Потерянный хранитель

      Как ни пытался Лунай избавиться от этого неприятного чувства, оно лишь усиливалось, затягивая его с головой. Липкое, горькое, душащее — чуждое и беспощадное. Оно пробралось в самую глубь души, прорастая колючей лозой. Не давало покоя ни днём, ни ночью, навязываясь, словно чужие мысли. Сначала — тихо, лёгким эхом: в зеркале, в вазе, в стенах спальни. Потом — всё громче и громче, говоря собственным биением сердца.       Парень понимал, что врёт себе, говоря, будто это — просто наваждение. Нет, это были его собственные мысли, продиктованные лишь одним желанием — вывести конкурента из жизни родителей.       Именно конкурента. Так со временем стал расценивать Циннамона рыжеволосый. Чёрное бельмо на глазу, маячащее каждый день в доме. С каждым месяцем Лунай становился всё более холодным и дёрганым. Ему не нравилось проводить с ним время: он избегал фюрката или слушал его вполуха. И пусть он понимал, через что тому пришлось пройти, это ничуть не смягчало их отношения.       Циннамон и сам старался не докучать Лунаю. Он прекрасно чувствовал его неприязнь. И, пожалуй, сам бы испытывал к себе то же самое, если бы не доброта приютивших его церистелов. Возможность вновь доказать себе и другим, что он — что-то большее, придавала сил пережить это пренебрежительное отношение юноши. По рассказам, Лунай был славным парнем — это удавалось частенько увидеть и самому, жаль только, не в свой адрес.       Лунай по возрасту был как брат Циннамона — Кардамон — на десять лет младше. Поэтому тот относился к его выходкам с пониманием. Не давил, не ломал, лишь делал всё, чтобы не сделать хуже. Лунай подрастёт, отступится, поймёт. Если не примет, то хотя бы не будет отталкивать. Скучающее равнодушие его бы вполне устроило.       Родители заметили резкие перемены в поведении сына, но не могли на это повлиять. Лунай всячески увиливал, когда мать или отец пытались с ним поговорить. Он не хотел делать им больно. Но больше всего — он не хотел признать сам себе, что это чувство… ревность. Низкое и глупое. Но оно продолжало давить на горло и заставляло принимать неверные решения.       Сначала это были безобидные колкости. Потом — лёгкие пакости: запрятывание вещей, утаивание просьб, недомолвки. Но чем больше он это делал и видел, что всё сходило фюркату с рук, тем злее становился, тем продуманнее были его шалости. Он стал откровенно врать и исподтишка портить вещи — как личные, так и те, что были доверены Циннамону по делу.       Тот всё знал, но молчал. Терпел и принимал удар на себя. Где-то внутри он боялся, что, если укажет на Луная, его обвинят в клевете, и положение только ухудшится. С каждым днём становилось всё тяжелее. Трудно быть открытым перед теми, кто дал тебе крышу над головой и новую жизнь. Ещё труднее — наладить контакт с Лунаем.       Меврин, всегда лояльный и терпеливый, продолжал наставлять обоих мальчиков. Он никогда не наказывал — ни словом, ни действием. Догадывался, что некоторые оплошности происходят не по вине Циннамона, и очень переживал за отношения между ними. Но мужчина не мог идти на открытую конфронтацию — знал, что это только усугубит ситуацию.       Поэтому, подловив момент, он решил поговорить с Циннамоном.       Чёрный фюркат как раз вернулся с очередного поручения, которое успешно выполнил, когда Меврин встретил его на пути в комнату.       — Циннамон, загляни ко мне в кабинет через десять минут, — сказал он, похлопав юношу по плечу, и быстро направился завершить дела до разговора.       Естественно, Циннамон одобрительно кивнул, но тут же напрягся. От такого приглашения он не ждал ничего хорошего, несмотря на мягкость в голосе церистела.       Приведя себя в порядок, он, как и было сказано, зашёл в кабинет с лёгким стуком. Циннамон удивился, не застав Меврина за столом, как обычно, а увидев его устроившимся в одном из кресел. На маленьком столике перед ним стояли две чашки горячего чая, что только усилило вопросы фюрката о предстоящей беседе.       — Не бойся, заходи. Устраивайся напротив. Угощайся, — Меврин махнул рукой, указывая на небольшое угощение возле чашек.       — Я… что-то не так сделал? — сразу спросил Циннамон, присаживаясь.       — Почему ты так решил? Нет, конечно. Я просто хочу поговорить с тобой, — спокойно, с мягкой улыбкой ответил мужчина.       — Хорошо… Тогда о чём? — недоверчиво отозвался юноша. Его голос и движения выдавали напряжение.       Меврин откинулся на спинку кресла, снял очки и потёр переносицу.       — Лунай… — начал он со вздохом. — Меня беспокоит Лунай. И то, что происходит между вами.       Циннамон сжался ещё сильнее, почти утопая в кресле, что сразу привлекло внимание мужчины.       — Вот, я об этом, — мягко сказал он. — Я не… Точнее, я догадываюсь, что с ним происходит. Он не может тебя принять, считает чужим. Я это прекрасно вижу. И знаешь… это очень меня огорчает. Он закрывается от нас с Фэллией.       Он сделал паузу, сверля взглядом свою чашку. Пританцовывающий пар из неё был тягучим, как и его мысли.       Циннамон мельком посмотрел на мужчину, затем тоже задержал взгляд на горячем напитке. Эта семья сделала для него так много… Он искренне хотел всё наладить. Возможно, было бы лучше, если бы он просто ушёл. Всем от этого стало бы легче.       — Меньше всего я хотел бы вносить разлад в вашу семью, — произнёс он.       На этих словах Меврин обеспокоенно взглянул прямо на Циннамона.       — Да и слишком долго я пользуюсь вашей добротой. Будет лучше, если я уйду, — добавил фюркат, не поднимая взгляда, всё ещё глядя на чуть вздрагивающую от пара жидкость в чашках.       — Если ты решишь уйти, я не стану тебя останавливать. — Голос Меврина оставался мягким, но теперь в нём появился более глубокий оттенок. — Но только если это будет действительно твоё решение. Не продиктованное обстоятельствами, не из чувства вины или принуждения. Только если ты уверен, что этого хочешь. По-настоящему.       Циннамон неожиданно для себя поймал этот вопрос внутри: а действительно ли он хочет уйти? Или это всего лишь способ быть уступчивым, удобным, избежать конфликта? Он будто вновь прочувствовал всё, что пришлось пережить. Нет. Он не хотел сдаваться — не сейчас.       По его взгляду Меврин всё понял.       — Мальчик мой, я наблюдаю за тобой всё это время. Ты талантлив, не глуп, очень сообразителен. Я не хочу, чтобы ты загубил своё будущее. И считаю, что тебе необходимо всерьёз заняться своим образованием. Если ты всё же останешься, для меня будет огромной радостью поддержать тебя на этом пути.       Он на мгновение задумался, прежде чем продолжить:       — К тому же, совместные занятия с Лунаем… Кто знает, может, со временем это поможет вам сблизиться.       И вот снова. Циннамон не мог поверить своим ушам — как в тот самый день.       — Почему?.. — он посмотрел на Меврина с непониманием и надеждой. Тот лишь вопросительно приподнял брови, и Циннамон повторил: — Почему вы это делаете? Если даже я не понимаю… Откуда Лунай поймёт?       — Я уже говорил ему то же самое. Возможно, ты услышишь эти слова ближе к сердцу: «Я верю, что каждый, потерявший свет, достоин второго шанса. И именно наша реакция определяет, каким будет его путь».       Циннамон выпрямился, внимательно ловя каждое слово.       — У меня нет сомнений, что ты достоин лучшего. Лучше того, что было прежде. Твои стремления и поступки только укрепили моё мнение. И я буду очень рад увидеть, куда приведёт тебя поток. — Церистел вновь одарил Цинна теплом своей улыбки.       Меврин оказался прав. Эти слова дошли до самого сердца и осели в нём.       Лакрица… именно он был тем, кто начал терять свет. А Хоноры дали ему шанс. Шанс на будущее, в которое он так стремился. Быть нужным. Стать опорой. Вести за собой. Теперь он — Циннамон. И он сделает всё, чтобы больше никогда не потерять свой свет.       Юноша не сказал ни слова, но уже было видно, как изменилась его аура. И для Меврина этого было достаточно.       — Ну вот, другое дело, — с довольной улыбкой проговорил он. — Не сомневаюсь, дальше всё будет только лучше. Угощайся да иди отдыхать. Спасибо, что выслушал.       Он похлопал Цинна по плечу — по-доброму, по-отцовски — и вышел из кабинета, отправившись по своим делам.       Стоило взять в руки ещё тёплую кружку, как внутренний шторм начал стихать, уступая место мягкому штилю.       

***

      Задумка Меврина не заставила себя долго ждать: первый этап плана уже вступил в силу. Чтобы Циннамон как можно скорее смог поступить на белорыцарство, ему нужно было подтянуть многое: как минимум грамматика и чистописание оставляли желать лучшего. Кандидатура Луная на роль репетитора оказалась как нельзя кстати. Чему сам Лунай, мягко говоря, не обрадовался.       Его не воротило от самих занятий, но раздражение он испытывал — особенно потому, что не мог подвести родителей. Хочешь не хочешь, а придётся тянуть этого хвостатого на себе. Лунай хитрил и чаще предоставлял Циннамона самому себе, лишь по окончании занятия проверяя выполненную работу.       Как ни странно, Циннамон принял вызов рыжего церистела и, занимаясь самостоятельно, постепенно начал делать успехи. Сначала это вызывало у Луная лёгкую усмешку, но потом, к удивлению, даже тень уважения. Он видел, как тот старался.       В одно из занятий Лунай скучающе наблюдал, как Циннамон старательно выводит буквы. Белые брови сдвинуты к переносице, морда выражает полнейшую сосредоточенность. За это время фюркат наконец-то научился правильно держать перо — без перекоса. Можно сказать, он входил в лёгкий транс, покачивая ногой и подёргивая хвостом в такт мыслям.       Ощущения у Луная были странными. Привычное раздражение растворилось, уступив место тихому равнодушию. Но, наблюдая за каждым движением фюрката, за колышущейся шерстью на его плечах, он вдруг поймал себя на желании… что-то спросить.       Правда, придумать вопрос никак не удавалось. То помахивая хвостом, то шевеля ушами, Лунай всё больше отвлекался. Назойливая муха, залетевшая через открытое окно, кружила рядом. В очередной раз отмахнувшись от раздражающей точки, он решил начать с чего-то общего.       — Слушай, а ты чем вообще занимался? — спросил Лунай, одновременно прогоняя крохотное бедствие.       Циннамон на мгновение перестал писать и нарочито вскинул брови, делая вид, что не понял вопроса.       — Ну… Ты же где-то жил до этого. Что умеешь?.. Да что ты пристала… — продолжал Лунай, отбиваясь от мухи.       Раз взмах, два…       Фьють!       Крохотный бумажный шарик пролетел точно в цель, не оставив мухе и шанса на благополучный исход.       Оглядев поверженное насекомое, Лунай с удивлением посмотрел на Циннамона.       — Стрельбой из лука. — спокойно произнёс тот и, как ни в чём не бывало, продолжил заниматься.       Лунай фыркнул, но был впечатлён такой точностью.       — А ты чем предпочитаешь заниматься в свободное время? — тут же задал ответный вопрос Циннамон. — Заметил, ты читаешь много. Нравится что-то конкретное?       Это был шанс немного сблизиться, и он решил его не упустить.       — Да ты и сам можешь сказать, раз уж такой внимательный… — хмыкнул Лунай.       Он вдруг почувствовал себя неловко, откашлялся и ответил:       — Древности… Истории, загадочные рукописи. Всё, что несёт под собой что-то тайное…       Циннамон продолжал писать, не отрываясь от бумаги.       — Что, даже не усмехнёшься? — проскрипел Лунай, ожидая хоть какой-то реакции.       — Зачем? Эти вещи тебе интересны. Ты их любишь. С чего бы мне насмехаться? — удивлённо ответил Циннамон, подняв на него золотистый взгляд.       — Ну, мало ли. Вдруг слишком заумно или ещё что… Ты закончил? — одёрнулся Лунай, подходя ближе и принимая протянутый лист.       Он бегло пробежался глазами по написанному и, не найдя ничего критичного, вернул лист обратно.       — Пойдёт. Хотя бы не придётся за тобой всё исправлять, — буркнул Лунай и направился к выходу из гостиной. Несмотря на неожиданную реакцию фюрката, он не хотел выглядеть слишком лояльным в этом затянувшемся противостоянии.       Циннамон, довольный собой и первой попыткой наладить контакт, не спеша собирал письменные принадлежности. Шаг навстречу был сделан. Впервые за долгое время Циннамон почувствовал, что в этом доме стало дышать чуть легче.