Потерянный хранитель

      Первый заход. Второй. Третий. И вот весь фасад дома сиял, будто его только что возвели. Окна отмыты, стены выровнены, огрехи на крыше залатаны. Очередная проделанная работа, за которую не стыдно.       Как бы родители ни уговаривали Бальсаена отдохнуть, тот не мог усидеть на месте, стараясь успеть как можно больше перед скорым отъездом.       — Так тебе не только бумаги подвластны, — съехидничала Тиша, помахивая кисточкой в руках.       Бальсаен, перед тем как покинуть свой пост, невзначай и скромно заглянул в канцелярию. Как обычно, его встретила солнечная улыбка и лёгкий смех. Разговорившись, Тиша приняла предложение съездить с ним отдохнуть и провести вместе время. Правда, она не ожидала, что, говоря о «прекрасном месте», церистел повезёт её к своим родителям.       К её удивлению, те с радостью приняли подругу сына. Неловкость и напряжение быстро сошли на нет — не только благодаря тёплому приёму, но и видам на бескрайние цветущие поля. Запахи и правда кружили голову. Даже в дождь пейзаж оставался невероятным: на фоне серого неба поля будто горели, подожжённые внезапно прорвавшимся сквозь непогоду солнцем.       Бальсаен не растерялся от колкости подруги, наоборот, с широкой улыбкой распахнул грудь и развёл руки в стороны. В этот момент он сиял сильнее, чем солнце в небе. Лучи подсвечивали его пшеничные волосы и россыпь веснушек.       Тиша лишь громче засмеялась — так заразительно, что пробила его броню, и церистел окончательно смутился.       Как ни крути, это была последняя большая работа, которую Бальсаен хотел завершить перед тем, как снова надолго покинуть отчий дом. Он очень любил своих родителей, а они — его, и всячески поддерживали.       Он сам признавался: если бы не они — вряд ли бы решился поступить на белорыцарство. Его семья была простой, но всегда поддерживала его стремление к знаниям. Даже длинное и сложное имя было выбрано «на удачу». Правда, больше оно доставляло хлопот, чем помогало: Шань — единственный, кто смог выговорить его с первого раза.       Кстати, об этом. Хотя Шань сам настоял, чтобы он отдохнул, Бальсаен всё равно беспокоился за своего господина. Из-за репутации семьи и недоверия к посторонним Шань сильно ограничивал круг своих приближённых, что порой оборачивалось неудобствами. И хотя до возвращения оставался ещё месяц, Бальсаен — как правая рука — предпочёл бы быть рядом. Пусть не исполнять все обязанности, но хотя бы проследить за благополучием своего советника.       Именно эта черта — преданность — особенно цепляла Тишу. Вкупе с его добротой и искренностью, поначалу она принимала его за простоватого мечтателя. Но, видя, как он каждый день борется за право быть услышанным — и как постепенно растёт в глазах окружающих, — она не смогла остаться равнодушной. И несмотря на всё, что на него свалилось, он оставался открытым миру. Тем, кто умел слышать и поддержать в трудную минуту.       — В гостях хорошо… Но дома лучше, — протянула Тиша, устраиваясь как можно удобнее в повозке. Им предстоял неблизкий путь обратно.       — Не могу не согласиться, — улыбнулся Бальсаен, подгоняя упряжку.       На секунду Тиша задумалась, словно переваривая внезапную мысль, и поспешила добавить:       — Ты не подумай ничего такого. Твои родители славные, и мне было приятно с ними. Даже с «прекрасным местом» не обманул. Я отлично провела время.       — Не переживай ты так. Я понял, — мягко подхватил он её поток мыслей.       — Да? Тогда почему ты такой мрачный? Опять о Шане думаешь? — Несмотря на привычную улыбку, Тиша уловила неладное. Что-то его явно беспокоило.       — С чего ты взяла? — попытался он возразить, но лишь усилил напряжение в своей улыбке.       Он сдался под пристальным взглядом подруги.       — Эх, раскусила. — Уши прижались, поза выдала напряжение. — Меня беспокоит, как он держится. Не доверяет никому, уходит с головой в работу… — он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Ещё не могу выбросить из головы те бумаги…       — Какие ещё бумаги? — Тиша насупилась.       — Все, в которых были ошибки.       — Только не говори, что…       — Да, я их сохранил, — кивнул Бальсаен.       Тиша громко вздохнула.       — Ты хочешь их проверить? Спустя столько лет?.. Но кто тебя впустит это сделать? — ехидно посмотрела она на церистела.       — Не уверен… Но ведь ты же будешь со мной проверять? — попытался он подловить её.       — Хо-хо! — откликнулась она с улыбкой. Этого ответа было достаточно.       Конечно, она поддержит Бальсаена. Даже если затея покажется глупой или безумной. Тиша задумывалась об этом ещё с самого начала. А если он решился сейчас, значит, у него были на то причины.       

***

      Договорившись встретиться с Тишей позже, Бальсаен поспешил проверить, всё ли в порядке.       Вечер уже окрасил небо, а значит, Шань мог уйти в свои покои. На всякий случай Бальсаен постучал и вошёл в кабинет. Как и предполагалось, он оказался пуст.       Даже папку с мелкими бумагами опасно было держать у себя. Поэтому церистел заранее позаботился о тайнике: бумаги хранились там, где им логичнее всего быть, — среди таких же бумаг. Тем более, никто не рискнёт рыться в кабинете советника по финансам, не вызвав подозрений.       Найдя заветную папку, Бальсаен уже собирался уходить, как взгляд его зацепился за крохотные пятна на полу. Проследив за ними, он заметил ещё несколько — смазанных, едва заметных. Самое крупное — на краю стола.       «Странно. Господин никогда не пьёт вино в кабинете» — пронеслось в голове.       Рука уже тянулась к пятну. Пальцы не успели коснуться носа, как до него донёсся резкий металлический запах.       — Кровь? — вырвалось вслух.       Всё внутри похолодело. Бальсаен резко развернулся и бросился прочь из кабинета.       За считаные минуты он добежал до покоев своего советника и, не утруждая себя стуком, тихо вошёл.       Ему стало легче, стоило увидеть Шаня, сидящего на балконе. Но даже на расстоянии было видно: его поза напряжена до предела.       Прошёл чуть вперёд — снова пятна крови. На этот раз — больше.       «Сколько им уже? Почему их до сих пор никто не вытер?..»       Бальсаен уверенно, но осторожно подошёл и встал перед Шанем. Тот даже не повернул головы, продолжая смотреть куда-то вдаль, за горизонт. По лицу было заметно: душа его неспокойна. Ранена. Болит.        — Сэр, у вас всё в порядке? — тихо спросил Бальсаен, встав в привычную стойку, с опущенными перед собой руками.       Он уже хотел повторить вопрос, когда Шань едва заметно дрогнул.       — А… Бальс. Ты уже вернулся?.. Не стоило... Всё хорошо. — Он на миг посмотрел на помощника — и вновь отвёл взгляд.       Бальсаен недоумённо посмотрел на господина. Теперь не оставалось сомнений: что-то случилось. Мысль закрепилась, и тут взгляд зацепился за новую деталь: правая ладонь была наспех перевязана. Криво. Видно — бинт не менялся с момента наложения.       — Позвольте. — мягко, но настойчиво сказал он и осторожно взял руку Шаня, чтобы осмотреть.       Тот удивлённо, даже с лёгким упрёком посмотрел на него, но не отдёрнул руку.       Под бинтом открылась неприятная картина: порез был не глубоким, но широким, охватывал почти всю ладонь. Без обработки рана не затянулась — началось нагноение. Но даже он не мог оставить такие отчётливые следы на полу…       Не колеблясь, Бальсаен опустился на колени. И тут же — боль: в подушечку пальцев впилось что-то острое. Осталось на коже ступней.       Он достал платок, провёл по подошве — на нём остались следы крови и крохотные осколки стекла.       — Можете не говорить, что произошло. Это ваше право. Но я не позволю вам умереть от заражения крови, — проговорил Бальсаен серьёзно.       Впервые его лицо не несло привычной мягкости. Лунный свет, в противовес дневному, очертил скулы, усилил тень под глазами и придал его взгляду холодную глубину.       Каким бы статусом и нравом ни обладал церистел перед ним, он не мог оставить его в таком виде.       — Как скажешь, — прозвучал тихий, бархатный голос.       Ночь обнажила хрупкость Шаня. Благородные черты смягчились на усталом лице юноши. Слишком молод — для такой тяжёлой ноши.       Шаню сейчас было всё равно. Его мир трещал по швам. Он мечтал о таком исходе — бескомпромиссном, верном, единственно возможном. Но даже представить не мог, насколько это окажется тяжело.       Покинув поместье, церистел сказал своё последнее слово. Он сделал ставку — и выиграл. Но заплатил цену, к которой не был готов.       Любовь к родному брату — огромна. Как и его злость теперь. Поставив ультиматум Дому Пуней, Шань воздвиг стену между собой и Дайном.       Парализующая боль пронизывала его: в руке, в ногах, в сердце… в самой душе. С тех пор как он вернулся, он не обращал внимания ни на кого. Своим отстранённым молчанием он оттолкнул всех. Ушёл в себя — и совсем потерял счёт времени.       Если бы не Бальсаен… сколько бы он ещё так просидел? Пока боль в руке не стала бы невыносимой?       Бальсаен поймал придворного лекаря на полпути от своего кабинета. Стараясь обойтись без подробностей, церистел попросил выдать всё необходимое для перевязки. Лекарь нехотя согласился: ему не хотелось пускать дело на самотёк, но он дал подробные инструкции и попросил отчитаться после.       Вернувшись, Бальсаен тщательно вынул все осколки стекла, обработал и перевязал раны.       С приходом пульсирующей боли от промытой кожи голова начала проясняться, а тело — подавать признаки изнеможения. Неохотно, скривившись, словно капризный ребёнок, Шань принял лекарства.       — Я приду завтра вас проверить и сменить бандаж. Доброй ночи, — уважительно поклонившись, Бальсаен забрал папку и уже собирался уходить.       Но сильная рука схватила его за запястье — не дала сделать и шага.       — Прошу… — уставшие, выцветшие малиновые глаза смотрели с надеждой. — Останься.       И Бальсаен остался. Он не утомлял вопросами. Просто был — тихо, рядом.       Впервые за долгое время, среди строгости гранита, появилось что-то тёплое. Дружелюбие.       Он видел перед собой не просто советника, не просто фигуру. А церистела. Того, кто хотел высказаться. Найти облегчение.       Своего наставника. Своего кумира.       Шань рассказал всё. Об отце. О брате. Обо всём, что случилось в хрустальном поместье. Он излил душу тому, кому доверял.       Своей правой руке. Своему другу.