От ненависти, к ненависти.

Мише уже давно не нравилось, куда катится страна. Все эти указы Царской семьи были слабы, а Саша продолжал сходить с ума. Он копил всё в себе, стараясь не мешать политику с отношениями, но всё же... Большевики, пришедшие к власти, казались вторым дыханием. Нужно было лишь немного им помочь, чтобы народ страдал хоть немного меньше. Но разве он мог прийти к Саше? Сказать, что его семья заслужила свержения? Что он поддерживает и одобряет такой подход? Саша бы не простил, ни за что не простил бы. Поэтому, взвесив все за и против, Миша понял, что им пока не стоит встречаться. Как бы Москва ни волновался за возлюбленного, сначала нужно всё подготовить, чтобы парень принял его решение, а не осудил. Питер ведь чувствительный и упрямый — разве такую ситуацию он бы принял? Когда Царскую семью предложили перевести в Екатеринбург, Михаил даже обрадовался. Александру нужна была поддержка, и его друг явно мог оказать её лучше самого Москвы. Он приехал лишь договориться о переводе их в другой город, но Саша так на него смотрел... Блондин соскучился. Он тоже хотел забрать омегу к себе, спрятать от всего, что происходило в стране. Парню явно было очень страшно, он скучал по Москве, и Миша не смог выдержать дистанцию — он тоже не мог стерпеть, поэтому с той же силой впился в шатена, обнимая, целуя, не желая отпускать... Несмотря ни на что, они провели вместе ночь. Михаил думал предложить Сашеньке поехать с ним — Романов ведь не был обязан находиться с семьёй, но быстро понял, что это бессмысленно. Александр не согласится. Пришлось уехать в одиночку, сдержав себя от желания остаться, забрать его с собой, сделать хоть что-нибудь, чтобы Саше было не так плохо и грустно. Защитить. Альфа внутри рвал и метал, пытаясь переломить волевое решение Москвы. Но он всегда подавлял эти чёртовы инстинкты, так что смог уехать. *** Приказ о расстреле Царской семьи пришёл неожиданно. Миша долго и хмуро смотрел на него, взвешивая все за и против. Долгое отсутствие Саши рядом дало ему возможность действовать более рационально. Император с семьёй были опасны для новой власти и новой идеи. Для свободы людей. Значит, их надо было уничтожить. Блондин лично подписал указ, упомянув, что Питера надо привезти к нему сразу после расстрела. Так он сможет поддержать своего омегу. Объяснить, что это правильно, что страна заслужила лучшего, что Царская семья мешала. Вот только, когда Сашу доставили к нему, он поначалу даже не понял, что это его омега: избитый, лежащий в уголке, свернувшись, словно брошенный котёнок. Ни одного намёка на Имперский Санкт-Петербург — вся власть, гордость в нём будто пропала. Такой гнев Михаил не испытывал уже давно. Хотелось придушить каждого, кто к этому причастен. Каждый был отправлен на каторгу, с тайным избавлением самым ужасным способом. Но Сашенька... не просыпался. Даже у бессмертных городов был какой-то предел восстановления. Доктор хмуро осматривал пациента, стараясь сбить температуру: — Михаил Юрьевич, кажется, ваш друг потерял ребёнка... Внутри множество рубцов. Но могу вас порадовать — зрение начало восстанавливаться. Москва нервно усмехнулся: — Разве это радость? Саша не приходит в сознание, его бьёт горячка, он потерял нашего ребёнка... Разве я могу этому радоваться!? Доктор покачал головой: — В данном случае даже такие мелочи должны вас радовать. Повезло, что он не погиб в процессе. Блондин взял омегу за руку. Как же так? Даже отдалившись, Московский так и не смог его защитить. Даже с новой властью Саша не был защищён от боли. И это его вина. *** Когда Саша проснулся, Миша не мог отпустить его даже на пару минут. Больше нет — теперь Питер будет рядом с ним. Михаил старался помогать, как мог, иногда игнорируя даже работу. Какая разница, если Романов даже ходит с трудом? Слепой, беспомощный, снова как котёнок. Блондин умилялся, стараясь поддерживать Питер. *** Иногда приходилось выходить на работу. Блондин не мог поверить, сколько народа пострадало от Имперской России. Все эти люди не представляли, что могут быть свободны и делать всё, что хотят. Разве можно быть настолько жестокими? Миша всё сильнее злился на этих людей, которые делали всё только для своего счастья. Он всё чаще понимал: новая власть поможет всем, вне зависимости от статуса. И это было так правильно, так честно, что блондин убеждался в верности своих действий. Царская семья должна была умереть! Он так сильно злился, но старался не показывать этого Александру. Тот ведь не одобрит эту мысль. Нужно было подготовить шатена к правильным мыслям. Вот только всё случилось слишком рано. Конфликт был таким глупым, но Миша не мог простить Саше эту точку зрения. Питер всегда жил во дворце, всегда получал всё самое лучшее. Разве он мог понять простой народ!? Москва лишь больше убеждался: мысли Александра всё ещё неправильные, глупые, детские. Больше разговаривать с ним не было смысла — парень стоял на своём, и Миша отдалился, не желая иметь дел с таким человеком. Правда, когда Саша всё же уехал, внутри что-то недовольно заскреблось. Когда омега был рядом, было спокойнее, но уж лучше тревога, чем иметь дело с имперским наглецом. *** Мише не нравилась фамилия Питера. И название тоже — всё это принадлежало имперским замашкам, а значит, должно было исчезнуть. Об этом должны были забыть навсегда. — Ленинград. — Невский. Миша видел злость в глазах парня. Почти ненависть. Пришлось немного принудить его, чтобы точно не сбежал. Возможно, стоит быть жёстче? Тогда Саша поверит в правильность власти? *** Александр вёл относительно спокойную жизнь. Он больше не хотел привлекать внимание Московского — себе дороже связываться с этим... Саша так и не придумал, как его назвать. Точно не Миша — его Миша, видимо, погиб во время революции, а этот мужчина просто занял его тело после смерти. Единственной отрадой были книги и письма Вэйно. Больше они не могли встречаться, но хотя бы могли поддерживать переписку. Саша рассказывал всё, что произошло: от изнасилования до смены личности Москвы, до ненависти к нему и желания сбежать. Вэйно, как всегда, выбирал правильные слова, чтобы поддержать друга, но этого было мало. Саша хотел навсегда остаться в своей квартире, хотел вернуться обратно, к Мише, который заботился о нём и любил его. В дверь постучали. Саша никого не ждал, так что удивился возможным гостям — соседи так поздно никогда не заходили. Шатен накинул халат и подошёл к двери, открывая её — и сразу же пожалел. Михаил выглядел жутко — смотрел на Сашу ярко-алыми глазами, в солдатской униформе. В руках мужчина держал какие-то бумаги, и Александр с ужасом понял, что это его письма. Письма Вэйно. — Что... случилось? — Саша опустил взгляд, сжав рукава рубашки. — Товарищ Невский. — Как же холодно это прозвучало. Внутри что-то разбилось. Кажется, нежное «Сашенька», слетающее с его губ, уже не вернётся. — Вы обвиняетесь в измене Родине. Не хочешь мне это объяснить? — Блондин закрыл дверь так громко, что омега вздрогнул. — Я читал эти письма, Невский. Ты серьёзно? Это всё статья! — Мужчина кинул их прямо парню в лицо, так быстро, что Александр не успел даже закрыться. — Настолько ненавидишь нынешний режим? Саша искренне не понимал, за что Московский ругает его. Он не выдал ни одной тайны — лишь жаловался Вэйно на изменения в поведении Москвы. Стоп. До Саши, наконец, дошло. Он нервно улыбнулся, подняв взгляд: — Я не нарушил ничего... Ты что... Московский, ты ревнуешь? Это вызвало смех. Москва делал вид всё это время, что ему всё равно. А теперь... устраивает сцены из-за Вэйно? Снова? Это уже похоже на сумасшествие. — На что это ты намекаешь!? — Блондин выглядел разозлённым до предела. Мужчина сжал кулаки, пытаясь сдержать злость, но получалось плохо. И с каких пор Миша настолько агрессивный?.. Питер не понимал. — На то самое! Сколько можно меня ревновать к Вэйно!? Он мой друг. У меня твоя метка, Московский, я уже весь принадлежу тебе! Сколько можно!? Взгляд алых глаз не предвещал ничего хорошего. Москва резко схватил Сашу за горло, душа его. — Я пытаюсь понять, когда до тебя дойдёт, что этот режим помог нашей стране. Но, похоже, тебя не переубедить. Европейская подстилка навсегда останется европейской подстилкой. Сначала Александр почувствовал острую, оглушающую боль. Он попытался взывать к совести Москвы, но тому, кажется, нравились трепыхания Питера. Пальцы Михаила впивались с бешеной силой, сдавливая так, что Питеру казалось: голова вот-вот лопнет. Воздух был перекрыт. тело потихоньку начинало его предавать. — Ми...ша... Тот не реагировал. Голова запылала. В висках стучало, в ушах — белый шум, нарастающий, как прилив. Лёгкие горели. Они судорожно сжимались, пытаясь втянуть хоть глоток, но вместо воздуха в грудь вливалась тяжёлая, густая пустота. Темнело. Не так, как ночью — а будто кто-то выкручивал регулятор зрения. Края зрения поплыли, затягиваясь чёрной пеленой. Он больше не чувствовал тела — только дикую, животную панику где-то в глубине разума. Мозг кричал: «Дыши! Дерись! Беги!» — но мышцы уже не слушались. Ноги подкосились, колени ударились о пол, но он даже не почувствовал боли — только нарастающее онемение. И тогда — новый взрыв боли. Щёлк. Что-то холодное и острое пронзило шею, разлилось по всему телу. На миг он увидел вспышку — яркую, ослепительную, как молния. А потом — тишина. Саша мечтал об этой тишине последнее время, но не думал, что она наступит от рук возлюбленного... Которому, кажется, было плевать. *** Просыпаться откровенно не хотелось. Шею всё ещё жгло, как и лёгкие. Было тяжело дышать. Но в глаза светил слишком яркий свет — будто ему планировали выжечь глаза снова. Пришлось открыть их. Перед Сашей стоял Миша и ещё пара мужчин в форме. Руки были связаны, да и не то чтобы у парня были силы бежать. Он обречённо посмотрел на них всех. Даже не задавался вопросом «за что». Миша всегда отличался своей ревностью, и всё это было ради его новой «правильной» идеи и попыток застолбить Сашу как вещь. — Ты понимаешь, зачем ты здесь? — Миша ходил по кабинету, пока его подопечные молча стояли у выхода. Они серьёзно думали, что у Саши есть силы бежать? Александр молчал, но это не помогало. Его снова ударили по лицу — щеку больно жгло, и омега зашипел. — Нет, товарищ Московский. — Врёшь... — Внезапная мягкость. Саша не поверил. — Как давно ты общаешься с этим... финном? — Это... личная переписка. В ней нет ничего запрещённого. Я просто делюсь с другом своими разрушенными отношениями. Миша усмехнулся, достал из папки листок — письмо на финском. — «Дорогой Саша...» — перевёл он нарочито грубо. — «Тебе стоит бросить всё это. Михаил, как бы ты его ни любил, не стоит того». Это у вас «обычная личная переписка»? Саша вздохнул. — Ты следил за мной. — Я защищаю Родину от предателей. — Миша приблизился, дыхание горячее на его лице. — А ты... ты просто подстилка, не так ли? Цепляешься за тех, кто тебя приласкает. Уже готов продать ему тело? Может, и в тот раз ты просто отдался им? Последние слова резали ножом по душе. Александр хотел плакать, но замолчал. Это не его Миша. Объяснять хоть что-нибудь было бессмысленно. — Ты прекрасно знаешь, почему так вышло. Больше я не хочу об этом разговаривать. Выстрел. Саша увидел в руках блондина пистолет и оскал на его лице. А после — лишь белый всплеск. Сначала — не боль, а шок, будто мир резко выдернули из-под ног. Гром, но не снаружи — внутри, в самой глубине черепа, будто кто-то ударил в колокол, и звук разлился раскалённым свинцом по костям. Темнота. Снова. Не постепенная, не как при засыпании — а как падение в яму. Свет погас разом, оставив только остаточные пятна на сетчатке — последние искры сознания. Тело не слушалось. Ноги подкосились, руки упали, как отрубленные. Где-то далеко — стук собственного сердца, но он уже не его, а просто шум уходящего поезда. Последняя мысль? «Надеюсь, в этот раз насмерть». *** «Не насмерть». Первое, что пришло в голову, которая раскалывалась. Почему?.. У бессмертия же должен быть хоть какой-то порог. Он попытался двинуть рукой, но получилось не очень. Значит, ещё не восстановился. Рядом кто-то разговаривал, Саше казалось, что голос похож на Мишин, но он быстро отбросил эту мысль. Миша? Ещё чего. Он бы даже в больницу его не отвёз. — Сашенька... Галлюцинация продолжалась. Парень измученно открыл глаза — и увидел перед собой взволнованный взгляд. — Московский!? — Голос сломался, а к Саше резко вернулись силы. Парень почти подскочил и попытался отползти в угол кровати. Он просто смотрел — и в этом взгляде было всё: «Ты стрелял. Ты знал, что я бессмертен. Но ты всё равно нажал на курок». «Ты хотел убить меня. Почему? За что?» — Ну что, защитник Родины, — голос омеги был тихим, ровным, но каждое слово — как порез. — Убедился в своей правоте? — Саша... — Он не смотрел и выглядел так, будто ему стыдно. Омега хмурился. — Прости... Я не знаю, что на меня нашло. Действительно стыдится?.. — Уходи. — Просьба из страха. Александра трясло от ужаса — Михаил минимум два раза хотел его смерти. Два раза он мог бы умереть, если бы не бессмертие. Миша замер. Его пальцы сжались в кулаки, но не от злости — от бессилия. Он не мог оправдаться. Не мог стереть то, что сделал. — Хорошо, — сказал он тихо, голос грубый от сдержанных эмоций. Москва встал и ушёл, понимая, что прощения не получит. Потому что не заслужил. Саша смотрел ему вслед, дрожащие пальцы лишь сильнее впивались в его волосы. Он ждал, пока шаги не стихнут в коридоре, пока дверь не захлопнется... И только тогда срывался. Глухие, бесшумные рыдания — будто даже сейчас он боялся, что его услышат. *** Миша каждую ночь. Тихо, так, чтобы Саша не заметил. Он приносил воду и обезболивающие. Это ночь была абсолютно такой же. Вот только серые глаза уже смотрели на него. — Что ты здесь забыл? — Тихо, ещё не отошедший ото сна. — Принёс таблетки... Говорят, они нужны тебе. Саша только сейчас заметил круги под глазами блондина. Это больно укололо — неужели мужчина не спал из-за него? — Не жди от меня спасибо... — Шатен снова сжался от вида Московского. Мужчина был опасен, готов убить его. Внутри кипел страх, ненависть и... то самое нежное чувство, которое диктовали инстинкты (и, возможно, сам Саша?). Как бы ему ни хотелось избавиться от этого ощущения, не получалось. Было приятно видеть Мишу нормальным. Было приятно разговаривать не с той ужасающей версией, а с настоящим возлюбленным. — Не жди, что я прощу тебя. Так скоро... точно нет. Он должен был ненавидеть его. Должен был кричать, бить, вышвырнуть вон — так было бы правильно. Но... Ненависть не приходила. Вместо неё — усталость. «Опять. Опять эти глаза. Опять этот голос. Опять он стоит здесь, как будто ничего не случилось...» Москва кивнул: — Я знаю. — Но... ты можешь остаться. Внутри Александра всё напряглось. Страшно принимать такие решения. Страшно, что это обман, чтобы его проверить. Что Миша опять сойдёт с ума. Но маленький луч надежды... всё равно остался. Ещё раз довериться... Ведь когда-то давно он пообещал, что примет всё, что творит Московский. Блондин протянул руку, легонько коснувшись его, и омега вздрогнул. Он ещё не доверял, но правда попытается. *** Первые дни были ледяными. Саша вздрагивал, когда Миша неожиданно входил в комнату. Отворачивался, когда тот пытался поймать его взгляд. По ночам притворялся спящим, пока Миша стоял в дверях, не смея приблизиться. Но вода точит камень. *** Однажды утром Саша проснулся от запаха кофе. На тумбочке — чашка с дымящимся напитком. Рядом — два куска сахара, как он любил. Миша уже ушёл, но часы показывали 8:06 — он специально встал раньше, чтобы не столкнуться. Саша фыркнул, но кофе допил. Миша, словно, снова вернулся в их юность... Это вызвало улыбку. *** Гроза. Саша возненавидел грозы — резкие звуки напоминали ему о «происшествии». Об убийстве, но парень не мог его так называть. Просто... не хотел. Он сел, обхватив колени, когда дверь тихо скрипнула. Омега сжался от этого звука лишь сильнее. В комнату зашёл блондин. Его лицо было не видно — оно лишь иногда подсвечивалось молниями. Миша ничего не спросил. Даже не пытался успокоить — знал, что это бессмысленно. Что страх Саши глубоко внутри него и, к сожалению, не вышел вместе с пулей. Мужчина протянул руку, но не задел возлюбленного. — Можно? Саша поднял взгляд на него и очень медленно кивнул, протянув руку Москве и лёжа на боку. Миша сел рядом с кроватью, так и заснув, держа Сашину руку. *** Прощение? Это не то слово, которым можно назвать чувства Саши. Но его действия так и сквозили им. Это — когда Саша сам приносил Мише чай. Это — когда не отстранялся, если Миша нечаянно задевал его плечо. Это — взгляд без страха, которым Александр пытался смотреть на... возлюбленного? *** Миша проснулся от того, что что-то тёплое прижалось к его спине. Блондин напрягся, уже забывший это чувство, но замер. Саша, спящий, бессознательно искал его тепло. Миша не двигался, боялся дышать. Но осторожно накрыл его ладонью холодные пальцы. Саша не отдалился, хмурясь от холода чужих рук, но прижимаясь лишь крепче. Утром они не говорили об этом. Да и что можно сказать? Саша никогда не назовёт своё желание быть рядом с этим мужчиной прощением. Проклятье — более близко по смыслу. Но за завтраком их стулья стояли ближе, чем вчера. Саша садился к нему на диван, опираясь на блондина, когда читал книгу. Он ложился к Мише в кровать, аккуратно стискивая грубую ладонь своими нежными пальцами. Ещё не «люблю». Но уже — «останься». *** Сладкие речи, поцелуи в лоб, чтение книг по ролям (даже запрещённых), кофе из-за рубежа — несмотря на ужасное отношение Миши ко всему этому, мужчина действительно старался радовать Сашу. Да, были ситуации, когда Московский срывался на Питера. Александр поначалу злился — игнорировал мужчину, даже кричал со злости, но, когда Саша вёл себя «правильно», всё возвращалось в норму. Возвращались ласки, нежный феромон, аккуратные касания, как тогда, во время их неловких чувств. Рядом был его возлюбленный. Его альфа... И... Александр всё чаще начал врать. Оправдывая это самой ситуацией: он часто был виноват сам. Это ведь он говорил вещи, злящие Мишу. Он повышал голос, требовал большего, хоть Михаил и выдавал всё, что мог. Саша говорил, что всё нормально. Просто плакал, когда Миши не было дома. Всё было нормально, но у него не было течек и запаха ещё с изнасилования, и Миша каждый раз напоминал об этом, когда Саша предлагал разделить постель. Всё было нормально, просто иногда Миша злился слишком сильно. Синяки, словно россыпь звёзд по телу. Следы «любви» оставались повсюду. Питер смотрел в зеркало, иногда зависая минут на тридцать. Следы рук на горле — Миша услышал, что Саша плачет, когда приехал Костя. Москва приревновал и душил с такой силой, что у Саши почти снова хрустнула шея. А после Михаил поставил условие: — Раз у меня нет друзей, значит, и у тебя их быть не должно. Не выноси сор из избы. Это касалось всего: писем Вэйно, встреч с Екатеринбургом, общения с соседями. На запястьях — Московский попытался напугать его за очередное предложение провести вместе ночь. Сжал так, что кость сломалась — а Миша с интересом смотрел, как шатен дрожит под ним и молит: — Миша, Миша, пожалуйста... Будто бы это когда-нибудь помогало. На коленях — блондин резко усадил его на колени, будто мстя. На спине — пинки, как и на животе. Александру хотелось плакать, но ведь, если честно, он был виноват сам. Если бы говорил правильные вещи, если бы вовремя замолчал, этого не было. Москва гладил каждый синяк, целовал каждый, аккуратно используя мазь, чтобы они скорее зажили, хоть регенерация справилась бы и сама. (Она больше не справлялась.) Как только Питер становился послушным, как только говорил нужные блондину вещи, как только начал врать о своей позиции — альфа возвращался. И Саша никак не мог отвыкнуть. Лучше было получать хотя бы осколки любви, чем сидеть в темноте. *** — Сашенька~ — Шатен дёрнулся от неожиданного голоса. Михаил вернулся с работы, светясь от счастья. — Как у тебя дела?~ — Из сумки мужчина достал какой-то зарубежный чай. — Тот самый, что ты любишь. Решил порадовать на нашу годовщину~ Александр улыбнулся, потянувшись к Мише, чтобы поцеловать его. — Рад тебя видеть. Всё... хорошо. Спасибо. — Блондин аккуратно ответил на поцелуй, обнимая Питера за талию. — Идём пить чай. Думаю, у нас завалялись пышки, которые ты готовил?~ — Парень кивнул, натягивая рубашку повыше и рукава потуже. Лишь бы не видеть синяки, напоминающие о злости Московского. — Да... вчерашние. — Шатен пошёл на кухню, глядя в пол. Годовщина... Какая по счёту? Какой сегодня день? Какой месяц? Александр понял, что дни слились в один. Он уже и не знал, сколько провёл в квартире Москвы. — Идём. Миша налил кипяток, заваривая чай. Саша просто сидел, уставившись в одну точку. — Какой сегодня день? Год? Блондин нахмурился, поставив чашку перед Питером. — 3 июня. 1934 год. — Шатен вздохнул. Уже полгода? Сколько прошло с тех пор, как он был в своём городе. — Миша... прошло уже больше пятнадцати лет с тех самых пор. Сегодня наша годовщина. Может... уже пора попробовать? Предложение, которое всегда воспринималось в штыки. Блондин сжал кружку настолько сильно, что она лопнула. — Мы уже это обсуждали. Нет. это глупо и бессмысленно. Александр поднял взгляд и впервые за полгода посмел посмотреть Михаилу в глаза. — Тебе мерзко? От того... что меня использовали люди? Красные глаза сверлили в нём дыру. — Ты не понимаешь... дело не в этом. — Голос был ровным. Питер сжал руки так сильно, что сам же шипел от боли. Остались красные следы. Блондин будто боролся с собой. — В нашей ситуации... это мерзко. Но не из-за этого. Понимаешь, когда ты был... омегой, ты был ближе к женщинам, и это не считалось мужеложством. Но теперь всё по-другому! Ты как обычный человек... Это неправильно, понимаешь? Так нельзя... Омега, кажется, перестал дышать. Почему? За что? Почему... — Но ты же целуешь меня... Мы спим вместе... это по-твоему что!? Дружба? Михаил фыркнул. — Это не отношения, Саш. Нам просто хорошо вместе, понимаешь? Наступило молчание. Тяжёлая тишина. Александра мутило. Всё же было хорошо... Миша, снова, его не любит. — Ты поэтому не выпускаешь меня из квартиры? Боишься, что твои соседи узнают, что ты спишь с мужчиной?... Усталость. Нет сил спорить, ругаться. Все синяки будто разом заболели, напоминая Саше о боли, которую ему приходилось переживать... зря? — Да. Я не хочу, чтобы кто-то знал о тебе. — Миша скрестил руки на груди. — Ясно. Внутри снова что-то сломалось. Слишком часто ему становилось больно... Интересно, Московский ему за что-то мстит? — Тогда я уезжаю. Домой. Шатена трясло, когда Михаил тоже поднялся. Он не успел убежать, замерев на месте — Москва резко прижал Питера к стене. Удар головой — очки слетели и упали вниз. — Ты никуда не пойдёшь! — Миша шипел, глядя в серые глаза. — Ты не понимаешь? Я беспокоюсь о тебе! Это статья, разве ты хочешь под неё попасть?... Саша больше не знал, чего он хочет. В последнее время ему просто хотелось отдохнуть. Голова от удара раскалывалась. — Я... не хочу. — Солгал. Ему было всё равно, но сил сопротивляться не было. — Но... можно хотя бы просто съездить домой? Там... мои вещи, книги... Москва отпустил его и погладил по щеке. — Я всё привезу сам... Не выходи из квартиры. — Блондин поцеловал его в губы, почти невесомо. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо... Но уходить нельзя. Пожалуйста, оставайся. Александр кивнул. Может, Миша действительно просто заботится? У всех иногда бывают вспышки гнева. А Саша всегда был излишне чувствительным. Он сам поцеловал его. — Давай уберём осколки и снова нальём чай, хорошо? Красные глаза наполнились теплом, и Рома... Невский растаял. Ради этого взгляда он потерпит. Сам ведь виноват, что запросил то, что Михаилу не нравится. Всегда сам виноват... И он не смел сказать ни слова. Разве можно отказаться от того, кто любит его всем сердцем? *** У всего бывает конец. Этому Саша научился ещё в 1917 — когда его мир полностью разрушился. И он снова это почувствовал. Игра, в которой они жили, была замкнутым кругом: сначала сладкие речи и подарки, потом удары и обвинения, потом извинения, заглаживание вины, нежные поцелуи и объятия... И снова удары, которые с каждым разом становились жёстче. Становилось банально страшно — в каком настроении вернётся мужчина? Что в этот раз сделает? Но ответов не было. Единственное развлечение — книги и выпечка. И то запрещённые книги Миша забирал. «Это незаконно». Александр всё чаще не хотел вставать с кровати. Не хотел есть, иногда и пить. Просто часами слушал часы. Жизни больше не было. Ни здесь, ни в мире. Сегодня кто-то постучал в дверь. Саша нахмурился — Миша никогда не стучал. Соседи и вовсе не заходили. Питер на негнущихся ногах пошёл к двери и посмотрел в глазок. Страх ушёл, будто его рукой сняло. Парень сразу открыл дверь, с недоверием глядя на знакомую фигуру. — Костя... Что ты здесь делаешь?... Шатен шагнул внутрь, потухшим взглядом смотря на лучшего друга. Екатеринбург был на удивление более эмоционален. — Саша... Ты... — Парень сгрёб омегу в объятия. — Куда ты пропал?... Почему ты в квартире у Московского? Что с тобой... «Выглядишь ужасно» — читалось по глазам Екатеринбурга, но это он умолчал. — Живу?.. — Больше Питер ничего здесь и не делал. — Почему не отвечал на письма? Я приехал к тебе, но тебя не было... Мне сказали, что в последний раз тебя увозил блондин, так что я сразу подумал на Московского... — Костя посмотрел в потухшие серые глаза. Немного отодвинул воротник водолазки и увидел следы... Александр дёрнулся, словно от огня. — Куда ты лезешь! Уралов так и застыл. — Он бьёт тебя?... Как часто?... Это же... насколько нужно, чтобы регенерация... — Голос Кости дрожал. Как бы парень ни хотел сдержаться, он всё же аккуратно поймал шатена за руки, задирая рукава. Синяки... фиолетовые, синие, зелёные. Казалось, кожа Питера теперь вся состояла из синяков. Шатен вырвал руку. — Если пришёл меня облапать, то уходи! Екатеринбург нахмурился. — Саша... Когда ты последний раз разговаривал с кем-то, кроме Московского? Парень застыл, но не ответил. Он и сам не знал. — Какая разница? Костя развернул Александра лицом к трюмо. Самое обычное, которое стояло в коридоре. С зеркалом. Оттуда на Сашу смотрел самый обычный Уралов: немного хмурый. И держал за плечи... чужого человека. Серые глаза потухли, очки спадали с носа. Кудрявые волосы спутались и уже отросли слишком сильно — он не помнил, когда последний раз расчёсывал их. Одежда мятая, водолазка совершенно не прикрывала синяки. Он похудел. Не так сильно, но от бывших мышц не осталось и намёка. Он не видел в зеркале себя. От него настоящего не осталось даже оболочки. По щекам потекли слёзы. — Что ты хочешь этим сказать? — Голос дрожал. Нет, Питер и не надеялся увидеть свой образ из имперского времени. Но не думал, что выглядит как... призрак. Тень себя настоящего. — Что у тебя пропал запах. Что если подует ветер, тебя сдует, Саш. Что я соскучился и тебе пора домой. Москва сходит с ума. Тебе нельзя здесь оставаться, он убьёт тебя... — Костя вытирал слёзы друга. — Пожалуйста, вернись домой. Давай уедем? Я увезу тебя в Ленинград. Ты должен жить у себя... В глазах друга читалось волнение. Александр и не понимал, насколько он соскучился. — Я не знаю... уходи. УХОДИ! Питер оттолкнул Костю со всей силы, но тот даже не двинулся. — Саш... Шатен продолжил плакать. — Хорошо... я уйду. Но... если передумаешь, приходи на эту улицу. Я буду в Москве ещё некоторое время. Пожалуйста... Подумай хорошенько. Екатеринбург ушёл. Омега закрыл дверь и сполз по стене, обнимая колени. Сбежать? Куда ему бежать? «Он убьёт тебя». Дыхание перехватило. Миша становился всё жёстче. Синяки в любой момент могли стать сломанной шеей. Или пулей. «Вернуться домой?» А какой смысл? Михаил найдёт его везде. Куда бы Саша ни пошёл, он найдёт и ударит лишь сильнее. Какой смысл бежать? Чтобы что?... «Домой». Он так долго не был дома. Запах квартиры, книги, которые Миша не успел сжечь. Вид на центр, его центр. Слёзы прекратились. Надо было смириться — ему некуда бежать. Да и всё было не так уж плохо. Питер мог печь ватрушки, ждать Москву после работы. Перечитывать разрешённые книги. Уралов просто преувеличивал... Омега поднялся на ноги и вновь посмотрел на «себя». «Кем же я стал?» «Никем». Александр усмехнулся. Может, он всегда был никем? Просто забыл об этом в имперской мишуре. *** Саша сидел в полной темноте, глядя в окно. Миша сегодня задержался. Александру было тревожно, но скорее от одиночества. Ведь без Москвы... разговаривать было не с кем. Москва-река его уже не слушала. Михаил ввалился в квартиру шумно. Он был пьян и не стоял на ногах. — Сашенька~ иди сюда~ Питер поднялся и вышел в коридор. — Сколько ты выпил?... Блондин подошёл к нему, шатаясь. — Немного... не нервничай, тебе вредно~ — И, шатаясь, поцеловал, слишком сильно вцепляясь в щёки Саши. — Пойдём спать? Александр нахмурился. — Да от тебя за версту несёт... Красные глаза, похоже, сконцентрировались на омеге. Блондин встал ровно, всё ещё немного шатаясь. — И какая тебе разница!? Ты мне что, жена? — Опираясь на стену, прошёл в спальню. Саша... вздохнул. Плакать снова? Он уже устал. Михаил перестал воспринимать его как омегу. Он даже игнорировал метку, которую сам же поставил. «Я больше так не могу». Мысль, которая пришла к нему неожиданно. Питер посмотрел в окно. Смерть была бы спасением, но, к сожалению, умереть он не мог, сколько бы Москва ни пытался. Но Саша устал ждать. Устал тонуть в этой бессмысленной жизни. Он сжал челюсть. Может, если сбежать, Миша таки найдёт способ убить его? *** Александр сбежал из квартиры тихо. Миша ещё спал, когда Саша переоделся и тихонько закрыл дверь, выбегая на улицу. Ветер приятно дунул ему в лицо, и Саша задрожал. Холодно. Вот-вот наступит зима. Впервые за столько времени что-то его порадовало. Хоть и холодно, а у него из вещей был только кардиган. Не важно. Отель встретил его не самым дружелюбным отношением, но было неважно. Екатеринбург упоминал его, когда заехал, так что парня сразу пустили. Раннее утро — Костя не ожидал гостей, поэтому дверь открыл, лишь накинув халат. — Саша?... — Спросонья он даже не поверил своим глазам. — Ты... пришёл. Уралов прижал Питера к себе, крепко обнимая. Александр тихо трясся, даже не плача. Дверь в номер была закрыта. Уралов уложил друга в кровать. Всю ночь смотрел, как тот спит, и винил себя, что не приехал раньше. Ведь если бы... Сколько было «если бы» в этой ситуации. Костя накрыл дрожащего друга одеялом. Пора вернуть Сашу домой. Никакой Московский не имеет права так издеваться. Даже если омега помечен. Даже если Питер любил Москву безвозмездно, больной привязанностью — Костя сделает всё возможное, чтобы защитить его. *** Поездка на поезде была тихой. Омега не разговаривал, а Константин старался не нарушать чужой покой. Александр смотрел в окно пустым взглядом. Больно... Миша остался там. Страшно. А если Миша попытается его вернуть? Но внутри... было ощущение свободы. Мир светлый, родной, рядом Костя, который явно выделил себе отпуск ради него. — Спасибо, — тихо произнёс омега. Екатеринбург чуть улыбнулся. — Не за что. Ты мой друг, это нормально, что я хочу помочь. Саша тоже улыбнулся. Приятно, что рядом был человек, которому не всё равно. *** Он рассказал Косте обо всём. О том, что Миша говорил, о том, что творил. Александр не плакал, смотрел в кружку с чаем. В квартире было тепло и пыльно — здесь никого не было больше полугода. Екатеринбург становился всё мрачнее. Московский ему никогда не нравился, но сейчас тот превратился в полного ублюдка. — Никого не впускай. Даже если Московский придёт. Даже если будет клясться в любви. Это всё точно не любовь, понимаешь? Он просто пользовался тобой и вашей связью из-за того, что ты не можешь ему отказать. Невский сжал кружку. — Костя... я тоже виноват. Разве не я ругался с ним? Уралов попытался сдержать эмоции. Как же Москва... уничтожил личность его друга, гордость, даже банальную радость в жизни. — Нет. — Константин обратил внимание друга на себя, задев его руку. — Ты пытался. Это не помогло. С вас хватит. Омега не был в этом уверен, но кивнул. Всё же он же сбежал? Да и Костя не говорил бы так уверенно... — Не думаю, что он придёт. Я... постараюсь обходить Мишу стороной. Это уже была маленькая победа. Шаг к свободе. Уралов выдохнул. Ему придётся долго разговаривать об этом с Питером, но хотя бы так. *** Костя уехал месяца два назад. А Питер пытался потихоньку налаживать быт: протёр всё, включая любимые книги, помыл посуду, саму кухню, теперь с удовольствием пил чай, покупая себе булочки. Потом долго смотрел на письма. Письма Миши. Решил убрать их подальше, чтобы они не напоминали. Так и не смог их выкинуть — рука не поднималась. Как и подстричь волосы. Соседка, милейшая старушка, баба Марья, ворчала, что он совсем оброс, но волосы хранили те самые нежные прикосновения. — Да ладно вам, девушкам и не такое нравится~ — Ей не стоило знать правду. Люди такое не понимают. Она часто заходила на чай. Как и другая соседка — юная девушка, которая училась в консерватории. Играла на пианино нежно, красиво. Часто приходила к Александру, чтобы тот послушал и оценил. Её звали красивым именем: Екатерина, но все в доме звали её просто «Катька». А Сашу — Шурой. Он старался привыкнуть к столь грубому обращению. Внизу жила семейная пара Смирновых. Павел работал на заводе, Василиса — учительницей математики в школе. Дочке Оле только-только исполнилось пять, а сыну Ване — десять. Саша любил проводить время с ними. Дети ему нравились (нет, не потому что он потерял своих), но парень немного завидовал. Катька часто загадочно улыбалась ему. Марья говорила, что такую невесту просто так не найти, но Невский отказывался. Они праздновали «Новый год». Непривычный для Саши праздник, но его новым знакомым он нравился. Особенно малышам. И это радовало омегу. Пускай не Рождество, но дети были счастливы. Даже взрослые были счастливы. А что может быть лучше этого? *** Январь выдался холодным. Не то чтобы в этом было виновато настроение Саши. Он пытался не грустить, хоть и чувствовал себя... странно. Миша так и не появился. Это радовало, ведь парень потихоньку стал его забывать. Даже если метка неприятно ныла, а омега внутри начал просыпаться, требуя его альфу рядом. Питер кутался в свой свитер и пил чай, глядя на город из окна. Детишки Смирновых лепили снеговика. Особо ничего не происходило. Шатен вздохнул. Надо было садиться за отчеты по работе собственного города. Как только он зашёл на кухню и поставил кружку на стол, в дверь постучали. — Кто это?... — Парень немного удивился. Он никого не ждал: соседи были заняты своими делами и теперь редко заходили. Питер подошёл к двери и по привычке открыл её. Чёртова привычка. Серое стёганое пальто, армейские сапоги. Всё внутри сжалось — не узнать мужчину было нельзя. Парень сжал дверь и поднял взгляд, полный страха. — Миша?... От гостя несло алкоголем и табаком. Тот смотрел на него злобно, пытаясь испепелить взглядом. — Что ты тут забыл!?... Я отправлю тебе отчёт в ближайшее время, прости, что задержался из-за праздника... Так что можешь не напоминать... Александр попытался закрыть дверь, но его остановила сильная рука. — Не впустишь меня? Решил, что у тебя есть власть надо мной? Москва резко вошёл внутрь, с силой закрывая дверь. Удар был громким и резким. Омега почувствовал себя загнанным зверьком. — Я не понимаю... В нос ударил родной, но такой тяжёлый феромон. Инстинкты кричали, что пора бежать. Куда омега сбежит из собственной квартиры?... Блондин резко кинул Питера на кровать. Тот вскрикнул, отползая в самый дальний угол. Михаил пытался схватить его, Саша отбивался ногами, руками, чем угодно, как мог. — Тц. Глупый. — Блондин закатил глаза, схватив шатена за ногу и подтаскивая к себе. Омега ударил свободной ногой Москве по лицу. Красные глаза налились гневом. Резкий рывок — и хруст. Нога. Больно-больно-больно... Волна. Горячая волна. Саша согнулся, пытаясь избежать её хоть как-нибудь. Но она лишь нарастала. Взглядом он заметил, что стопа повернула вбок. В глазах выступили слёзы, и он перестал трепыхаться, забывая, как дышать. Страшно. Михаил нагнулся над лежащим телом, стирая пальцем слезу. — Мне нравится, когда ты плачешь. Саша всё пытался вздохнуть, но никак не получалось. Воздух будто отказывался проходить в лёгкие. А Московский не останавливался. — Смотри на меня. Александр зажмурился, пытаясь отвоевать хоть часть себя, своей свободы, но Москве это не нравилось. Он схватил его за волосы и натянул их до боли. А ведь когда-то Миша нежно гладил его, проводя пальцами по вьющимся кудрям. «Сашенька... Любимый мой. Ты так красив, словно рай на земле». «Не плачь, кто заставил тебя плакать? Я убью его, только не плачь». А что делать, если плакать его теперь заставлял он сам? Шатен нервно улыбнулся, и это ещё сильнее разозлило красноглазого. — Тебе весело!? Нравится, когда бьют, когда трахают!? Так вот, чем вы занимались с Ураловым! Серые глаза сосредоточились на родном, но чужом лице. Удар. Очки отлетели, хрустнув. А ведь Саша только их сменил. Руки, шершавые, начали бродить по его телу. Феромон стал ещё более густым и душащим. И Питер, к сожалению, знал, ради чего Миша разволновался. Запах костра забивался в лёгкие, вызывая дрожь по телу. Шатен ударил мужчину по лицу в надежде хоть как-то отбиться, но, кажется, блондину становилось лишь веселее. — Ты мой... Даже если сбежишь в самую дальнюю точку мира. Даже если сдохнешь, ты только мой. Рубашка легко треснула под напором, оголяя грудь и живот омеги. Синяки почти зажили. Видимо, ненадолго... Штаны тоже поддались легко — теперь Саша лежал голый под Мишей и понимал, что теперь он ТОЧНО этого не хочет. Не хочет этого альфу, не хочет всего происходящего. Не хочет, чтобы тело предательски отзывалось даже на грубость лишь потому, что это чудовище когда-то давно оставило на нём метку. — Ты же сам говорил, что это мужеложство! Статья! Слезь с меня! Михаил вновь ударил его по лицу. — Я подумал над этим. — На лице Москвы появился оскал. — Вне зависимости от всего, ты ведь течёшь. Смотри. Пальцы мужчины грубо вошли внутрь, собирая естественную смазку. Омега вскрикнул и выгнулся дугой — это было мерзко. Неприятно. — А значит, ты всё же как баба. Причём распутная, спящая с любым мужчиной, которого видит... Проститутка. Так и выполняй свою работу! Его перевернули на живот — нога отозвалась болью, а вот тело, наоборот, сладкой негой. Возбуждение. Из-за феромона истинного... не спрашивало разум. Он тихо всхлипнул, глуша стон. Пальцы грубо вошли в него, растягивая чисто для галочки. Саша метался по кровати, кусая подушку, чтобы не издать ни звука. Если соседи услышат... Как только «растяжка» была закончена, Миша со всей силы впился в дрожащие бёдра омеги, и тот инстинктивно дёрнулся вперёд. От страха. Ошибка. Наказание. Блондин сразу надавил на опухший, посиневший голеностоп, и от боли Питер вскрикнул, сразу же прекращая попытки куда-то сбежать. Будет ещё больнее. Хуже, чем сейчас. Резкий толчок. Боль... Не такая, какая была тогда в подвале, но всё ещё разрывающая его нутро. Парень впился в простыню, пытаясь отвлечься от этого ощущения, смешивающегося в его голове. Тело-предатель получало удовольствие. Желало двигаться навстречу, получить ещё немного ласки собственного альфы. А разум кричал от ужаса. Московский начал входить глубже, когда понял, что омега двигает бёдрами ему навстречу. Александр рыдал, чувствуя чужой язык на метке и лёгкий укус. Он прогнулся в спине, кончая. — Миша... Хватит... отпусти... пожалуйста, я вернусь домой, я сделаю всё, что ты хочешь, Миша... Но Москва его не слушал. Второй раз был более медленным. В этот раз сознание начало терять связь с миром. Всё внутри горело. «Хочу малыша». Саша дёрнулся, понимая, куда именно его сознание вплывает. «Только не течка, только не течка, пожалуйста, пожалуйста». Вселенная не слышала его. От него отвернулись все за те грехи, что он совершил. Голова плыла, мысли становились медленнее, а желание затмевало хоть что-то рациональное. — Нет... — Он закусил губу, но стонал — тихо, жалко, как раненый зверь. Михаил смеялся. — Тебе нравится. Чувствуешь, где твоё место?~ — Саша вновь кончил, чувствуя, как сперма Москвы переполняет его. «Ребёнок... В этот раз получится?» Остатки разума потерялись. Третий, четвёртый — Саша потерял счёт происходящему. Феромоны, его собственные, тоже заполнили квартиру, сводя с ума альфу. Он осознал себя, лишь стоя на коленях перед Москвой, аккуратно заглатывая член блондина, пока тот держал его за волосы, насаживая так, как ему нравится. — Что за... — Привкус был мерзким. Даже в самые лучшие времена Миша таким не баловался. Почувствовав солоноватый вкус спермы в своей глотке, парень закашлялся, но Московский не дал отодвинуться, удержав его. — Какой ты бываешь послушный... Александр закашлялся, с ужасом глядя на Михаила. С него хватит. Течка явно прошла, и терпеть ещё что-то он больше не мог. — Отвали уже от меня... — Шатен смотрел сквозь блондина. Когда красноглазый потянулся к нему, Питер отшатнулся. Бежать. Бежать куда подальше, хоть куда-нибудь. Игнорируя боль в ноге, парень резко подскочил, забежал в ванную и едва успел закрыть дверь. — Саша, открой! — Москва стучал со всей силы. Дверь тряслась, но каким-то чудом не поддавалась. — Нет! Уходи! Пожалуйста, пожалуйста, уходи! — Шатена трясло от пережитого. Холодная плитка обжигала голую кожу. По бёдрам текла сперма, перемешанная с кровью. Она стекала и по его подбородку. Без очков Саша почти ничего не видел. Без шансов сбежать — грязный, снова использованный. А Миша говорил ему, что никто не должен знать, что он омега. Похоже, его учитель был прав. Стоило промолчать. Даже...рядом с ним. — Ты сам откроешь, либо пожалеешь. — Шатен молчал. Минута. Две. Три. Тишина. Он понял. Михаил ушёл. *** Саша еле помылся — рыдая, пытаясь вымыть из себя чужую сперму. Он лишь надеялся, что не забеременеет. Иначе жизнь станет ещё хуже. Хотя, куда уж... Он переоделся. Нога жутко болела, поэтому уснуть не получилось. Просто лежал на голой кровати. Сил прибраться не было. А утром вновь постучали. Дверь была открыта — Миша так и не закрыл за собой. В квартиру зашла баба Марья. Она нахмурилась. —Шура, что случилось? Саша посмотрел на неё пустым взглядом. — Я не могу вам сказать. Старушка вздохнула. — Тот мужчина... Он изнасиловал тебя? Шатен долго думал, но кивнул. Печально терять новую хорошую знакомую, но стены всё слышат. Было всё равно. На всё. — Ещё и ногу свернул... Шура, что же такое? Сейчас спрошу у Кати, есть ли у неё лекарства... Питер не ответил. Он устал. И в итоге пропал в горячке, но не течки: организм не справился с повреждениями. Но, на удивление, его не бросили. Соседи позаботились о нём, вызвали врача, лечили и выхаживали. Саша ещё раз убедился, что люди очень хорошие. В его городе — точно. — Спасибо вам всем. Если бы не вы, я бы уже с миром попрощался. Катя качала головой. — Этот мужчина... судя по одежде, важный чиновник? Старушка умно кивала. — Кем бы он ни был, мы его больше к Сашеньке не пустим... Не заслужил! Саша улыбался и пил чай. Силы потихоньку появлялись. И кажется... появилась семья?