Потерянный хранитель

      Какое это важное и хрупкое чувство — доверие. Загнанный и истерзанный зверь не примет протянутой руки в одночасье. Он не впустит в глубь души — в каждом движении будет ждать подвоха. Доброта и внимание — лишь маска, средство манипуляции. Только терпение, понимание и время способны начать процесс исцеления. Процесс, который требует огромных усилий как от протягивающего руку, так и от раненого.       Циннамон был этим самым зверем. Да, он не отказывался от помощи. Он принял условия семьи Хоноров. Но близко к сердцу не подпускал. Не мог себе позволить. Не доверял до конца. Не мог расслабиться.       Факт того, что он не хотел стать таким же, как его отец, не позволял ему поступать подло. Юноша не был бы собой, если бы на доброту ответил злом или грубостью. Но и полностью открыться он не мог: слишком сильным оставался страх, что это обернётся против него.       За всё время, проведённое в этом доме, фюркат почти ничего не рассказал о себе. Даже когда Меврин расспрашивал его о культурной родине, Циннамон умело уходил от подробностей. И как бы церистел ни пытался узнать его поближе, он никогда не давил и не настаивал. Меньше всего ему хотелось сделать мальчику больно, а значит, и свести на нет всё, что уже было выстроено между ними.       Прогресс наметился лишь тогда, когда Циннамон мимоходом обмолвился о своём дне рождения. К огорчению Меврина, он уже прошёл.       Тридцать лет — важнейший рубеж для каждого фюрката.       В день празднования собираются только самые близкие. Это — сокровенный обряд. Разводится пламя, несущее в себе свет, тепло, жизнь. Каждый из фюркатов сжигает свой ус, отдавая частичку себя огню, сгорая в его ласковых языках — как акт доверия и связи.       В знак особой крепости отношений, по желанию именинника, в пламя опускается тонкая острая игла. Ею прокалывают ухо. Каждый сам придаёт этому жесту своё значение — значение, которое он будет нести с собой всю жизнь.       — Звучит очень красиво… Ты уверен, что он одобрит это? — прикусив губу, Фэллия обеспокоенно посмотрела на мужа.       — Как минимум этот ритуал поможет сгладить его горечь, — уверенно ответил Меврин. — Я думаю, для Циннамона это важно. Упустить такой момент — значит потерять один из ключевых этапов в его жизни. А ему ведь уже как три месяца исполнилось тридцать.       — Мне не терпится увидеть его лицо под конец. — В голосе женщины слышался трепет.       Меврин засмеялся, глядя на взволнованную Фэллию. Она всегда была эмоциональной — все её чувства были написаны на лице, как и сейчас: она всем телом не скрывала волнения, подрагивала и слегка сжималась. Казалось, вот-вот — и она начнёт искриться.       — Прибереги своё сияние для вечера. Пока надо всё подготовить, — мягко сказал он, кладя руку ей на плечо, стараясь чуть умерить её пыл.       Вдруг дрожь радости сменилась лёгкой тревогой.       — А Лунай… если ему это не понравится? — В её голосе прозвучал надлом.       — Я уже думал об этом. Но ведь это просто празднование. Пусть не участвует — будет зрителем. Мне кажется, он и не захочет.       — Но предупредить же надо. Неправильно — совсем ничего не сказать. — Голубые глаза настойчиво посмотрели на Меврина.       — Тут ты права. Как всегда. Да, надо хотя бы сказать про сам праздник, — задумчиво отозвался он, поглаживая бородку. — Ты ведь сможешь поговорить с ним?       — Конечно, — благосклонно отозвалась Фэллия.       Договорившись, Меврин занялся подготовкой, а Фэллия отправилась прямиком к Лунаю. Надо было поговорить с ним — и чем раньше, тем лучше.       Парень как раз возвращался с есприт-тренировок, и женщина удачно подхватила его по дороге домой. Во избежание лишних вопросов и чтобы не испортить сюрприз, она решила, что на свежем воздухе разговор пройдёт куда лучше.       Лунай удивился внезапной встрече с мамой, но с удовольствием согласился пройтись. В последнее время они проводили вместе не так много времени, как раньше. Не только из-за занятости всех членов семьи, но и из-за самого Луная, который всё чаще отказывался. Он любил быть рядом с родителями, но затаившийся змей, что гнусно душил изнутри, заставлял его отстраняться. Шептал своим ядовитым языком, и Лунай всеми силами пытался выдавить его из себя.       Он стал замечать: стоило проявить интерес к хвостатому, как удушающее ощущение отступало, становилось мягче, теплее. Возможно, за четыре года под одной крышей он начал к нему привыкать.       Пройдясь немного по ухоженному парку, они присели на скамейку под деревом. Спрятавшись в тени от палящего солнца, Фэллия решилась подвести разговор к главному.       — Дорогой, вы вроде стали лучше общаться с Циннамоном, — мягко начала она.       — Ну… — затянул Лунай, не зная, как лучше сформулировать. — Честно? Я всё ещё не в восторге от его присутствия. Но, возможно, он и правда не такой уж плохой. По крайней мере, не глупый, — он пытался как-то аккуратно сформулировать своё отношение к фюркату.       — Я так рада это слышать! — Лучезарная улыбка женщины не оставила Луная равнодушным.       Он хмыкнул, чуть отвёл глаза и тоже улыбнулся. Такая реакция усилила в нём чувство снисходительности к Циннамону. Если мама счастлива, он постарается не конфликтовать с хвостатым.       — Забавно, что ты решила спросить меня о нём, — Лунай прищурился, решив выяснить, к чему всё это.       — Мы с отцом хотим сделать ему сюрприз. На день рождения. Всё-таки важное событие… — голос Фэллии звучал так, будто искал одобрения сына. — Мы подумали, что ему это действительно нужно.       — М-м, понятно, — промычал Лунай, просто приняв это к сведению.       — Ты не против присутствовать? — поспешно добавила она, мягко коснувшись его плеча. — Нам всем бы этого очень хотелось.       — Ха! Ну, раз уж зовёте… Приду на ваше хвостатое событие, — усмехнулся он. Ему не слишком хотелось развлекать фюрката, но само приглашение его порадовало.       Для него это был знак: поддержать родителей в их затее и не оставаться в стороне.       Услышав согласие, Фэллия искренне обняла сына. Лунай откликнулся таким же нежным объятием.       Наконец-то всё налаживается.       

***

      Циннамон только зашёл домой, как его тут же поймал Меврин. Что-то слишком часто мужчина в последнее время так удачно выходил ему навстречу — от чего тот сразу замер, ожидая очередного разговора.       — У вас озадаченный вид. Хотите ещё о чём-то поговорить? — Циннамон решил опередить.       — Ха-х, — хмыкнул Меврин, стараясь не выдать происходящего в гостиной. — Нет-нет, ничего такого. Просто у меня к тебе одна просьба.       — Да, конечно. Какая? — отозвался Циннамон, невольно поглядывая на прикрытые двери.       — Вот тут, в конверте, документы. Их нужно отнести по этому адресу. Можешь не торопиться. Тебе передадут другой конверт — на имя Хонор. Как получишь, сразу возвращайся. Я буду ждать тебя в гостиной, хорошо?       — Хорошо, — парень кивнул и сразу же направился по указанному пути.       Маршрут был продуман так, что он не встретил по дороге Луная с Фэллией. А раз спешить не требовалось, можно было спокойно погрузиться в размышления. Прогуливаясь по району, где бывал нечасто, он с интересом разглядывал витрины и вывески, пока не добрался до места.       Помещение оказалось канцелярией. За единственной стойкой сидела фюркатка и что-то подписывала.       Циннамон подошёл и нарочито протянул конверт:       — Здравствуйте. Меня просили передать документы. Вот.       Женщина подняла уставший взгляд, но, завидев фамилию на конверте, сразу сменила холод на улыбку.       — О! Да, конечно, Хонор. Всё уже давно готово, — она отошла и почти сразу вернулась с новым конвертом, на котором аккуратно было выведено нужное имя. — Вот, держите. Хорошего вам вечера.       — Спасибо. И вам того же, — вежливо кивнул Циннамон. Его немного насторожила формулировка… и странная улыбка. Но конверт тот, а значит, всё выполнено, можно возвращаться.       Обратный путь занял меньше времени. Подойдя к дому, он заметил, что в окнах было темно, и только в гостиной едва мерцал свет. Странно. Меврин обещал ждать именно там. А Фэллия с Лунаем, видимо, ушли куда-то?       Зайдя в дом и вытерев лапы, Циннамон направился прямо в гостиную. И — замер.       Посреди комнаты располагался аккуратный, импровизированный костёр, мягко озаряющий пространство. Рядом с ним, наряженные в одежду с восточными фюркатскими мотивами, стояли Меврин и Фэллия. А Лунай сидел чуть в стороне с книгой в руках.       Метающийся взгляд Циннамона пробежался по всем троим и остановился на Лунае.       — Не смотри на меня так. Это их идея. Я просто за компанию, — бросил тот, не отрываясь от страницы.       Тогда удивлённые, молчаливые золотистые глаза обратились к старшим.       — Да, Циннамон… Прости, если это покажется неуместным, — заговорил Меврин, делая шаг вперёд. — Но твои тридцать лет не должны просто пройти мимо. Это важный этап на твоём пути. Мы с Фэллией хотели провести этот день так, как, возможно, провела бы его твоя семья. Если ты не против, конечно…       Он замялся. Его голос дрогнул от волнения.       — Ты только скажи. Если не хочешь, просто посидим за столом. Отметим тихо. Всё зависит от тебя.       Фэллия взяла мужа за руку, чтобы поддержать, и с трепетом и светлой улыбкой взглянула на фюрката.       Замешательство. Шок. Осознание.       Циннамон замер, не в силах проронить ни слова. Будь это кто угодно, но не Хоноры — он бы оскорбился. Подумал бы, что это глупая, неуместная шутка. Но за четыре года он узнал их слишком хорошо. Знал: всё, что они собирались сделать сейчас, было искренним. Твёрдым, обдуманным, важным.       Для него это был не просто праздничный ритуал. Это было то, на что он больше не надеялся, — обретение семьи. Любящей. Тёплой. Принимающей. Семьи, где ты чувствуешь себя в безопасности. Где ты не одинок.       Для кого-то этот обряд — просто символ. Для него — нечто куда большее. Этот ритуал — единение душ, слияние есприт в один поток. Скрепление уз — подобно кровью. И чем сильнее осознание этого факта, тем реальнее эффект. Возможно, Меврин не знал всех тонкостей, но он попал в самое сердце. Он понял, насколько это важно для Циннамона. И теперь они — Меврин и Фэллия — стояли здесь. Готовые. Почти в открытую говорящие то, о чём юноша не смел даже мечтать.       Сжимая конверт всё крепче, Циннамон, как заворожённый, смотрел на пламя. Шестое чувство подсказывало, что конверт в его руках — не просто бумаги. По рукам прошлась мелкая дрожь.       Мгновение растянулось в вечность. Всё вокруг будто исчезло. Остался только свет. Свет и пульс в висках. Неверие душило, сдавливая грудную клетку. В лёгких не хватало воздуха. Кровь прилила к голове.       Онемение сменилось реакцией. Губы задрожали. Глаза увлажнились и стали на мокром месте. Он судорожно моргнул и начал смахивать слёзы — одну за другой, не успевая их ловить.       Пытаясь что-то сказать, он всматривался в лица перед собой. Не мог подобрать слова, ничего не приходило на ум. Только дыхание, сбитое от волнения, и трепет, пробегающий по пальцам, по телу, до самой души.       Фэллия не выдержала и подошла к нему, нежно взяв под локоть.       — Что ты, дорогой… Всё хорошо, — мягко, почти шёпотом, попыталась она подбодрить юношу.       Лунай хмыкнул, прикрываясь книгой, сдерживая насмешку над реакцией фюрката. Он даже не догадывался, какие чувства сейчас испытывал Циннамон.       Заглянув в добрые, тепло улыбающиеся глаза женщины, Циннамон повернул голову к Меврину. Его голос был хриплым от кома в горле, но звучал твёрдо:       — Я хочу этого.       Он подошёл ближе и, не отводя взгляда, аккуратно вынул один из своих усов. Голова его едва заметно подёргивалась в утвердительном кивке. Большего и не нужно было. Всё в нём — от золотистого взгляда до есприт-света в его движении — говорило: он согласен.       Этот момент навсегда останется в их памяти как нечто сокровенное, почти священное.       С предельной аккуратностью Меврин подрезал ножницами свою бороду, а Фэллия — прядь волос, приложив их к усу Циннамона. Вместе эти три частицы приняли пламя, разлетаясь в воздух лёгкими, тёплыми искрами.       Не колеблясь ни на секунду, Циннамон протянул Меврину тонкую иглу, что заранее приготовили церистелы. Он хотел идти до конца.       Меврин был тронут этим жестом. Он сделал всё максимально осторожно: продезинфицировал, прогрел и лёгким, почти невесомым движением проколол правое ухо. Через свежую дырочку торчала ниточка, пока ранка не заживёт, и на её место не встанет серьга.       Но главное было впереди.       — Цинн, открой конверт, — тихо попросил Меврин. Сейчас он сиял от радости, но в глазах появилось новое волнение — тёплое, принимающее, почти благоговейное.       Циннамон всё ещё крепко сжимал конверт в ладонях. Он с трудом разорвал край и вытащил сложенный документ. Едва взгляд скользнул по первой строке — дыхание замерло.       

Свидетельство об усыновлении

      

Циннамон Хонор

      Он не сразу поверил. Сердце застыло. Словно одно неловкое движение могло сдуть эти строки с бумаги — настолько тонко, светло, невероятно они были написаны.       Не выдержав наплыва чувств, Циннамон крепко обнял обоих названных родителей, насколько хватало его самого. Он прижался к ним всем телом, будто надеясь, что это чувство не исчезнет.       Подняв голову, он поискал взглядом Луная, хотел подойти к нему, сказать хоть что-то. Но там, где только что сидел парень, теперь было лишь пустое кресло и раскрытая книга.       

***

      Какое это важное и хрупкое чувство — доверие.       Родители позвали Луная на праздник. Но не сказали самого главного. Они упустили это из виду, не придали значения. Понадеялись, что их сын всё поймёт.       Да. Он бы понял. Он бы даже принял.       Но сейчас…       Сейчас в душе, где только начинали прорастать едва уловимые, дружеские побеги, легла трещина. Гадкий змей вновь проснулся в груди и с новой силой сжал её кольцами. Жгучий яд вновь пошёл по горлу.       И теперь — нет ничего, кроме горькой обиды.       И чувства одиночества.