Нам надо поговорить. Поговорить и вправду не мешало бы. Только вот как разделить своё желание с Леной? Ведь та, судя по молчанию, не настроена на диалог. — Ты меня слышишь? — Слышу. — Тогда что молчишь? — Я тебя боюсь. — Да ну, — презрительно хмыкает, садясь обратно за стол, только на этот раз соблюдая дистанцию. — Ночью ты была гораздо смелее. — Прости меня. — С моими обидами позже разберёмся. Ты как после этого собираешься Тане в глаза смотреть? — Если проблема только в этом — не волнуйся. Мы многое пережили, и обе не святые. — Интересно… То есть у вас в порядке вещей целовать партнёров друг друга? — Такого ещё не было. Но уверена, Таня меня поймёт. Она ведь сама когда-то полезла к тебе целоваться. «Да ну, это какой-то абсурд», — думает Маша, невзначай щипая себя за локоть. И сразу решает: «Если Таня просит такое, то обидеться придётся уже на неё». — Ты действительно не видишь разницы? — Я хочу, чтобы ты озвучила её. А я объясню, почему ты не права. — Господи… ну что за бред? Почему я вообще должна что-то доказывать? Мы с Таней уже тогда нравились друг другу. Она ухаживала за мной, а я, как могла, отвечала ей взаимностью. Этот поцелуй был признанием, а не пошлой пьяной прихотью. — Я и не пила вчера. — Слушай… пила, не пила — это вообще не важно. Когда Таня, как ты говоришь, «лезла» ко мне — она знала про то, что я замужем. Но догадаться, что у нас с Араиком всё плохо, было не сложно. А рушить такой брак — не страшно. Но ты мне сама полночи рассказывала о том, какая мы прекрасная пара. Так что же побудило тебя предать свою «лучшую подругу», за которую ты «искренне рада»? — Повторюсь — ты не права. Предательством было бы пытаться увести тебя у неё — задаривать подарками, назначать тайные свидания… Тогда да, грош цена нашей дружбе. Но я ведь ничего подобного не делаю… — Действительно. Всего лишь целуешь человека, который тебе не принадлежит. — А ты и Тане не принадлежишь. Ты вообще никому не принадлежишь. Ты же не вещь. Смотри на это по-другому. Я поцеловала тебя просто чтобы поставить в известность: ты мне симпатична. Просто симпатична. Соревноваться с Таней в её великой любви я и не посмею. Раз поцелуй, по твоим словам, может быть признанием, воспринимай мой жест именно так. Ведь если бы я сказала «ты мне нравишься» — тебе бы не пришло в голову на меня обижаться, не правда ли? — Ну так и сказала бы! Зачем было меня трогать? — Слушай, Маш… и то, и другое, было бы одинаково неловко. Признаваться в чувствах — вообще неблагодарное дело. Но я не трус, чтобы всё время скрываться. — Ты не трус. Ты — эгоистка, которая ни секунды не думала о том, как я потом буду жить с этим. — Бедняжка… ведь так сложно жить, когда все вокруг тебя хотят… — Да что вы заладили со своим «хотят, хотят»?! Один хотел так, что брал силой. Другая так, что целовала без спросу… А меня кто-нибудь спросил, нравится ли мне такое внимание? Да будь моя воля — я бы вообще из дома не выходила, и общалась бы только с Таней. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить много боли. Я ни в коем случае не обесцениваю твои проблемы, но давай на чистоту: всё это уже позади. И раз ты так осуждаешь эгоистов — не становись с ними в один ряд. Подумай обо мне. Я беременна, у меня на шее ребёнок, которого я воспитываю в одиночку. При этом всём мне нужно как-то успевать зарабатывать деньги, чтобы не умереть с голоду. Неужели в такой стрессовой ситуации я не могу позволить себе оплошность в виде сиюминутной слабости? — Все вправе сбрасывать стресс. Но нельзя использовать близких тебе людей как подручные средства от тревоги. Если бы ты дальше продолжала ходить по клубам и целоваться там хоть со всеми подряд — я бы и слова не сказала. Но я — не живой антистресс, на которого можно проецировать свои нервы. К тому же прости, но в твоём нынешнем положении виновата ты сама. Спать с первым встречным тебя никто не заставлял. — То есть я ещё и шлюха? — Я такого не говорила. — Но ты сделала акцент на том, что он первый встречный. — Потому что это правда. — Конечно, тебе меня не понять… — Только давай без этого. — Нет, я всё же закончу. Тебе меня не понять, потому что ты такая святая — за всю свою жизнь спала только с двумя людьми. Но причина тому — не великое везение в любви, а твоя слабохарактерность. — Моя что?! — Что слышала. Твой бывший муженёк — редкостный мудак, спору нет. Но он ведь не держал тебя на привязи все эти годы, правда? Не запрещал выходить из дома… — К чему ты клонишь? — К тому, что терпеть столько лет — твой выбор, а не злое стечение обстоятельств. — Мда… Никогда не думала, что женщина способна осудить женщину за слабость. — Это — не слабость. Это — нежелание брать ответственность за свою жизнь и обеспечивать себя. — Ну конечно. Ещё скажи, что я спала с ним за деньги. — А разве это не так? Если он такой неприятный, но при этом не удерживает тебя в браке — почему бы от него не уйти? Но ведь колечко с бриллиантом само себя не купит, да? — Лена… я не знаю… может, в тридцать лет и кажется, что всё на свете измеряется в миллионах, но это не так. Далеко не так. — Нет, Маша. Ты как раз-таки знаешь. Ты была с ним и в 20, и в 30, и в 40, пока бедная Танечка, готовая умереть ради тебя, не разлучила вас. — А это, я так понимаю, намёк на то, что от моей «меркантильности» теперь страдает она? — Ну наконец-то ты поняла. Да, именно так. Я знаю Таню, которая шла домой пешком с другого конца города, чтобы сэкономить деньги на проезде. Но точно не по уши влюблённую дуру, дарящую своей новоиспечённой девушке сумку за полмиллиона. — Да ты же просто завидуешь, господи… — Мне не нужны дорогие шмотки. Я не материалистка. — А я и не про них вовсе. Ты же просто ревнуешь, потому что Таня стала уделять всё свободное время мне. Только знаешь, чья бы корова мычала… Ты ведь сама в какой-то период была так увлечена отцом Ульяны, что даже не поздравила её с днём рождения. — Именно поэтому я хочу, чтобы Таня не повторяла моих ошибок, и хотя бы иногда включала мозг. — Всё, довольно. Этот разговор зашёл в тупик. — Возможно. Но чтобы сомнений по этому поводу точно не осталось — задам тебе последний вопрос… Знаешь, я и вправду не очень красиво поступила с Таней, когда променяла нашу дружбу на мужика, но теперь, по крайней мере, мы обе видим, что оно того стоило: у меня есть ребёнок, в котором вы, к слову, тоже души не чаете. Но… сразу говорю — просто предположим, я не собираюсь прикладывать к этому руку… если вы с Таней вдруг расстанетесь — она сможет назвать хоть одну вещь, хотя бы малейшую пользу, извлечённую из этих отношений? Или на ум будут приходить лишь убытки? Вопрос, как и обещала Лена, действительно оказался последним — за ним не последовало никаких нападок. Впрочем, Машиного ответа за ним тоже не последовало. Она просто молча смела со стола все мандариновые корки, растерзанные ею во время разговора; открыла форточку на проветривание, как будто хотела впустить в кухню новый, не отравленный претензиями воздух; и отправилась дожидаться Таню в спальне. Ждать долго не пришлось. Через пять минут входная дверь раскрылась, и в квартиру влетела разрумянившаяся на морозе Таня с продрогшим букетом под мышкой. А папа продолжал командовать ею, как будто они всё ещё стояли в цветочном магазине. Только теперь вместо «не мелочись, ты же хочешь показать, что любишь её, а не экономишь на ней» было «быстрее, пока они окончательно не скукожились». К счастью, французские розы оказались крепкими, и простояли почти до самого Рождества. Чего не скажешь о гостях, радушно распрощавшихся с хозяйками уже под вечер того же дня. О том, что произошло между ней и Леной, Маша так и не рассказала. Слишком боялась спугнуть их счастье на целый год. Поэтому просто попросила поменять постельное бельё второй раз за неделю и особо крепко прижималась к Тане следующей ночью. А Лена, вопреки всем «она меня поймёт», так и не осмелилась написать повинное сообщение. Один только Виктор Анатольевич, ехавший обратно в Москву под плейлист из двухтысячных, ни о ком не переживал и ни за чем не гнался. Ведь проехать 200 километров после опохмелительной бутылочки пива, не словив ни один пост ГАИ — уже великое счастье.