От ненависти, к ненависти.

«Москва» Саша ещё толком ничего не знал о мире. Он был маленьким и, возможно, слишком наивным, чтобы хоть немного понимать, что происходит вокруг. «Москва» или «Михаил Юрьевич» В рассказах старших он казался настоящим богатырём, сошедшим со страниц сказки: сильный, мудрый, упорный… Победил в стольких сражениях, включая тяжёлый бой с Ордой. Кто-то настолько сильный и непобедимый не мог не стать кумиром в глазах юного мальчика. Саша мечтал встретиться со Столицей. Ему так хотелось расспросить, узнать больше… И отец, похоже, услышал его. Москва должен был приехать в город, отчего у Александра сердце забилось чаще. Он не мог ни уснуть, ни оторваться от окна, ожидая самого лучшего сюрприза в мире. — Никак не можешь оторваться? — раздался сзади знакомый голос, и Саша вздрогнул, сразу покраснев. Петр заметил его волнение? — Кажется, ты ждёшь приезда Михаила даже больше, чем переноса столицы. Санкт-Петербург лишь смутился сильнее, опустив взгляд. — Вовсе нет… — Он не мог объяснить окружающим причину. Когда ты ещё ребёнок, а перед тобой такой пример для подражания… Вострог было не описать словами. — Миша, конечно, вредный, но работу выполняет исправно. Так что обязательно научит тебя всем премудростям столицы, мой Парадиз. Серые глаза Саши поднялись на отца, сверкая от восторга. — Михаил Юрьевич будет меня учить?! — Пётр кивнул, ероша его пушистые кудри. — Именно. Так что сможешь вдоволь насладиться временем с ним. Заодно и подтянешь нужные знания. Карета подъехала. Александр вылетел из комнаты, словно пуля, мчась вниз. Скорее, быстрее, увидеть его! Он приводит свои волосы в порядок. Вот-вот Москва выйдет, сейчас он увидит самого Санкт-Петербурга и оценит его по достоинству. Только когда из кареты выходит блондин, весь мир рушится. Голубые глаза напротив смотрят, словно две льдинки. Кажется, что-то внутри Саши разбивается. Мальчик готов заплакать, но просто опускает взгляд, надеясь, что Москва не увидит и не разочаруется в нём сильнее. — Что я успел натворить? — крутится в голове, пока мальчишка пытается наладить дыхание. — Вы очень милый... — почти шепчет, завидев искреннюю улыбку. Похоже, Первопрестольной понравился комплимент?

***

Санкт-Петербург очень хотел получить чужое одобрение. Он готов был не спать и не есть, старательно запоминая всё на свете, чтобы получить единственную похвалу от своего учителя. Александр слышал обо всех подвигах Московского, он хотел быть как он. Вот только Михаил Юрьевич такое заявление принимал в ещё большие штыки, чем любые ошибки в домашних заданиях: — Я бы так хотел быть таким же великим, как и вы! Как вы победили Орду, это же великолепно! Вот бы и мне достались такие битвы, чтобы стать таким же хорошим воином и... Москва замер. Замер на несколько минут, что смутило Питера. Он сказал что-то не так? Саша замолчал. Михаил Юрьевич выглядел жутко. Кажется, голубые глаза потеряли даже ту небольшую искру, что в них была до этого. Мужчина прошипел — Думайте, о чём мечтаете, Петровское отродье. — Москва просто встал и вышел из класса, оставляя ошарашенного мальчика наедине с абсолютным непониманием.

***

Смерть отца была слишком неожиданной. Саше даже не дали толком попрощаться — толпа людей окружила больного родителя, что-то выспрашивая у него. Сколько бы Александр ни плакал, сколько бы ни просил пропустить его к Петру, все эти злые взрослые его не пускали. Последние секунды ему дали побыть с отцом, но что эти секунды дали бы по сравнению с оставшейся жизнью без родителя? Александр не мог сдерживать слёз, продолжая рыдать, даже когда его уже оттащили от мёртвого тела. Ему было всё равно на то, что о нём подумают. Слабая столица? Всё равно. Без папы оставшаяся жизнь казалась безумной и пустой. Дверь в его покои открылась. Питер услышал чьи-то шаги, но плакать не прекратил. Кто-то поднял его, словно пушинку. — Михаил Юрьевич? — произнёс Саша, всхлипывая. Он не смог прекратить плакать, цепляясь за чужую рубашку. — Что с тобой делать... — Блондин уселся на кровать, поглаживая чужие волосы, пока Питер крепко схватился за тонкую ткань, продолжая плакать. Было ощущение, что Москва с чем-то борется. А после Михаил начинает аккуратно покачивать плачущего Сашу, тихо напевая: — Спи, моё дитя, Богородица у тя... — Мальчик замолкает и замирает, не зная, как реагировать. Михаил Юрьевич никогда не отличался подобным. — Бог тебя дал, да Христос нарождал... — Покачивание и тихое пение после столь сильной истерики потихоньку расслабляют "Парадиз". Ручки медленно разжимают ткань рубашки. — Матушка владычица пожелала ла~... — Дыхание Саши медленно успокаивается. Миша ещё долго поёт знакомую с детства колыбельную, пока не убеждается, что ученик действительно уснул.

***

Время шло. Санкт-Петербург всё ещё скучал по отцу, но теперь это вызывало только внутреннюю грусть. Чтобы Питер успокоился, Москва свозил его к Косте. Время с другом, определённо, помогло. Вот только чем старше Санкт-Петербург становился, тем меньше понимал свои чувства к своему наставнику. Благодарность и восхищение будто бы... было какое-то не такое. Вроде бы простые вопросы, а Саша не мог не летать в облаках. Он думал, что всё в порядке, но как только увидел Париж... понял, что всё точно не в порядке. Вообще, ни в одном глазу. Пьер казался просто прекрасным, восхитительным, удивительным. На него хотелось равняться, быть как он, но это совершенно не сходилось с тем, что происходило при взгляде на Первопрестольную. Саша не знал, как это назвать. Он становился лишь старше, осознаннее. Многое уже делал без наставника. Но урок про такие неприличные вещи, как вторичный пол, никак не выходил у парня из головы. Он молчал, слушая Михаила Юрьевича тогда. Надо было быть "альфой", чтобы не разочаровывать свою страну. Свою семью. Чтобы не подвергаться опасностям. Но с тех пор Саша не мог избавиться от мысли, что... хочет быть омегой. Чтобы быть рядом с Москвой не просто как ученик. И эта мысль, преследовавшая его с тех пор, никогда не отпускала. Он рос вежливым юношей, которого уважали как столицу. Александр вёл войны, ещё еле выйдя из детского возраста и дойдя до нескладного подростка.

***

"Французская армия наступает?.." Александр слушал отчёты и еле сдерживался, чтобы не наорать на них всех. Они не посмеют. Москва — это слишком важный объект, французская армия не посмеет, никто не посмеет. — Нет. Нельзя, я запрещаю! — Пьер его когда-то восхищал!? Бред. После этого Александр испытывал к нему лишь ненависть, почти утонувшую в гневе. — Я говорю нет! — Шатен не сдержался и ударил по столу. Все, находившиеся внутри, смотрели на него с удивлением. Саша не может потерять Михаила. Это слишком, это невозможно, он готов хоть сам сгореть, лишь бы не... потерять ещё одного близкого навсегда. К вечеру Санкт-Петербург вернулся в покои, падая от усталости. Он заметил письмо на столе и слегка удивился. Просил же все обращения оставлять в кабинете. Но это было особенным - с печатью Москвы. Питер начало трясти. Он умолял бога, чтобы это был бред, отказ, плохая шутка. Просьба от Москвы явиться на урок или собрание - всё что угодно. Саша трясущимися руками открывает письмо. Он (почти) взрослый, а взрослые не плачут. Саша - столица, ему не положено, но... Читая чёртово письмо, он не может остановиться. "Дорогой Александр Петрович, Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет рядом. Но, пожалуйста, не грусти слишком сильно - я прожил жизнь так, как хотел. Я о многом жалел, многое не мог себе простить... но об этом не жалею ни секунды. Я знаю, что тебе тяжело. И будет лишь тяжелее. Твой вторичный пол будет создавать тебе множество препятствий. Быть омегой в нашем мире безумно опасно. Александр, никогда, слышишь, никогда никому не говори о нём. Знаю, что скрывать часть себя больно. Но поверь, ты обязательно справишься. Ты всегда был моим любимым учеником. Да, возможно, я не показывал этого явно - не хотел, чтобы ты зазнавался. Но сейчас, когда слова больше не имеют последствий, кроме тех, что останутся в твоём сердце, я говорю это прямо: ты - тот, кем я гордился больше всех. Не трать дни на печаль. Живи. Ошибайся, падай, вставай, добивайся своего. И если когда-нибудь наступит момент, когда ты почувствуешь, что я был неправ в чём-то — спорь со мной в мыслях. Я доверяю твоему уму и твоей душе. В тебе есть силы, чтобы справиться, Сашенька. Твой, Михаил Юрьевич." Саша зарыдал навзрыд, как когда-то рыдал об умершем отце. Больно, больно, как же больно терять кого-то столь важного просто так. Он возненавидел Париж, возненавидел всех за раз. Парень хотел прокричать вслед, хотел сделать хоть что-нибудь, хоть немного, но это было бесполезно. Где-то там горит Москва. Где-то там его любимый, его учитель и наставник горит так, что не осталось и уголька. Не останется и человека, а если и останется, то... лишь другой, чужой, не нужный ему. Он, словно ребенок, укутался в одеяло, даже не переодевшись, и чувствовал себя таким же беспомощным. Все силы "Столицы" не смогли спасти одного-единственного человека. Эта ночь расколола Александра Петровича на "до" и "после". Тот, кто оплакивал, словно мальчишка, свою первую любовь, с утра вышел совершенно другим человеком. Больше не осталось той детской радости, что в него вселял возлюбленный учитель. Лишь четкий, холодный расчет. Война была закончена. Москву начали восстанавливать под четким присмотром Александра. И каково же было его удивление, когда Михаила нашли... Обгоревшего, бессознания, еле дышащего. Но живого... В глазах снова ненадолго промелькнула радость. Но было рано. Александр просто отдал холодный приказ о спасении, лелея внутри надежду, но так боясь её спугнуть своей радостью.

***

Взросление, к сожалению, не желало откладываться. Чем старше он становился, тем сильнее чувствовал перемены. Перемены, которые будут ему мешать. Он стал гораздо серьёзнее. Хоть и всё ещё не мог отказать себе в радости балов. В этот раз Александр снова танцевал с прекрасной девушкой, которая так и строила ему глазки. Он отвечал вежливой улыбкой — не объяснишь же, что это бессмысленно. И всё было по плану, до резкой волны тепла, пробежавшей по телу. Санкт-Петербург завис на пару секунд. "Чудовищно" Он в срочном порядке попрощался с гостями, ссылаясь на работу, о которой забыл. Внизу живота свернулся какой-то комок, от которого так и расходилось приятное тепло и покалывание. Тело становилось неприятно ватным, и парень еле доковылял до покоев, крепко закрывая дверь. По комнате разнёсся приятный аромат дождя, который, кажется, Санкт-Петербург возненавидит. Александр пытается снять одежду, получается отвратительно, но он хотя бы остаётся в рубашке, что лучше, чем портить всю одежду целиком. Внизу становится мокро, а жар одолевает с каждой секундой всё сильнее. Он скулит, не понимая, что с ним. Течки были настолько табуированы, что даже с тем, что Саша знал, было безумно страшно. Ведь возбуждение никуда не денется, а продолжится ещё несколько дней. Мозг подкидывал безумно пошлые картинки. Наступило три дня абсолютного беспамятства, где ему казался Михаил Юрьевич... и абсолютные непотребства. Как мужчина нежно гладил его по волосам, аккуратно выцеловывая каждый участок тела, как неприлично ладони залезли под рубашку Александра, заставляя тело подрагивать от смущения и удовольствия, как Михаил оглаживал бока, аккуратно залезая вверх руками и "случайно" задевая соски. Как воздух заполнил не только его феромон, но и терпкий феромон того самого альфы. Александр не знал, как пахнет наставник, поэтому фантазия не смогла произвести на свет ничего внятного. Но руки, губы и нежность в голубых глазах — всё, о чём мечтал шатен, сбылось в этом странном, горячем сне, что так долго и так быстро прошёл... Саша думал, что он извращенец. Потом — что он сумасшедший, потом — что во всём виновата его греховная природа. Омеги хуже альф, Питер это прекрасно запомнил. И старался следовать полученной инструкции. Никто не знал о его истинной сущности. Высокий, гордый, сильный — все и не сомневались, что Столица Российской Империи альфа, который просто имеет достаточно приличия, чтобы не давить окружающих своим феромоном. Течки были замаскированы под гон. Он контролировал всё, не давая слабину, даже рядом с лучшим другом. Лишь рядом со спящим Михаилом Юрьевичем... Как же хотелось снова уткнуться в грудь учителя. Почувствовать лёгкие поглаживания и строгий голос с небольшой насмешкой. Санкт-Петербург был сильным и мудрым. Его уважали другие города и с ним считались. Александр был уверенным в себе и очень хорошо воспитанным молодым человеком. Его любили за умение держать себя на публике и поддерживать беседу. А Саша... Саша чувствовал себя всё хуже с каждой течкой, будто бы она разъедала его изнутри, вместе с чувством одиночества. Омеги должны были искать альф, но... единственный, кого бы он мог видеть рядом с собой, даже не обратил бы на него внимание. А сейчас и вовсе... спал беспробудным сном. Саша не хотел уезжать из Москвы, хоть и понимал, что пора бы уже. Он до последнего проверял, как идут работы по восстановлению, и сейчас, как всегда, сидел у кровати Михаила, не зная, на что надеется. — Михаил Юрьевич, я скучаю... — Питер берёт за руку Мишу, опуская взгляд. Немного нежности, пока никто не видит. Вот только рука выскользнула из его ладоней, а на кровати началось шевеление. Голубые глаза посмотрели на Сашу, пытаясь сфокусироваться. Москва проснулся. МОСКВА ПРОСНУЛСЯ. Санкт-Петербург, весь из себя взрослый, снова разрыдался, словно маленький мальчик: — Михаил Юрьевич, мне так жаль, Михаил Юрьевич... — Он всё повторял это, как мантру. Послышался глухой смешок, и холодная рука блондина легла на щёку плачущего Саши. — Александр... — Миша улыбнулся, поглаживая чужую щёку. — Нашёл из-за кого плакать... Александр так и не успокоился, даже когда вызвал врачей, когда те осмотрели и сказали, что Михаил действительно идёт на поправку. Он остался ещё на пару дней, вновь перепроверяя, всё ли в порядке. Московский шёл на поправку медленно и с каким-то удивлением смотрел на парня. От волнения Санкт-Петербург случайно выпускал свой феромон. А от этого Михаил становился лишь более задумчивым. — Михаил Юрьевич, мне пора обратно... Пожалуйста, выздоравливайте, я снова приеду! Хорошо? — Шатен смотрел на Мишу с тоской и нежностью, которую Московский тоже не понимал. Саша вернулся домой на негнущихся ногах. Он так счастлив, что не мог остановить свою счастливую улыбку. Парень улёгся на кровать. Внутри вновь начало теплеть — хоть головой Александр и понимал, что ничего дальше не произойдёт. Его учитель проснулся, и скорее всего, Михаил не будет смотреть на него как-то иначе, кроме как на обычного ученика. Но главное, что Московский жив.

***

Просыпаться не хотелось. Желания выныривать из приятной темноты в этот чёртов больной мир отсутствовало полностью. Но глаза пришлось открыть, как только рука ощутила тепло. Мысли еле-еле проносились в голове блондина, не давая чёткого понимания, где он вообще находится. Да и сосредоточиться не получалось — в глазах всё плыло. Однако, когда появилась хоть какая-нибудь картинка, перед глазами возник силуэт. Силуэт незнакомый, но до ужаса похожий на француза. Руку из последних сил блондин отдернул — вот его ещё за руку чёртов Пьер не держал!? Глаза сфокусировались и встретились с серыми глазами, полными грусти. — Александр?... — Его Сашенька успел вырасти и теперь выглядел совершенно другим. Единственное, что напоминало о том подростке — взгляд, который говорил сам за себя, и типичная для Питера плаксивость. — Нашёл из-за чего плакать... — В сердце потеплело. Мишу кто-то ждал. Вряд ли Александр знал, когда Москва очнётся. Значит, Санкт-Петербург регулярно сидел у кровати Михаила? Послышался тихий смешок блондина. И откуда у Питера столько времени? В новом обществе, спустя столько лет, довольно тяжело адаптироваться. Да и ожоги проходили слишком долго, чтобы вот так просто вернуться к работе. Но Александр ни на секунду не отставал. В любое свободное время приезжал, помогал, уточнял у врачей... по здоровью и у строителей, про отстраивание зданий. Москва бы даже сказал, что Санкт-Петербург слишком увлекался этими мероприятиями. Сначала Миша злился. Явно ведь отлынивает от работы. Потом смирился, и даже начинал радоваться при виде вновь прибывшего Саши: — Александр Петрович, вы можете приезжать не так часто. — Блондин хмурится, осматривая восстановленные здания. Ему, наконец, разрешили погулять, и Питер вызвался пойти с ним. — А то складывается впечатление, что вы отлыниваете от работы. Лицо Санкт-Петербурга почти не выразило его смущение. Он лишь мягко улыбнулся: — Прошу прощения, Михаил Юрьевич. Но я никоим образом не могу вас оставить. Потеря моего дорогого учителя была слишком тяжелой ношей на протяжении стольких лет... Лицо ничего не выразило. Зато кое-что другое выразило всё сполна. Лёгкий, почти незаметный запах дождя и старых книг с нотками морского воздуха, напоминающий об одном конкретном городе, выражал смущение лучше всякой мимики. Московский застыл. Вроде бы он множество раз ощущал чужие феромоны как лёгкий шлейф, но в этот раз всё было по-другому. Внутри что-то щелкнуло, и он даже на секунду забыл сдерживать свой. — Что-то случилось, Михаил Юрьевич? — Парень напротив не казался "милым и хрупким" омегой. И Москву радовало, что ученик смог сделать то, о чём он, собственно, и просил. Александр был достойной Столицей, отличным руководителем (не без минусов, конечно), и никто даже на минутку не догадывался ни о чём. Москве бы похвалить его, оценить старания по достоинству. Вот только организм реагирует совершенно иначе. Не так, как должен реагировать на собственного ученика. Феромон Питера отозвался где-то в глубине души Михаила, а после разошёлся неправильным теплом. — Нет, ничего. Мне кажется, хватит прогулок. И вам всё же стоит вернуться к себе. Дела не ждут. Собственные улочки не радовали ни капли. Он, как трус, бросил Александра одного, пытаясь сдержать себя, убегая от ошарашенного парня, словно смутившаяся девчонка. Попытки отвлечься от желания вернуться, от возможности вновь учуять нежный феромон юной Столицы не увенчались успехом. Умыться так же не помогло. Московский усмехается, ощущая, насколько же мерзкая у альф природа. Насколько же он сам мерзкий. В покои стучит взволнованный Питер, но Москва отсылает его снова, сославшись на здоровье. Пускай думает, что блондина накрыл неожиданный гон... Хотя это недалеко от правды. Эти чувства странные и излишне яркие для Московского. От чего страшно и опасно для Саши. Мозг в панике ищет ответы - у себя, у бога, хоть у кого-нибудь. Миша даже и не замечает, сколько времени прошло, пока не получает ответ. "Истинность" Романтичная сказка, которую рассказывал ему Митя давным-давно, ещё до Золотой Орды. Сказка, которую испортил один монгол, утверждая, что все те вещи, что происходили с Москвой, лишь результат их "истинности" и идеального совпадения по судьбе. Подкатила тошнота от воспоминаний, а тело резко ощутило все фантомные ожоги вперемешку с руками, что трогали везде. Московский задрожал и, кажется, забыл, как дышать, закашливаясь от нехватки воздуха. "Нетнетнетнетне..." — Воспоминания накатили с новой силой. То, что происходило, вся та боль, через которую он проходил, окружила его, оставляя в проклятом круге. Блондин начал молиться, лишь бы всё прекратилось. Лишь бы дыхание вернулось, но "руки" Есугея вновь "легли на горло", окончательно перекрывая воздух, а голова будто бы специально проиграла всевозможные мерзости, которые мужчина говорил, когда рвал его, оставляя лежать на мокрой земле таким мерзким и использованным. "Монгольская подстилка" Было тяжело заглушить и мысли, и ощущения. Москва был готов заплакать, если бы он так мог... Весь этот ужас... Он пообещал спасти Сашу от него. Но чем он будет отличаться от Орды, если воспользуется своим учеником для таких вещей? Саша заслужил нежной любви, как в его любимых стихах и книгах. Кого-то хорошего и доброго, а не учителя, который будет смотреть на него неправильно... Миша ни за что не сделает Саше так же больно.