Хэппивилль! Город чудес!

Солнце в Хэппивилле снова взошло ровно в семь ноль-ноль. Лекс не проснулся — он вспомнил, что должен проснуться. Как будто тело знало, что снова «утро», и подчинилось. Он лежал в постели, всё ещё чувствуя, как ткань под пальцами будто бы задерживает его — не пускает. — С добрым утром, Лекс! — весело пискнул коврик. Голос снова был «правильным». Никакой хрипоты. Чёткий, без запинки. Слишком правильным. Лекс не ответил. Он медленно поднялся, надел ту же одежду, и подошёл к зеркалу. Его отражение улыбнулось. Он — нет. Он смотрел на себя, не узнавая. В голове звенела фраза: "Ты не должен был помнить." Но он помнил. Кошку. Голос. Как она сказала, что "они догадываются". Кто они? Он вышел на кухню. Всё на своих местах. Вафли, сок, сироп. Кружка шепчет: — Сегодня снова солнечный день, Лекс… твои друзья тебя ждут… Он не отвечает. Он не пьёт сок. Именно в этот момент за окном, точно по графику, появляется они. — Нет. — Он отходит назад. — Я не верю в это. Я... помню. Он хватает плед — не потому что «надо», а потому что холодно. Он выходит на улицу — и вместо того чтобы идти к друзьям — сворачивает к дереву. Туда, где вчера была она. Белая кошка уже ждёт его. Тропинка изменилась. Цветы больше не светились. Их лепестки были смяты, один даже дёргался, как будто кто-то пытался анимировать его вручную, но передумал. Лужайка потеряла насыщенность. Яркая зелень стала серо-зеленой, будто экран устал. Один из кустов справа почернел и сгнил, свесив вялые листья на землю. От него пахло плесенью. Лекс ускорил шаг. Слева пикник всё ещё продолжался — но движения друзей были рваными, словно FPS резко просел. Улыбки зависли на лицах, не моргая. Рот Чарли открылся, чтобы что-то сказать… и остался открытым, без звука. Сверху небо потемнело, но неестественно — как будто текстура не подгрузилась до конца. Один кусок неба был синевато-розовым, другой серым, как заглушка. Он чувствовал, как мир рушится. Вдруг — прямо перед ним — на долю секунды исчез кусок земли. Как будто ресурс-пак не успел прогрузиться. Под травой мелькнула чернота — и сразу же снова зелёный пиксельный покров. Но Лекс успел это заметить. Он не замедлил шаг. Ему нужно было к дереву. К той самой кошке. Она уже была там. Она сидела под тем же деревом, что и в прошлый раз. Белая шерстка казалась тусклее, чем вчера — как будто потерял контраст. На ней всё так же были наушники, провод которых тянулся куда-то в листву. Хвост чуть покачивался, а слабая, почти неуверенная улыбка на мордочке костюма оставалась на месте. Она смотрела прямо на Лекса, как в первый раз. Он остановился в нескольких шагах. — Кто ты? — спросил он. Голос звучал глухо, как будто его заглушал плотный воздух. Кошка не ответила сразу. Небо снова мигнуло. Вдалеке раздался хруст, как будто лопнул потолок. — У нас мало времени, — тихо сказала она наконец. Голос был человеческий, но глухой, будто передавался через старую гарнитуру. — Они догадались, что ты начал замечать. — Кто "они"? Она покачала головой: — Это не главное. Айрис медленно поднялась на ноги. Трава под её лапками поблекла. За её спиной — искажение: контур дерева будто расплывался, как JPEG в плохом разрешении. — Сейчас всё перезапустится, — сказала она. — У тебя будет ещё один шанс. — Я не хочу шанса, — резко сказал он. — Я хочу понять. Она шагнула ближе. Пауза. — Тогда слушай. Всё, что ты заметил — реально. И... не твоя вина, что ты здесь. — Что значит… «здесь»? Но Айрис не успела ответить. Мир дёрнулся. Всё задрожало, как при сбое видеосигнала. Кусты превратились в размытые пятна, дерево над ними — вспыхнуло багрово, неестественно ярко, а затем исчезло. "Помни: сбои — это двери. Ищи их." Мир потемнел. Свет выключился, и Лекс упал в мягкую пустоту, как будто снова провалился в кровать.

***

Снова утро. Снова семь ноль-ноль. Но на этот раз — без солнечного зайчика. Лекс открыл глаза. Потолок — серый, будто в пыли. Свет пробивался сквозь шторы тускло, как через старое стекло. Он не сразу понял, что не чувствует запаха. Подушка. Он провёл по ней рукой. Никакой ванили. Никакой малины. Только ткань. Обычная. Холодная. Он сел. Покрывало было мятным на ощупь — но уже не мягким, а будто пересушенным. — С добрым ут… — начал коврик, но его голос захрипел, словно заело плёнку. — …–ээээбр… Он замолк. Лекс встал. Хлопки босых ног по полу не вызвали привычного эхо. Дом будто поглощал звук. Он подошёл к зеркалу. Разбито. В углу — паутина трещин, расходящихся от невидимого удара. Отражение искажено, и Лекс будто видел себя не совсем собой. Глаза были… серые. Он коснулся стекла. Острые края укололи палец. Капля крови осталась на осколке. Она не отразилась. Он выдохнул. — Окей… это уже не смешно. На столе стояла тарелка. Те самые вафли. Но теперь — покрытые серо-зелёной плесенью, края почернели и скрутились, как старая бумага. Сироп в бутылке застыл густым сгустком, и по стеклу тянулись липкие прожилки плесени, словно сосуды. Апельсиновый сок в кружке разделился: мутная жидкость внизу и странная пена сверху, будто кто-то добавил в него мыло. Запах. Резкий, тухлый. Сладость в разложении. Лекс поморщился, отвёл взгляд. Тишина. А потом… — Леееекс… — донеслось снаружи. Голос был будто потянутым, искажённым — как сломанная аудиозапись, которую зациклили. — Леееекс… — снова. Он затаил дыхание. Сквозь щёлку в дверце он увидел, как в дом вошли они. Бетти Бобёр. Мистер Мяу-Мяу. Пёстрый Пёсик Чарли. Они шли, покачиваясь, неестественно сгибая лапки, словно куклы, чьи ниточки запутались. Улыбки. Широкие, до ушей, натянутые, будто прорезанные ножом. А глаза… Их глаза были как испорченные витражи — когда-то яркие, полные жизни, теперь расплавленные, будто под горячей лампой. У Бетти Бобёр зрачки растеклись по щекам, оставляя липкие следы, как чернила в воде. Глазницы были полны вязкой, густой жижи, похожей на мёд, но чернильно-чёрного цвета. Казалось, она всё ещё пыталась моргать — но веки лишь скользили по пустоте, захлёбываясь в этом ужасе. У Мистера Мяу-Мяу один глаз сполз ниже, свисая на тонком, пульсирующем сосуде, как на ниточке. Он покачивался, будто маятник, и издавал тихий влажный звук каждый раз, когда касался его морды. Пёсик Чарли не моргал вовсе. Его глазные яблоки были надутыми, прозрачными пузырями, внутри которых плавали фрагменты — как цифровой мусор: квадраты, артефакты, обрывки текста. Один из них мигал — и на долю секунды Лекс увидел слово: ПРОСНИСЬ. И всё это — с растянутыми улыбками на лицах. Как будто программа пыталась нарисовать радость... но больше не знала, как выглядит человеческое лицо. — Леееекс, вылезай из шкафа, — прошипел Чарли. — Мы просто хотим поиграть, — сказала Бетти, голос её звенел, как разбитое стекло. — Вылезай, Лееееекс… — протянул Мистер Мяу-Мяу, виляя головой, как сломанная марионетка. Лекс бросился прочь, спотыкаясь о скользкий пол, покрытый чем-то липким, чего он даже не хотел рассматривать. Голоса за его спиной всё тянулись, всё хрипели, сливаясь в мерзкое, гудящее шептание: — Леееекс… вылезай из шкаааафа… Он захлопнул за собой дверь и прижался к ней спиной, задыхаясь. Он поднял взгляд на шкаф. Шкаф стоял на месте. Тот самый — из которого он когда-то доставал любимую одежду. Но теперь… он был открыт. Совсем чуть-чуть — на пару сантиметров. Лекс сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл. И заглянул внутрь. Тело. Он. Повешенный. Пижама с клубничками висела на нём, как мятая тряпка. Голова склонена вбок, шея под неестественным углом. Волосы падали на лицо, но Лекс всё равно увидел глаза. Те же самые, как у Бетти, Мяу-Мяу и Чарли. Распухшие, слепо вытекающие, с вкраплениями гнили и темных разводов, как будто кто-то пытался стереть их и перерисовать. Изнутри пробивался мертвенный фиолетовый свет — мерцающий, как сломанный экран. Но губы… Губы были другими. Они не растягивались в безумной улыбке, как у остальных. Они были опущены. Печально, будто что-то в этом теле всё ещё помнило. Он хотел отпрянуть, но взгляд трупа дернулся. Голова поднялась. И вдруг глаза открылись шире — с хрустом, будто сломались внутри. Тело вздрогнуло. И оно завопило. Не крик боли. Не страха. Это был крик чего-то слишком древнего, чтобы быть человеком. И он звучал точно так же, как голос системы: — ОСТАНОВИ ЭТО. ОШИБКА. ПЕРЕГРУЗКА. НЕ СМОТРИТЕ. НЕ СМОТРИТЕ. НЕ— Лекс отпрянул, споткнулся, упал на пол, закрывая уши, но звук продолжал проникать сквозь стены, через потолок, изнутри его собственного черепа. Шкаф скрипнул. Резко закрылся. Но крик не стихал. Пол под Лексом дернулся, как будто дом дышал. Стены задрожали. По обоям побежали пиксельные трещины, превращаясь в глитчевые полосы, как в старых испорченных играх. Экран окна — теперь это был не вид на улицу, а чёрный прямоугольник, усеянный белыми буквами:

[ERROR 904] МОДУЛЬ ДЕТСТВА НЕ НАЙДЕН [WARNING] УТЕЧКА РЕСУРСОВ: ЭМОЦИИ/ВЕРСИЯ/ЛЕКС.05. [SYSTEM MESSAGE]: Объект ведёт себя непредсказуемо. Протокол «ИЛЛЮЗИЯ» нарушен.

Мебель в комнате задергалась, как в конвульсиях. Кровать вытянулась, как тянущийся багнутый спрайт. Игрушки растеклись по полу, словно разжиженные. Из сломанного зеркала потекла чернильная жидкость, в ней отражалось не лицо Лекса, а бесконечные пустые шкафы — один за другим. И вдруг голос — искажённый, наложенный на тысячу других голосов, как хор обрывков мыслей:

— НЕ ВЫХОДИ. НЕ ДУМАЙ. НЕ ПОМНИ.

— ЛЕКС. ТЫ ЖИВ?

— ИЛИ ТЫ ВСЕГДА БЫЛ ПРОГРАММОЙ? В этот миг сердце Лекса застучало громче — не просто в груди, а будто бы внутри самой системы. Его взгляд встретился с пустотой разбитого зеркала, и он понял: это только начало.