Blessed are those who thirst

— Вы выглядите уставшим, — сказала Астон Вилла, приближаясь к нему. Унаи снял очки, протер воспаленные глаза — веки опухли, на радужку будто насыпали песка. — Много работы, — мутно ответил он, машинально продолжая смотреть в расплывающийся экран ноутбука. Ни одной строчки прочитать было невозможно: наверное, Унаи и впрямь слишком устал. — Вы так много сил отдаете заботе обо мне, — Астон Вилла остановилась за его спиной, накрыла бледными ладонями его запястья, — позвольте и мне позаботиться о вас. Теперь расплывался не только ноутбук, а вообще все вокруг; Унаи окаменел, почувствовав, как прохладные губы целуют его в висок. — Что… — пробормотал он оборванно и жалко, забыв, что хотел сказать, буквально через секунду. Астон Вилла обогнула его, опустилась ему на колени — ее лицо он видел удивительно четко, и не смог бы отвести взгляд, даже если бы захотел. Тело его в принципе начало действовать, не сообразуясь с разумом: он обнял ее за талию, коснулся светлых волос, выдохнул коротко: — Ближе, — и, закрывая глаза, нашел ее губы своими. Они целовались долго, вдумчиво, прижимаясь друг к другу изо всех сил; вслепую расстегнув на ней кофту, он сжал в ладони маленькую упругую грудь. — Вам нужно было сделать это раньше, — шепнула Астон Вилла, справляясь с застежкой его брюк, — я так долго ждала… Унаи как будто тоже ждал слишком долго и теперь наконец-то получил свободу: если бы он мог, то поцеловал бы каждый волос на ее голове, каждую частичку ее тела, вдохнул бы ее всю, навсегда заперев где-то глубоко у себя в груди. Они были уже полуобнажены и ласкали друг друга там, где могли дотянуться; Астон Вилла опустила руку ему в промежность, и Унаи простонал что-то бессвязное, бессмысленное, начинающееся с «О Боже». — Ну что вы, мистер, — ответила она со злорадной, совсем не своей улыбкой, и соскользнула на пол, оказываясь перед Унаи на коленях, — не стоит употреблять имя Его всуе. Когда ее губы, горячие, влажные, коснулись его члена, Унаи вскрикнул и проснулся. Он был один в своей спальне, тихой и холодной, погруженной в предрассветные сумерки. Часы показывали без десяти пять. — Твою мать, — вырвалось у него в полный голос. О том, чтобы спать дальше, не могло быть и речи; откинув одеяло, он поднялся с кровати, прошел на кухню, вытащил из холодильника банку ледяной газировки и прижал ко лбу, как компресс. — Черт, — ожесточенно пробормотал он, глядя на собственное отражение, растворяющееся в оконном стекле, — черт, черт. Бесплодное возбуждение спадало, но легче от этого не становилось: обрывки сна все еще крутились в голове, и Унаи, как ни пытался, не мог вышвырнуть их оттуда. «Похоже, мы вернулись в славный две тысячи девятый, — ядовито подсказал ему внутренний голос, — и опять не можем себя контролировать». Все это уже было с ним, все повторялось, как четырнадцать лет назад — Унаи был моложе, первые успехи оглушили его, внушили ему уверенность, что ему позволено все в этом мире; похоже, тот давний болезненный урок он выучил не до конца. «Мало того, что это было бы использованием служебного положения, — сказал он себе почти с отчаянием, — это еще и гребаная ксенофилия, когда до тебя это наконец дойдет». С Валенсией легко было утратить чувство границ — она была слишком человечной в совершенном неумении справляться с собственными эмоциями, да и откровенно заигрывала с ним с самого первого дня, когда он появился на «Месталье», — но Астон Вилла, всегда держащая дистанцию, скромная и молчаливая, будто сошедшая со страниц какого-то старинного романа? Унаи не то чтобы читал их слишком много, но представлял себе героинь примерно так: замкнутыми и отрешенными, блюдущими приличия, запирающими любые порывы своего сердца за семью замками. Что в ней вообще могло вызвать желание? Неужели ему достаточно было того, что в ее истории он пытался играть роль кого-то вроде спасителя? Он открыл зашипевшую банку, выпил половину содержимого в пару гигантских глотков. Нужно было поспать еще хоть пару часов, а потом попытаться не опоздать — утренняя тренировка была назначена на девять, — и при встрече с Астон Виллой вести себя так, будто ничего не произошло. Все три пункта плана выглядели сомнительно; Унаи понятия не имел, какой из них ему будет сложнее исполнить. *** Он все-таки умудрился приехать на базу вовремя, хоть бирмингемские пробки были еще тягомотней парижских, и, торопясь появиться на поле, в первую очередь увидел Астон Виллу, которая увлеченно рассказывала что-то сгрудившимся вокруг игрокам. Еще вчера Унаи от души обрадовался бы, увидев эту картину; теперь у него тревожно затянуло в животе, будто он был в чем-то виноват и всеми силами пытался это скрыть. — …и когда Арчи Хантер выбежал вперед, чтобы забить, я не поверила своим глазам, джентльмены! Скажу вам открыто: никто не поверил в первую секунду, кроме, думаю, мистера Рэмзи. Он верил в лучшее всегда, даже когда положение казалось совершенно безнадежным! — Доброе утро всем, — Унаи напомнил себе о намерении вести себя как обычно и понадеялся, что голос его не звучит слишком уж принужденно. — Лекция по истории? — О, мистер Эмери, — Астон Вилла обернулась к нему и улыбнулась приветливо и безмятежно, — я рассказываю о своем первом большом трофее. Надеюсь, вы не против? Может быть, это поспособствует мотивации… — Конечно, мисс Скаттергуд, — ответил он, сохраняя невозмутимый вид так старательно, что лицо едва не свело судорогой. — Кубок Англии тысяча восемьсот восемьдесят седьмого, если я не ошибаюсь? — Именно, — подтвердила Астон Вилла, и на лице ее проступил еле заметный румянец. — Мистер Рэмзи преподнес мне этот кубок сразу же после матча. Ведь это он придумал этот обычай: вставать на одно колено, говорить о своей признательности… Унаи вздрогнул, снова вспомнив себя несколько лет назад, на этот раз — в раздевалке на «Ювентус Стадиуме». Он знал до того, как преподносить трофей, только по чужим рассказам, и, оказавшись перед Севильей с кубком в руках, не смог вымолвить ни слова — только протягивал его ей, силясь не выпустить неожиданно скользкий металл из взмокших ладоней, и тщетно пытался сказать хоть что-нибудь. Севилья, как всегда, спасла положение, приняв у него трофей и ласково рассмеявшись: «Это же твой первый раз? Не беспокойся, никто не бывает слишком уж умел в свой первый раз». Унаи поднялся с пылающим лицом, мечтая провалиться сквозь землю; к счастью, все слишком самозабвенно праздновали, чтобы воспринять его ступор как повод для насмешек — тем более, последующие два сезона послали ему возможность отыграться за свою неловкость. — Неужели? — коротко сказал он. — Я не знал. — Да, это был он! — он не видел ее такой прежде: осветилось не просто ее лицо или взгляд, но как будто все ее существо, и она говорила вдохновенно, как поэт, выступающий с импровизацией. — Он делал так и до этого, когда был капитаном команды и мы выиграли кубок Бирмингема, но тогда все посмеялись над этим, как над остроумной шуткой. Я думала, что он тоже не принял этот эпизод всерьез, но когда он стал тренером, то преподносил трофеи мне, никого не стесняясь. И остальные, посмотрев на него, подхватили эту традицию. Она показалась им по-своему… элегантной. — Они были правы, — проговорил Унаи, наблюдая за ней с возрастающим удивлением. — Я понимаю, что мистер Рэмзи… вы были к нему привязаны. Астон Вилла ответила не сразу. Ее внезапное воодушевление будто смыло прочь за один момент; теперь она вновь была собой обыкновенной, и в глаза ее вернулось выражение человека, оставленного в одиночестве. — Да, — произнесла она тише, но без любого сомнения, — да, я была. Игроки, глядя на них, примолкли. Унаи чувствовал себя как в детстве, когда руками пытался ловить рыбешек на мелководье: кажется, схватишь вот-вот, но в последний момент добыча ускользает, уносится на глубину, напоследок сверкнув на солнце серебристым бликом. — Хорошего занятия, джентльмены, — произнесла Астон Вилла. — Трудитесь усердно и Господь вознаградит вас. — Благодарю, мисс Скаттергуд, — отозвался Унаи, стараясь не смотреть на нее, чтобы не совершить ненароком нечто такое, что похоронило бы его окончательно. Сумасшедших ночных видений, порожденных переутомленным мозгом, и без того было вполне достаточно. «Я здесь, чтобы работать, а не ввязываться в историю, которая не закончится хорошо, — напомнил он себе, когда Астон Вилла оставила его с командой наедине, — потому что такие истории вообще никогда не заканчиваются хорошо».