От ненависти, к ненависти.

Запах крови стоял в воздухе, перемешиваясь со смрадом этих мужчин, которые, словно голодные львы, дорвавшиеся до мяса, пытались разорвать всё, к чему прикасались. "Красные" забрали его семью, его положение, его звание, но никак не могли насытиться. Дорвавшиеся до власти, они были ничуть не лучше тех, кто мучил их. Глаза продолжало жечь, от боли мутило, но он оставался в сознании. Он не мог видеть, но точно чувствовал чужие передвижения. Кто-то подошёл и пнул его в бок. Саша тихо прохрипел от боли, пытаясь закрыть живот: — Не надо... не надо, по животу... От былой силы и величия не осталось и следа. Он лежал на холодном полу подвала, в непонятном доме, чувствуя запах крови от мёртвых, но ещё тёплых тел своей семьи. Связанный, безглазый, но, почему-то, всё ещё живой. А внутри трепетала жизнь. Малыш, которому шёл третий месяц, отозвался болью и тянущим чувством, напоминая "папе" о потребности в защите. И омега пытался защитить, сжимаясь в комок и прикрывая живот ногами, отползти, но это не помогало. Грубые руки впились в его запястья, с силой переворачивая парня на живот. Александр хрипел, пытаясь вырваться, но эти попытки были настолько же бесполезными, что хотелось кричать. Он словно бабочка, попавшая в паутину паука. Его схватили за шею, укладывая шатена лицом в пол, а другой рукой подтягивая его бёдра вверх. — Держи его крепче! Сука царская! Штаны рванули вниз, и холодный воздух обжёг оголённую кожу. Первый толчок произошёл резко. Грубо, без подготовки, с размаху. Сухой, без смазки, с хрустом рвущихся тканей. Александр взвыл, но его голос тут же захлебнулся — кто-то зажал ему рот грязной тряпкой. Насильник зашипел. Крестьянин ударил его по заднице, явно разозлённый. — Расслабься, потаскуха! Иначе тебе же хуже будет! Раздался смех — грязный, самодовольный. Саша хотел плакать, хотел к Мише, хотел... умереть? Исчезнуть, лишь бы не переживать этого сейчас. Тело сопротивлялось, сжималось в спазме, но они проламывали его снова и снова. Они входили один за другим, рвали его, как тряпку. Каждый толчок — нож в живот, в спину, в самое нутро. Он чувствовал, как разрываются ткани, как кровь течёт по бёдрам, липкая и горячая. А после... Кровь. Сначала алая, яркая — от разрывающихся сосудов. Потом тёмная, густая — от чего-то глубже. Схватка. Не та, что бывает при родах — неестественная, рвущая. Матка, уже знавшая потерю, сжималась в панике, пытаясь удержать то, что не могла сохранить. — Б-б-боже... — Шатен молил мысленно Бога оставить ему малыша, всеми правдами и неправдами. Но всё равно почувствовал, как что-то отрывается внутри. Пульсирующая боль — не внизу, а глубже, в самой сердцевине, там, где когда-то крепилась жизнь. Второй выкидыш. Хуже первого. Тело помнило. Шейка матки раскрылась слишком быстро, разорвалась по старому рубцу. — Ой, блядь, смотрите — у него что-то вываливается! Они отпрянули на секунду. Александр чувствовал. Слишком хорошо чувствовал. Как плодный мешок разорвался, как что-то маленькое и тёплое выскользнуло из него вместе с потоками крови. Как пульсация в животе стала слабее. Как всё кончилось. Александр взвыл от раздирающей боли. Он так хотел этого малыша, хотел порадовать Мишу в этот раз, но на него снова накатило то самое чувство. Очередная потеря ребёнка. Не просто трагедия — разрушение последней надежды. Тело кричало на языке инстинктов, умоляя не терять малыша. Но никто его не слушал. Вторая смерть малыша и абсолютная тишина внутри. Больше ничего. Никаких желаний, словно от Саши осталась лишь кукла. — Миша... прости... Губы шевелились беззвучно. Он представлял его — Михаила. Его альфу. Как он прижмёт его к груди, как будет рыдать в его волосы, как проклянёт весь мир за эту потерю. Но Михаила не было. Три месяца. Три месяца он не видел его. Три месяца носил под сердцем их ребёнка — и вот теперь... Ничего. Ни крика. Ни ярости. Ни даже ненависти в его сторону. Только равнодушие. Как будто Миша уже забыл. Как будто ему всё равно. Рядом был только холодный пол, грязный смех и ощущение пустоты в животе. Пустоты, которая никогда не заполнится. Костя был прав. Это всё было зря. — Да хватит ныть! Пинок в живот. Последняя боль. Он свернулся калачиком, обхватив себя за окровавленные бёдра. Плакать он не мог — слёзные железы выжгли. Кричать не мог — голос сорван. Осталось только дёргаться в немом рыдании, пока тьма не накрыла его с головой. Что было дальше, Александр уже не помнил. Сколько раз те мужчины брали его, сколько били... Весь мир потерял смысл и стал лишь одним единственным ощущением: боли. И как бы он ни хотел умереть, бессмертие не давало. Бессмертие — лишь проклятье. *** Всё было липким. От крови, от пота, от чужой спермы на бёдрах и внутри. Саша лежал, не двигаясь. Тело не слушалось, словно было чужим. Он пытался хоть что-то разобрать в оглушительном гуле собственного сознания. Голоса вокруг звучали приглушённо, будто сквозь толщу воды: — Ну что, довольны, товарищи? Мы молодцы. — Барчук-то небось в обморок упал... — Да жив ещё, смотрите, дышит... И вдруг — новый голос. Резкий, злой, прорезающий мутную пелену: — Вы что, с ума сошли?! Шаги. Кто-то грубо раздвинул стоящих, пнул ногой ближайшего к Саше. — Это же подстилка самого Московского! Вы вообще понимаете, что наделали?! Тишина. Потом — невнятное бормотание, испуганное, оправдывающееся. — Мы не знали... Он же с Романовыми был... — Идиоты! Его приказано доставить! Немедленно! Саша едва осознал смысл этих слов. Москва. Миша. Ему всё же было не всё равно? Внутри стало чуть теплее. И теперь... теперь Питера повезут к нему. В таком виде? Нет. Нет-нет-нет! Он судорожно дёрнулся, пытаясь отползти, пальцы скользили по кровавому полу. Но омегу всё равно схватили, словно тряпичную куклу. Как бы парень ни хотел сопротивляться, сил не было. Кажется, его обтёрли и одели. Стало немного теплее. А потом резко бросили на деревянный пол телеги. Она тронулась. Александр всхлипнул. Миша увидит его — и ему станет мерзко. Мужчина точно откажется от него и больше никогда не обнимет. Не успокоит. Теперь шатен навсегда "грязный" и "порченный". Дальше думать об этом не получилось. Его наконец укачало, и парень уснул. *** Холод. Он пробирал до костей, заставляя тело сжиматься в дрожи, но даже это движение отзывалось болью. Телега подпрыгивала на ухабах, и каждый толчок вгонял в тело новые иглы мучений — разорванные мышцы, выкрученные суставы, пустые, залитые кровью глазницы. И вдруг — остановка. Тишина. Шум. Шаги. И голос. Тот самый, что прорезал тьму даже без глаз, даже без сил. Миша. — Что за чертовщину вы привезли? — Голос был резким, как удар кнута. Саша сжался. Он не мог видеть, но чувствовал — вот он, стоит рядом. Всего в шаге. Дышит тем же воздухом. Может его коснуться. — Товарищ Московский, это... — забормотал кто-то из конвоиров. — Я спрашиваю, что это?! Тишина. Потом — шаги ближе. Ближе. Очень близко. Саша перестал дышать. Он не хотел, чтобы Миша видел его таким. Никогда. Но пальцы — тёплые, знакомые, дрожащие — уже коснулись его лица. — Сашенька... Шатен старался не двигаться и молчал, просто наслаждаясь чужим прикосновением. Он так долго не был с любимым, что забыл, какие у альфы тёплые руки. — Вы... хоть понимаете, что натворили!? — Строгий голос, полный ненависти. Михаил рыкнул, глядя на мужчин. — Вы все... ничтожества! Каждый из вас... будет направлен в тюрьму! А после... после я самолично казню каждого из вас самым мучительным образом! Альфа источал запах, полный злости, но Александр почему-то не боялся. Родной запах костра не мог вызывать ничего, кроме расслабления, так что омега просто отключился. Что было дальше, парень не знал. *** Тьма. Она была вязкой. И она его не пугала. Потому что больше не пахло кровью. Лишь спиртом, лекарствами и феромонами Миши. Александр не просыпался. Точнее, не просыпался полностью: из-за всего произошедшего у него началась горячка, так что моменты осознания себя были очень краткими. Сквозь сон он слышал голос врача: — Множественные разрывы внутри... К сожалению, подобное может вызывать проблемы при зачатии. — Зрение со временем восстановится, процесс уже запущен. Он слышал слова Миши. Тот рассказывал, как прошёл его день, как он волнуется и скучает. Питер хотел хоть что-нибудь ответить, но голос, как и тело, не слушался. Саша не чувствовал времени. Парень не знал, сколько лежит вот так. Дни и ночи сливались в один бесконечный поток. Иногда — резкая боль, когда ему меняли повязки. Иногда — горький вкус лекарств на языке. Иногда — прикосновения. Его прикосновения. Грубые пальцы, осторожно поправляющие бинты на его глазах. Тёплая ладонь, сжимающая его руку, когда во сне он начинал метаться. Губы, шепчущие что-то у самого уха — слова, которые Саша не мог разобрать, но от которых становилось немного легче. Только через три недели жар наконец отпустил. Саша проснулся по-настоящему. Он лежал, прислушиваясь к редким шагам за дверью, к скрипу кровати под собой. И ждал. Знал, что Миша придёт. Как всегда. И когда дверь открылась, и в палату ворвался тот самый запах, Саша повернул голову, измученно улыбаясь. — Сашенька... Парадиз мой, солнце моё... Голос блондина дрожал. Мужчина оказался рядом за секунду, прижимая измученное, похудевшее тело к себе. — Я думал, ты так и не оправишься. Как ты себя чувствуешь? Шатен тихонько произнёс: — Порядком лучше... И почувствовал чужие губы на своих в нежном, почти невесомом поцелуе. Стало так хорошо... *** Лечение было решено перенести домой. Точнее, в квартиру Миши. Слепота оказалась странной вещью. Не темнотой — её Саша знал давно, с тех пор как в подвале ему выжгли глаза. Нет, теперь тьма стала другой: плотной, тягучей, наполненной звуками, которые раньше он не замечал. Скрип половиц под ногами Миши. Шум самовара на кухне. Тонкий звон ложечки о фарфор — три раза, ровно столько сахара клал Московский в его чай. Саша сидел у окна, лицом к стеклу, притворяясь, что чувствует солнечное тепло. На самом деле, он лишь улавливал слабые колебания воздуха — то ли от сквозняка, то ли от собственного дыхания. — Ты простудишься, — голос Миши раздался прямо за спиной, и тут же на плечи опустилось что-то тяжёлое и шершавое — пальто. Саша дёрнул плечом, сбрасывая его. — Не надо. — Надо, — Миша накрыл его снова, на этот раз крепко прижав ладонью к груди. — Ты дрожишь. Он действительно дрожал. Но не от холода. Парень постоянно прокручивал в голове диалог. Как сказать Мише, что он потерял их дитя? Как тот отреагирует? Это пугало до чёртиков, поэтому Питер молчал. *** Ноги не слушались. Врачи говорили, что пройдёт, но Саша не верил. Каждый шаг отзывался болью — не острой, а глубокой, ноющей, будто кто-то выкручивал кости изнутри. Миша ловил его, когда он спотыкался. Подхватывал, когда ноги предательски подкашивались. И однажды — просто не отпустил. — Довольно, — прошептал он, прижимая Сашу к себе. — Хватит. Ты попробуешь ходить, когда полностью восстановишься. А пока лежи. Саша попытался вырваться. — Я не хочу быть тебе обузой. Миша не отпустил. Тогда Саша зарыдал — тихо, бессильно, уткнувшись лицом в его шею. И Москва молча держал его, пока тот не выдохся. *** По ночам было хуже всего. Саша просыпался с криком, в холодном поту, руками нащупывая простыни, убеждаясь, что это не тот подвал. И каждый раз — тёплые руки уже ждали его. — Я здесь, — Миша притягивал его к себе, губы касались виска. — Я здесь, Саш. И Саша засыпал снова. *** Утро не всегда было добрым. Саша уронил чашку. Она разбилась с пронзительным звоном, и что-то внутри него тоже треснуло. — Чёрт! — Он швырнул вслед тарелку, услышав, как она грохнулась о стену. — Чёрт, чёрт, чёрт! Миша молча подошёл, взял его за запястья. — Отстань! — Саша рванулся, но силы кончились. Миша прижал его к себе. — Ненавижу, — прошептал Саша в его плечо. — Знаю. — Ненавижу тебя. За то, что оставил. За то, что вовремя не спас, за то, что дал им убить их ребёнка. За потерю зрения, за обман, за убийство семьи. — Врёшь. Саша сжал кулаки. А потом разжал. Как бы ни хотелось ненавидеть альфу, он не мог. Ведь, по сути, шатен сам был во всём виноват. Парень обнял блондина, снова плача Москве в плечо. *** В один день Александр решился. Чтобы то ни было, он должен был поплатиться за свою слабость. Когда Михаил вернулся домой, Александр предложил ему сесть за стол. — Миша... Я... — Внутри всё сжалось от воспоминаний. Парень постарался держать себя в руках. — Там... я позволил делать со мной плохие вещи. Они трогали меня в тех самых местах. Я не хотел тебе говорить, но думаю, ты должен знать. Питер замолчал. Тяжело было не видеть реакцию альфы. Но парень продолжил, беря себя в руки: — И... из-за своей слабости я потерял нашего ребёнка. Как бы ни хотелось держать себя в руках, ничего не получилось. Саша заплакал: потеря малыша сделала его слабым и ни на что не годным. Александр услышал шаги в свою сторону и сжался. Неужели ударит?... Лучше бы выгнал. Но вместо удара последовало объятие. — Парадиз... Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить. — Михаил держал его даже слишком крепко. — Мне жаль наше дитя. Но ты не виноват в этом. В произошедшем виноваты только те ублюдки... В запахе Москвы опять отразился гнев. Саша тоже прижался к Мише, ища покоя от этого кошмара. — Но... я думал, ты возненавидишь меня. Я ведь был слишком слаб, чтобы сопротивляться?.. — Было немного непонятно, почему. Альфы часто обвиняли омег в слабости. А сейчас... Московский с такой нежностью гладил его волосы. — Я... могу предположить, что ты чувствуешь. — Вдруг тихо произнёс блондин. — Что?.. — Александр не мог понять, о чём тот говорит. — В детстве я переживал нечто подобное. Наступило молчание. Саша не мог поверить, а с другой стороны, вспоминал все реакции Москвы когда-то давно — и пазл в его голове сложился. — О Боже... Блондин погладил чужую щёку. По скованности было ясно, что мужчина сомневается, рассказывать ему или нет. Но в итоге... В этот день Москва впервые признался Саше в своём самом страшном секрете. Кажется, они стали ещё ближе. Лишь на один вечер. А потом всё разрушилось. *** Это был один из самых обычных спокойных дней. Они завтракали. Миша... начал хвастаться достижениями "красных". — Я не хочу это слушать. — Отрезал шатен, продолжая есть бутерброд. Это безумно задело Мишу. — Мне надоело. Ты игнорируешь всё, что мы делаем... Неужели так трудно меня послушать? — Прошипел блондин, отбрасывая вилку. — Мы дали людям свободу... выбирать, жить, работать! — Миша... Ты забыл, что они сделали?... Они убили мою семью! Они... они... — Руки Питера задрожали, опять окунаясь в воспоминания. — А может, это всё было заслужено!? Царская семья сама напросилась! — Вскрикнул альфа и резко замер. Чёрт. Тишина. Она повисла между ними плотной пеленой, как будто само время застыло после этих слов. Саша стоял, не видя, но чувствуя — как сжимается горло, как что-то внутри рвётся на части. Миша первым нарушил молчание. — Саш... я не... Голос его был сдавленным, чужим. Саша не дал ему договорить. — Ты... — Он встал из-за стола и сделал шаг назад, будто его ударили. — Ты серьёзно так думаешь? Миша не ответил. Но это и был ответ. Александр засмеялся. Резко, горько, беззвучно. — А что насчёт другого!? — Его голос дрожал, но не от слёз. От ярости. — Эти сволочи убили и твою семью. И твоего ребёнка. Тебе нравится?! Тишина. Потом — грохот. Миша швырнул что-то тяжёлое — стул? стол? — в стену. Посуда полетела на пол, послышался треск. — ЗАТКНИСЬ! Саша сжался, замерев от ужаса, но не заткнулся. — Нет, ты заткнись! — Он шагнул навстречу голосу, не боясь больше ничего. — Ты предал меня. Ты предал их. И теперь ты же говоришь мне, что это правильно!? Миша схватил его за плечи. И сжал до хруста. — Я не это имел в виду! — А что!? — Саша вырвался, оттолкнул его. — Что, Московский!? Что ты имел в виду!? Что я заслужил, чтобы меня изнасиловали? Чтобы моего ребёнка убили!? Миша замолчал. И в этой тишине всё стало ясно. Всё же, Миша соврал ему. Питер горько усмехнулся. — Спасибо за завтрак, Московский. Очень приятно. Приму твоё мнение к сведению. После чего ушёл, на ощупь, к окну. *** Потом были извинения. Тысячи слов, пустых, как этот дом. "Я не думал". "Я сорвался". "Прости". Саша не простил. Не мог простить. Он стоял у окна, лицом к стеклу, не видя ничего, кроме тьмы. — Уйди, — сказал он наконец. — Саш... — УЙДИ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! И Миша ушёл. Саша тихо заплакал, ощущая холод стекла. Ночь. Питер так и не вернулся в кровать, клубочась у окна. Его ела тревога: эти мысли, эти слова... Миша, будто бы, менялся, становясь фанатиком нового режима. Словно так и правда было нужно. Александр был очень зол и расстроен. Почему всё стало идти не так?... Но всё равно ждал, что блондин придёт. Что снова извинится. Хоть и сопротивлялся этому желанию. Как и желанию вернуться в кровать. Обнять Москву и спрятаться от всего этого. *** Зрение вернулось. Слабое, омега видел лишь свет и небольшие очертания. Боль в ногах тоже прошла, спасибо волшебному исцелению. Больше шатен не хотел оставаться в этом доме. — Я хочу домой. — Парень поставил блондина перед фактом. С тех самых пор они не разговаривали. Миша на автомате помогал парню, всё чаще пропадая на работе. — Ладно. Я вызову тебе сопровождение. — Холодно ответил блондин. Александр нахмурился, с опаской глядя на Михаила. И почему вместо голубого он видел красный? — Я... сам. Хочу заскочить к Косте. Блондин отпустил его. Саша... хотел плакать, но слёз не было. Он собрал свои вещи и отправился в Екатеринбург. *** Костя встретил его с чаем и неловкой улыбкой. — Ну что, как ты? Саша не ответил. Он не мог ответить на этот вопрос. Счастлив? Ни разу. Хочет умереть? Стоит ли разбрасываться такими вещами? — Тебе... нравится, как всё сейчас происходит? — наконец выдавил он. Костя потупился. — Они дали равенство. Свободу. Тишина. Потом — хруст. Саша раздавил чашку в руке, не чувствуя, как кипяток обжигает пальцы. — Свободу? — Его голос был тихим, и от этого ещё страшнее. — Ты называешь это свободой? Костя молчал. — Моя семья мертва. Моего ребёнка убили. И ты... — Саша встал, заглядывая ему в лицо, будто бы мог хоть что-нибудь увидеть. — Ты предал нас. Он не стал ждать ответа. Просто ушёл, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. *** Новым домом для Саши стала маленькая квартирка. Внутри было пыльно, мерзко и влажно. Хотя весь мир вокруг теперь можно было только так и охарактеризовать. Миша становился чужим. Костя тоже. Как и страна — совершенно чужое место. Как только он смог немного привыкнуть к новой жизни — не без помощи соседей, конечно, стало чуть... лучше. Зрение возвращалось с каждым днём всё более чётко. Ему подобрали очки, теперь шатен мог справляться сам, полностью. Через две недели пришёл вызов из Москвы. Официальный. Можно было и не надеяться, что это романтический жест, скорее, холодный расчёт. Ведь они так и не помирились. Саша послушно приехал. Странное здание, в котором теперь блондин работал. Парень зашёл внутрь и быстро нашёл нужный кабинет, после чего постучался. Внутри Питер встретил лишь длинный стол, множество бумаг и блондина... С красными глазами и ледяным взглядом. Что-то явно было не так. — Зачем ты вызвал меня? — спокойно спросил омега, поправляя съехавшие очки и ёжась. В кабинете был густой, душащий феромон. — В новом порядке... Твоя фамилия... неуместна, — сказал Миша, скользнув взглядом по его лицу. Саша застыл. — В каком это смысле!? — Мы переименовываем город. И я дам тебе новую фамилию. — Альфа бросил на стол какую-то картонку. Паспорт. — Теперь ты "Невский". Романовы все должны были умереть. Как ножом по горлу. Саша даже не смог возмутиться. — Ты просто... переименовываешь меня, как собаку!? Серьёзно!? Это не смешно! — Никто и не смеётся, товарищ Невский. Я серьёзен. Обязательно приходите на торжественное переименование Петрограда в Ленинград. А пока вы свободны. Шатен нервно рассмеялся. И это, его любимый альфа? Как он мог так ошибаться... Парень забрал картонку и вышел, захлопнув дверь. Вернувшись, Саша уселся на кровать. Плакать не получалось. Омега достал самое ценное, что у него было. Письма... Письма, в которых Миша, ещё его Миша, писал нежности. Говорил о том, как сильно любит его. Кто же сейчас разговаривал с ним? Шатен не мог дать ответ на этот вопрос. Потом сел у окна. Не плача. Не крича. Просто смотря, как "новый" город — Ленинград — тонет во тьме. И понимая, что никогда не простит. Ни им. Ни себе.