От ненависти, к ненависти.

Когда Александр только подумал, что вызывает у альфы интерес, Москва сбежал. Резко, ничего не объясняя, словно убегал от огня. Саша на минуту просто застыл, ничего не понимая. Да и разве можно было понять? Ничего же не предвещало беды. Возвращение не помогло — Московский закрылся в покоях и отказался выходить. А время резко начало поджимать. Организм толсто намекнул: наличие этого альфы рядом довело не просто до лёгкого жара. И если он в скором времени не вернётся домой, то течка настигнет его быстрее. Поэтому без выяснения причин пришлось возвращаться к себе. Но... Питер всё равно был расстроен. Неужели его запах настолько отвратителен?... Не то чтобы он надеялся на ответную симпатию... Эта течка была ещё более болезненной. Лекари качали головой: отсутствие альфы могло привести к разнообразным последствиям, и подобные течки — лишь начало. Особенно учитывая, что цикл сбился. — Вы можете довести себя до воспаления, ваше святейшество, — мужчина вздохнул. Но Питер был непреклонен. — Я не хочу... кого попало. Да и никто не должен знать. Всё в порядке. — Парень снова согнулся от боли, пробежавшей по его телу. Ужасно. Отвратительно. Он ненавидел свой организм за это предательство и... за фантазии. В них Москва был ласков. В них он хотя бы видел в нём омегу — возлюбленного, а не просто "бывшего ученика" и "новую столицу". Александр бился в горячке, в этот раз ещё дольше. Пальцы не помогали, ничего на самом деле не помогало. Возбуждение никуда не уходило, даже под конец, будто всё ещё на что-то надеялось. Благо, и этот отвратительный промежуток закончился. Он как раз принимал ванну, когда его оповестили о приезде важного гостя. — Вэйно приехал??? — От радости Саша готов был выпрыгнуть из ванны. Он обожал Хельсинки, хоть тот и редко приезжал. Видимо, решил устроить сюрприз к предстоящему балу. Александр как можно быстрее приоделся и сразу же выскочил к Вэйно, налетая на него с объятиями. Друг ответил тем же — нежной улыбкой и лёгкими похлопываниями. — Вэйно! Я так соскучился! Как ты добрался? Без проблем? — Шатен кружил вокруг друга, расспрашивая Хельсинки о жизни. — Всё более чем в порядке, — тот не отставал. — А как у тебя дела, друг мой? — На этот вопрос Александр не мог дать точного ответа. — Тебя что-то волнует? — Саша посмотрел на него печально. Ситуация с Москвой... неимоверно расстраивала. Но не было ли это странно: злиться на человека, который тебе нравится, просто потому, что он не испытывает такого же желания проводить вместе время? — Я не знаю, как верно это описать, мой друг, — шатен опустил взгляд. — Я полюбил человека всем сердцем ещё в самом детстве. Меня всегда тянуло к нему. А сейчас эта тяга стала лишь сильнее. Но когда мне показалось, что этот альфа тоже начинает интересоваться мною, он благополучно сбежал. Сколько бы я ни пытался посмотреть на кого-то другого, не получается. Хочется быть только с ним, всю голову заполняют эти глупые мысли. Эти чувства сводят меня с ума. Но я так не хочу портить ту тонкую нить, что нас связывает. Хотя бы так, быть рядом — уже награда... — Вэйно слушал внимательно, явно о чём-то серьёзно задумываясь. — Саша... Тебе знакомо такое понятие, как "истинность"? — Шатен качнул головой. Он читал о подобном, но особо не вчитывался. — Омеги такие вещи чувствуют гораздо раньше, чем альфы. Могу с уверенностью говорить: я... тоже начал чувствовать это гораздо раньше. Бьёрг тоже поначалу старался... избегать этой темы. — Блондин задумался, как помочь другу. — Не знаю, что может пугать твоего альфу — не самый лучший опыт или страх причинить вред, как у Бьёрга, но тебе стоит с ним это обсудить. Без прямого разговора вы оба... можете даже пострадать. — Объяснение Хельсинки слегка пугало. — В каком смысле "пострадать"? — Серые глаза наполнились волнением. — Что... что случится?? — Вэйно стал серьёзнее. — Говорят, что жить без своего истинного невыносимо. Это уничтожает на животном уровне. Поэтому стоит поторопиться. Шатен испуганно глянул на него... и кивнул. — Я понял. Постараюсь ускориться. — Он не знал, какие слова стоит подбирать. Как вообще это делают? Написать письмо? Приехать и рассказать всё самому? Парень никогда не признавался кому-то в чувствах, особенно такому важному человеку, как Михаил. Одно неверное слово — и их отношения будут разрушены. А терять своего наставника и... первую любовь было невыносимо. Больше они эту тему с Хельсинки не поднимали — ведь Питера она пугала, а Вэйно не хотел, чтобы тот чувствовал себя ужасно. Бал наступил так быстро, что Саша и не успел заметить, как зал уже был подготовлен, а замок наполняли люди. Встречать всех было очень утомительно, но это было его обязанностью как города... да и правилом приличия. Однако и это не продлилось долго — Александру стоило переодеться в более подходящую одежду. Всё же этот бал был непростым: на него приедет Москва. Судьба, будто бы, сама предложила ему возможность обсудить столь щекотливую тему. *** Саше не удалось встретить Московского. Тот приехал как раз в тот момент, когда Питер отходил. Это его расстроило, но Александр старался держать себя в руках. Ещё успеют — вечер достаточно длинный, чтобы всё обсудить. И пусть ему не терпелось увидеться, приходилось терпеть. Вэйно, конечно, смог отвлечь его — разговоры на разные, не связанные с Москвой, темы помогали не чувствовать желание поскорее увидеться. Но когда он увидел, что Михаил танцует с какой-то девушкой, внутри неприятно закололо. Друг подметил изменение в настроении шатена и вздохнул: всё же Саша был ещё слишком юным, и эмоции в нём били через край. Блондин положил руку на плечо Александра: — Не стоит. Подойди после. — И парень разжал кулаки, пытаясь успокоиться. Надо было ждать. Сероглазый не отводил взгляд ни на миг, следя за танцующими. Но тут девушка резко сбежала, а блондин ушёл подпирать стену. Это был его шанс. Шатен махнул рукой Вэйно и направился к блондину, еле сдерживая улыбку. Всё это казалось таким... необычным. Михаил Юрьевич, который сам проявил инициативу, Михаил Юрьевич, который впервые станцевал с ним, Михаил Юрьевич... Саша так и не смог ему ничего сказать. Всё это было слишком похоже на сказку, поэтому он замолчал. Вэйно отчитал его, но Питер не мог с собой ничего поделать: это хрупкое, что появилось у них с бывшим учителем, было лучше всех его грёз. Они писали друг другу письма, много разговаривали, гуляли, как в его любимых книжках. Саша засыпал каждую ночь с улыбкой, но... Периодически его начали одолевать боли. Организм требовал своего альфу, очень настойчиво, от чего даже без течки шатен начал ощущать боль в животе. Угроза, которую он никак не мог исправить... Вэйно писал в письмах о необходимости поговорить с Михаилом. Саша не мог. Как бы ни было больно, терять это всё было ещё больнее. А время шло, и становилось только хуже. Больнее. Он готов был рыдать от боли, царапать живот, лишь бы выцарапать то, что так настойчиво требует нарушить ту тонкую грань. Александр сдался. Это был самый невинный диалог, но Питер больше не мог терпеть. Он высказал Михаилу всё — все свои переживания, мысли. И это... помогло? Несмотря на внутреннюю борьбу Москвы, мужчина согласился. И омега внутри Саши ликовал. Да и он сам тоже — возлюбленный, которого шатен так долго ждал, наконец, был рядом. Их любовь была лучше, чем в книгах: нежные поцелуи в потёмках Зимнего дворца, аккуратные прикосновения, слова любви, которые Саша шептал Мише на ухо, тайные письма — в которых и сам Москва признавался ему в нежных чувствах. Единственной разочаровывающей ситуацией были течки. Ничего приятного в них больше не было — они всё чаще напоминали те самые периоды женщин. Простая боль, без возможности сбежать. Лекарь лишь качал головой: — Нужен альфа, иначе будет воспаление. — Но этому не бывать. Делить ложе Михаил категорически не хотел. Боялся причинить вред, принудить, заставить, а Саша не хотел давить. В этот раз было ещё больнее. Казалось, внутренности сейчас выйдут вместе с смазкой. Темнота окутывала его с самого вечера — густая, трепещущая, как крылья испуганной птицы. Саша лежал на спине, вцепившись в шёлковые простыни, и горел. Он не понимал, какое время суток, кажется, вообще ничего не понимал. Дверь открылась без стука. Вошедший человек явно удивился, почувствовав такой густой запах его феромонов. Морской воздух был скорее затхлым, а книги отдавали гнилью. Но чужака это не остановило. Александр не помнил ничего из произошедшего, но ощущения остались. Пальцы, что впились в его бёдра, перевернули его на живот. Шершавые ладони прошлись по спине. Дальше — боль, рвущая, сладостная. Только слова, которые тонули в гуле крови в ушах. Только благодарность, желание, чтобы его заполнили, сделали что-то особенное, дали... дали ребёнка? Шатен плохо понимал свои мысли. А на утро... Он проснулся в ужасе. Он переспал? С кем? Неужели настолько сдался, что изменил Мише? Сероглазый тихо простонал от движений — шея горела, а запах альфы всё ещё... Метка? Этот грубый альфа ещё посмел его пометить? Однако, проснувшись получше, Александр понял, что шлейф феромона ему знаком. Парень повернулся лицом к обнимающему его человеку, а на него смотрели довольные и встревоженные голубые глаза. — Саш... Всё в порядке? — Шатен резко покраснел, понимая, что именно между ними произошло. — Прости... Боже мой, Миша... — Хотелось одновременно и обнять возлюбленного, благодаря за то, что не оставил одного, и сгореть со стыда. — Главное, чтобы тебе не было больно. Всё, ведь, хорошо? — Москва погладил его щёку, и Саша кивнул: — Чувствую себя лучше некуда. — А после омега ткнулся в плечо мужчины, обнимая Михаила: — Спасибо... что переступил себя. Блондин гладил Питера по волосам медленно, даже лениво: — Ради тебя я сделаю что угодно, мой Парадиз... *** Теперь их ласки стали вполне себе полноценным "делением постели". Они словно сорвались — Миша был готов облизывать каждый участок Александра, а тот с удовольствием стонал ему в ухо, чтобы побольше его разгорячить. И это было просто прекрасно. Но предчувствие омеги шептало, что что-то меняется. Миша говорил, что Саша стал слаще пахнуть. Питер скидывал всё на ночь — теперь у него была метка альфы, так что логично, что для возлюбленного он стал лишь слаще. После он стал слишком быстро уставать. Тело было ватным, тяжёлым. Дела давались плохо, как и собрания. Его начало мутить от всех резких запахов, кроме феромона Миши. Тошнота, чувствительность груди... Будто бы парень заболел, но города не болеют. Саша старался игнорировать это. — Парадиз мой... — Блондин с улыбкой поцеловал возлюбленного в висок. — Я уезжаю к себе, в этот раз надолго. Простишь мне такую дерзость? — Омега улыбнулся: — Мм... Если после попросишь прощения, мой дорогой возлюбленный... — Мишу иногда вытягивали вот так резко и надолго. Питер в это не лез, полностью доверяя возлюбленному. Саша остался один. Первые несколько дней всё было в порядке. Потом симптомы ухудшились, будто бы без Миши всё стало хуже. Питер стал раздражительным, много ел, а после заметил, что живот увеличился. Округлился. Как и он. Грудь тоже будто бы стала больше, и шатен, рассматривая себя в зеркале, нахмурился. Был всего один ответ. И Саша не хотел о нём думать. Александр сходил к лекарю. Ответ был неутешительным, и Питер не знал, что делать. Теперь он стоял у окна и смотрел на людей внизу, больше не чувствуя ни холода, ни дождя. Только одно — предательство. Собственное. Ребёнок. Его ребёнок от Миши. Он положил руку на живот, будто пытаясь почувствовать то, чего уже не будет. — Я не могу... — прошептал он, и голос его дрогнул. Омега не может просто так избавиться от дитя. Это против природы. Против самой их сути. Они созданы вынашивать, рожать, любить — а если лишаются этого, то ломаются. Но он не мог оставить его. Не сейчас. Не когда-либо ещё. Он всегда врал, что он альфа. Не потому, что стыдился. А потому, что знал — омега в их мире слабый. Уязвимый. Собственность. Миша вполне ясно дал понять ещё в его детстве, а сам Саша убедился на деле: омеги для городов были пустышками. Никто их не слушал. Но Александр не просто город — он столица... По лицу покатились слёзы. Малыш был его мечтой. Малыш, рождённый от возлюбленного, — разве не чудо? Внутри омега ласкала даже эту мысль, представляя, как ребёнок, похожий на них с Мишей, будет бегать по дворцу и радостно обнимать отца. Шатен сжал рубашку на животе. Выбора не было. Если расскажет Москве, сразу же получит поддержку и обязательно оставит малыша. Забьёт на свою роль, на ложь, которой он кормил всех вокруг столько лет. Поэтому Мише ни в коем случае нельзя было знать. Надо было закончить с этим раньше возвращения возлюбленного. Шатен с пустым взглядом покинул свои покои, направляясь к лекарю. Решив получить отвар, убивающий зарождающиеся жизни. *** Темнота. Густая, удушающая, как смола. Саша лежал, прижав кулаки к глазам, но слёзы всё равно сочились сквозь пальцы, горячие и едкие, как раскалённая соль. "Не надо. Не надо. Не надо." Но тело не слушалось. Он чувствовал его. Маленькие, настойчивые толчки — слабые, но такие живые. — Заткнись! — прошипел Саша в подушку, впиваясь ногтями в собственный живот, словно мог заставить это исчезнуть. С каждым толчком в груди рвалась стальная броня, которую он годами выковывал вокруг сердца. Внутри поднималась буря — "омега" выл, рвал когтями его душу, требовал остановиться, умолял сохранить эту жизнь. "Он твой. Твой ребёнок. Твой альфа даже не знает..." — шептал внутренний голос. — Нет! — Саша сжал виски, пытаясь заглушить голос. — Я не могу! Долг. Он не имел права предавать страну. Он видел их лица — холодные, презрительные. "Столица-омега? Ха, Российская империя настолько ослабела?" Но в следующий момент — другое видение: маленькие ручки, цепляющиеся за его палец. Первая улыбка. Смех. Предатель. Саша сгрёб со стола пузырёк с отваром, дрожащими руками откупорил его зубами. И выпил. Лекарство горьким огнём пролилось в горло. Смерть. Не настоящая, конечно. Он не мог умереть. Но в тот момент он захотел, ощущая разрывающую боль. Александр попытался погасить её обезболивающим. Но оно было рассчитано не на ту боль. Она была глубже. Тело содрогалось, живот разрывало от боли, словно его терзали когти дикого зверя. — Больно. Боже, как больно... Тёплая жидкость хлынула между бёдер. Кровь. Саша бился в горячке, пытаясь не кричать, но это разрывающее чувство рушило его изнутри. — Прости... — хрипло прошептал Саша, обхватывая живот, как будто мог впитать его в себя, вернуть обратно в небытие. — Прости, что я не смог... Но было уже поздно. Отвар делал своё дело. А где-то далеко, даже не подозревая, его альфа в эту самую секунду поднял голову — сердце внезапно сжалось от непонятной тоски. Но Саша был один. Как и решил. Омега находился в лихорадке четыре дня. Лекари только и успевали давать ему морфий и обтирать от пота. Александр видел ужасные картины: как он зарезал собственного сына, как резал свой собственный живот, как Миша отворачивается от него, обвиняя в убийстве. А когда проснулся... Пришло равнодушие. Яд в душе разъел всё: нежность, стыд, боль. Осталось только ледяное презрение — к себе, к этому миру, к нему. Если омега теряет дитя — он либо умирает внутри, либо становится чудовищем. Саша выбрал второе. После этого... Его запах исчез. Его омега — замолчал. Как будто сама природа отвернулась от него, назвав недостойным. И Саша... Согласился. *** Миша вернулся. Всё стало "как обычно", вот только блондин всё меньше понимал, что происходит. Он заметил, что с его Парадизом что-то не так, но никак не мог понять, что именно. Сначала он думал, что Саша просто устал. Миша помнил его таким — капризным, переменчивым, когда настроение портилось из-за пустяков: слишком громкого смеха, небрежно брошенного взгляда, не того оттенка в чашке чая. Петербург всегда был изнеженным, вспыльчивым, своим. Но теперь от его Сашеньки осталась лишь тень. Странная... чужая. Он никак не мог понять: виноват ли в этом его отъезд?.. Первое, что Миша заметил — запах. Или, вернее, его отсутствие. Раньше Саша пахнул дождём над Невой — свежим, холодным, с лёгкой горчинкой морского ветра. Миша узнавал его с закрытыми глазами, с расстояния в сто шагов, даже сквозь дым и порох. А теперь — ничего. — Саш? — Он схватил его за запястье, вдыхая глубже, будто пытаясь найти хотя бы след. Саша резко дёрнулся, вырвался. — Отстань. Глаза — пустые, почти сумасшедшие. Миша боялся, но никак не мог понять, придумывая всё больше дурацких поводов. *** Равнодушнее. Саша больше не злился по-настоящему — он издевался. — Москва всегда была грязной, — бросал он через плечо, глядя, как у Миши дрожат пальцы от ярости. — Не зря отец передал звание Столицы мне. Михаил был готов ударить, но всё равно искал ответ. Что случилось? Почему Саша говорил такие вещи? Менялись не только слова. Раньше после каждой ссоры Саша либо взрывался ярче, либо, стиснув зубы, шёл мириться первым. Теперь он просто уходил. Будто их отношения ничего не значили. Миша пробовал спрашивать. — Что с тобой? — Ты заболел? — Я чувствую, что ты... Но никак не мог договорить последнее слово: "Пустой." Саша смеялся. — А тебе какое дело? Разве я тебя волную? А после уходил. И Москва впервые испугался. Потому что это был не его Саша. Не тот, кто когда-то дрожал в его объятиях, пряча лицо на груди. Не тот, кто целовал его, писал любовные письма. Это был кто-то другой. Опасный, на грани сумасшествия. Михаил не мог отступить, продолжая рыскать в поисках ответов. А потом пришли приказы. Жестокие. Бессмысленные. Саша отдавал их спокойно, с лёгкой улыбкой, будто говорил о погоде. — Перевешать. — Отправить в ссылку. — Подавить бунт, всех неугодных — на виселицу. И когда Миша в ярости вломился к нему в кабинет, схватив за воротник... Саша не испугался. Он усмехнулся едко. Словно всё ещё издевался. — Ты что, решил меня наказать? — Голос был сладким, ядовитым. — Или, может, "исправить"? Миша отпрянул, будто обжёгся. Он понял. Это не гнев. Не боль. Это — отчаяние. — Ты потерял себя! — вдруг вырвалось у Миши. Саша замолчал. На секунду в его глазах мелькнуло "что-то" — трещина в ледяной маске. Но затем он рассмеялся. — Бог отказался от нас всех. И я — от тебя. И Москва был готов накричать, лишь бы Александр услышал. — Хочешь по-другому? — "Сладостно" протянул Питер и положил руки на чужие плечи, нажимая на них. — Тогда встань на колени, Москва. — Что?.. — Глаза блондина расширились. Что это ещё за замашки? Влияние Романовых? Политической ситуации? Но омега не прекращал: — Встань на колени. — Ты свихнулся, Александр. — Блондин не давал усадить себя. Это стало последней каплей. Голубоволосый обещал, что никогда не причинит Саше вред, но теперь ему было нужно вернуть Александра на землю. — Хватит. Тебе нужно "остудить" голову, пока ты не вырыл себе яму. — Блондин крепко схватил шатена за руку, почти до треска костей. — Пусти! Ты мне не указ! — В глазах Питера — ледяная пустота. Это было последней каплей. Москва сжал зубы: — Бесишь. — После чего потащил омегу в покои. Раз тот не понимал по-хорошему, придётся ему напомнить о себе по-плохому. *** Он запер его в покоях. Саша даже не сопротивлялся — лишь рассмеялся, когда двери захлопнулись, а ключ повернулся в замке. — Ну и что? Я прикажу выпустить меня. Ты меня здесь не удержишь. — Попробуй, — глухо прозвучало из-за дубовых досок. — Я отправил всю прислугу. Ты здесь один. Тишина. Потом — глухой удар кулаком в дверь. — Открой. Сейчас же. Миша прислонился лбом к резному дереву. — Не знаю, что именно случилось... но тебе нужно прекратить. Поговори со мной, Саша. За дверью — шаги. Быстрые, нервные. Потом — звон разбитого стекла. — Ты ничего не понимаешь! — Голос Саши сорвался на хрип. — Открывай, или я выбью эту дверь! Миша медленно сполз по стене, сел на пол. — Нет. Три дня. Три дня Саша бился, как зверь в клетке — крушил мебель, выл от ярости, умолял, угрожал. Миша приносил ему еду по времени и снова запирал. Прислуга не мешала: немного отдыха от этого чудовища лишь помогло им. На четвёртый — наступила тишина. Миша вставил ключ в замок с трясущимися руками. Саша сидел у окна, обхватив колени, босые ноги в синяках от осколков. На полу — растерзанные книги, сломанное перо, бумаги с приказами, изорванные в лоскуты. — Доволен? — Голос тихий, безжизненный. Миша подошёл, опустился перед ним на колени. — Нет. Он протянул руку, коснулся щеки — Саша вздрогнул, но не отстранился. — Я не знаю, что случилось... но я не отпущу тебя. Никогда. Так что поделись со мной... И тогда Саша разрыдался. Настоящими, горькими, человеческими слёзами. Миша прижал его к груди, а он цеплялся за его кафтан, как тонущий, и шептал одно слово, снова и снова: — Прости... прости... прости... И Москва смирился, даже не спросив за что. Просто держал. У каждого из них были секреты, о которых они не могли сказать. Поэтому Михаил молча обнимал его, пока Петербург не исчерпал всю свою ярость, всю боль, всю пустоту. Пока он снова не стал его Сашей. *** Время лечило. Саша всё ещё был почти сумасшедшим, но стал мягче. Он снова пах — совсем незаметно, но до безумия приятно. Блондин не мог отцепиться, пока Столица подписывала приказы. Но, становилось хуже. Февральская революция, 1917 год, отречение от престола всей царской семьи, Временное правительство, арест. Ему дали выбор: остаться или поехать к семье. Саша безумно боялся. Ему было страшно за родных, страшно за мир, который рухнул, но он выбрал быть с семьёй. Саша сходил с ума в Александровском дворце. Его семья умирала, Миши не было рядом, он только и мог, что плакать, стараясь поддерживать всех. Как же он скучал... После — отъезд в Тобольск. Александр старался не унывать: всё же, они хотя бы живы. Да, его страна его и предала... Он просто надеялся, что с Мишей всё будет в порядке... Время тянулось медленно. Он старался читать. Писал в Москву, но не получал ответа. Ему казалось, что его мир полностью разрушен. Девочки пытались его отвлекать, но всё было... бессмысленно. Но оказалось, это было не самое худшее. С января начался кошмар: они надоедали, Александр старательно отдавал детям свой "паёк". Он молился всем богам, чтобы этот ад закончился. И они... услышали. Саша услышал знакомый голос. Сначала даже не поверил собственным ушам — ему казалось, что это очередная его фантазия. Но нет. В его комнату открывается дверь, и входит Миша. Да, в каких-то странных одеждах, да, пахнущий совершенно по-другому, но это его Миша. Александр бросается на возлюбленного, обнимая его. — Я так ждал! Какими ты судьбами!? — Блондин ставит возлюбленного на пол. — Меня, наконец, отпустили. Решил всё же приехать к тебе... и по делам. — Шатен хмурится. — Что за дела?.. — Миша гладит его. — Возможный переезд в Екатеринбург. Ты не против? Вы давно не виделись с Костей... — Омега улыбнулся. — Да... Надеюсь, это не... что-то опасное? — Московский покачал головой. — Нет-нет. Давай... немного отвлечёмся? Мы же давно не виделись... — И поцеловал Питер. С одной стороны, Саше казалось, что Москва что-то недоговаривает. Но ему хотелось верить, что Миша поможет им. Ему и его семье, ведь всё же что-то хорошее должно было произойти? Они провели ночь. Не в страсти, не в безумии — а в тишине, в сплетении пальцев, в шёпоте губ на бледной коже. Волнения в стране отошли на второй план, будто за стенами этой комнаты не существовало ничего, кроме них двоих. И тогда — чудо. Саша почувствовал, как внутри него, в самой глубине, "что-то шевельнулось". Омега. Тот самый, что молчал годами, что умер, казалось, навсегда — отозвался. Слабый, робкий, но — живой. Миша почувствовал это первым. Его пальцы дрогнули на животе Саши, глаза расширились. — Какой ты... — Саша кивнул. Он был просто рад, что теперь снова чувствует себя любимым и может хоть немного отвлечься от забот. *** Переезд в Екатеринбург дался Саше тяжелее. Питание было скудным, так что шатен страдал, а Миша... к сожалению, больше не мог приехать. Во всяком случае, он так написал. Николая и Александру с Марией увезли в Екатеринбург раньше. Саша же остался до переезда с Алексеем из-за плохого самочувствия. В доме Ипатьева было... немногим лучше. Ему нельзя было гулять, рацион стал и того хуже. Единственная радость — так это Костя. Тот приходил, помогал ему, разговаривал, втайне приносил еды. А потом первый понял: Саша носил дитя. — Мне не очень нравится, что ты... забеременел от него. — Как-то произнёс друг. — В данном случае это опасно. Вдруг Московский что-то выкинет? — Шатен покачал головой с улыбкой. — Дитя... Миша, наверное, обрадуется. — Не думаю... он же любит меня. И ребёнка хотел... Я же решил лишить его такой возможности в прошлый раз. Раз сейчас у меня больше нет обязанностей Столицы, я могу... позволить себе ребёнка. — Грустно усмехнулся Питер, поглаживая живот. Костя замолчал. К июлю Саша чувствовал себя, почти, присмерти. Он ждал Мишу, его феромоны, но блондин не приезжал. Александра мучал токсикоз, грудь стала слишком чувствительной, а слабость не давала даже встать с кровати. Костя тоже больше не приходил. Семья не могла поддержать его, им самим было не легче из-за Алексея. Питер начал сомневаться в своей затее. Возможно, не стоило... позволять этому случиться. Ему было одиноко. Александр даже не смог сходить на службу из-за своего самочувствия. Он спал все эти дни. А потом их всех разбудили: — Скоро прибудут белые! Нужно эвакуироваться! — Все Романовы были сонными и еле оделись. Омега не смог встать, его подняли принудительно. На дворе была ночь? Зачем им куда-то идти? Кошмар. Подвал, группа неизвестных мужчин. Что-то неладное. Что-то плохое. Сначала в подвал спускают его. Шатен не понимает, что происходит и зачем, пытается вырваться, но люди держат крепко, а у омеги нет сил. Его руки зачем-то связывают — Саша не понимает, вокруг почти темно. — Имперская подстилка. — Кто-то шепчет с ненавистью прямо ему в ухо. — Не стоит тебе видеть лишнего. — Отпустите меня!? Где моя семья!? Что вы делаете!? — Но его не слушают. Саша чувствует что-то холодное около своего лица. Нож? Он вошёл мягко, словно в спелый плод, но боль была просто ужасной. Лезвие прошло под веко, поддело и рвануло. Мир вокруг превращался в муть. Александр кричал, срывая голос, брыкаясь, пытаясь спастись. Боль растекалась по его голове, сводила с ума, он не чувствовал крови, стекающей по щекам. Потом второй. Не так больно, Саша уже сорвал голос и просто умолял этого человека прекратить его страдания. Мир превратился в тьму. Питер терял сознание, мужчина, кажется, отошёл. Они о чём-то разговаривали, потом Александр услышал шаги и голоса своей семьи. Они пытались двинуться к нему, но им не дали. Питер не мог понять, что происходит, а потом услышал резкий звук — выстрел. "Нет, нет, нет, нет, пожалуйста..." Из последних сил он звал семью. "Александра! Николай! Настенька...прошу...прошу ответьте...пожалуйста..." Мужчины лишь смеялись над его потугами. Питер потерял семью. Свою жизнь. Глаза. Парень не понимал, за что эти люди делают с ним всё это. — Слушайте, говорят же, что Петероград-то, как девка... — Голос мерзкий, над самым ухом, пока шатен рыдал на полу. — Течёт, типа. — Саша слышал это всё сквозь звук собственного сердца. — Нам же ничего не будет, если мы пользуемся? Его сказали просто не убивать. Мужчины мерзко засмеялись. Саша понял, что это ещё не всё. Вселенная — прожорливое чудовище, которое решило забрать у него последнее: гордость.