Глава 4. 6
5 августа 2025 г., 10:51
Каждая звёздочка на потолке залы отзывалась на ликование в душе Эвриона. Когда-то он заметил юношу, что шёл наперекор всему: отцу, порядку, самой судьбе — и решился на риск. Он дал не просто шанс, а захотел направить свет, что ещё теплился в нём, горел из последних сил.
Оценив острый ум и пыл Шаня, Эврион понял: этот церистел способен изменить всё.
Так и получилось. Сейчас речь шла не просто о сыне, восставшем против отца. Целая династия, правившая тысячелетиями, трещала по швам и теряла влияние. И всё из-за одного фактора — непокорности.
Конечно, говорить о глобальных переменах пока рано. Пуни не исчезли в одночасье, а Эльгар — хоть и лишён был прежнего давления — всё ещё мог влиять на ход событий. Всё только начиналось.
Эврион знал Шаня. Но он совершенно не знал его брата — Дайна. Надежда на его благоразумие теплилась, но слабо.
И всё же в одном Верховный был уверен: это — положительное знамение.
Все собравшиеся сидели, разинув рты. Шок. Неверие. Осознание. Советники смотрели на Верховного, словно тот рассказал анекдот, соль которого понял только он.
— Не-ет. Стоп… Вы сейчас серьёзно? — Фелиар чуть не разрывало от ликования и сарказма. — Хотите сказать, что наши «счёты» вот так взяли и вытащили занозу из нашего хвоста?
— Кто-то ещё сомневается в его благонадёжности? — Улыбка Эвриона исчезла, уступив место его привычной строгой маске. Но в голосе всё ещё оставались нотки торжества.
— И будь добр, выражайся корректнее, — добавил он, бросив укоризненный взгляд на фюрката.
Тот лишь развёл руками — Верховный не мог не согласиться с фактом, каким бы он ни был.
— С самого начала он мне казался достойным выбором, — отозвался Рейсан. Он и сам был рад, что Шань не стал ведомым волей своей семьи.
Советник культуры тоже поддержала высказывание коллеги по безопасности.
Эврион сел, окинув взглядом зал.
Далмир выглядел ясным, но задумчивым. Его правая рука, как всегда, рядом — даже на частных совещаниях его присутствие казалось обязательным.
А вот Сариэль была обеспокоена. Сбита с толку.
— Сариэль, у тебя всё хорошо? — спросил Эврион.
Пальцы церистелы нервно стучали по столу. Сначала — от беспокойства, но выражение быстро сменилось на возмущение.
— Вы считаете это правильным? — Её голос дрогнул. — Оставлять Пуня в рядах Совета? Тем более при таком положении дел? — Сариэль всегда была довольно эмоциональна, но сейчас едва сдерживалась. — А что если они объявят войну? Просто пойдут и начнут резать всех без разбора? Из-за него.
Последние слова прозвучали глухо, со скрипом — словно от тяжёлой створки, которую невозможно закрыть.
— Давай будем честны друг с другом, — начал Эврион. Его голос звучал глубоко. С тяжестью. — Этот мнимый мир мог рухнуть в любой момент. Неважно, был бы Пун в наших рядах или нет. Главный фактор, который сейчас удерживает нас от кровопролития, — сам Шань. Как именно произошла смена власти. Оружие, направленное против собственного сына, — это сцена громкая. А против советника — немыслимая.
Белый фюркат упёрся лицом в сложенные руки, сверля Сариэль тяжёлым взглядом.
Та не могла не согласиться — её поза смягчилась, она начала сдавать позиции под натиском аргументов.
Эврион ослабил хватку. Взгляд стал теплее.
— Я понимаю, почему ты так относишься к Шаню. И знаю, через что прошла твоя семья в годы репрессий. Но нельзя судить о личности только по прошлому его рода. Нет ничего постоянного. Рождаются и глупцы, разрушающие всё, и сильнейшие — те, кто несёт на себе бремя ошибок. Нашему времени повезло. Это поколение Пуней не слепо. По крайней мере, один из них.
Отведя взгляд, Сариэль тихо прыснула — внутри всё ещё кипело. Она не перечила Верховному. Лишь пыталась напомнить: осторожность не бывает лишней. Любая ошибка может обернуться последствиями. Разрушающими. Неотвратимыми.
И всё же в этом не было необходимости. Эврион как никто другой осознавал, что может быть.
— Очень любопытно, — раздался хрипловатый голос Далмира.
— Любопытно? — переспросил Эврион, приподняв бровь.
— Любопытно, что именно этот юноша. Именно сейчас.
Фразы, одна за другой, оседали в умах присутствующих. Слишком широкие, слишком туманные — чтобы сразу понять, о чём речь. Было очевидно, кого он имел в виду. Но зачем он задал этот вопрос, оставалось неясным. Лишь взбудоражил спящие умы.
Его помощник не менялся в лице, продолжая стоять, словно статуя. Всегда невозмутимый — он давно привык к странностям своего господина.
— Философия — ваш инструмент, дорогой Далмир. Мой же — действие. — Фелиар встал со своего места и направился к выходу. — Мы ведь закончили? А то дел — невпроворот, — бросил он, обернувшись к Верховному — скорее из вежливости.
Эврион махнул рукой в знак согласия. Да, держать собрание дольше уже не имело смысла.
***
— Вам что-нибудь ещё нужно сегодня? — спросил Бальсаен, прежде чем покинуть кабинет. Рука всё ещё болела, стопы ныли и нарывали, но просто сидеть без дела Шань уже не мог. Слишком много времени было упущено. Ему хотя бы хотелось напомнить себе о последних выводах. — У тебя ещё как минимум две недели до того, как ты снова будешь нужен мне двадцать четыре часа в сутки. Ты и так сделал много. Не беспокойся, можешь идти, — одобрительно и спокойно отозвался Шань. Бальсаен поклонился и ушёл с приподнятым настроением. Сейчас его распирали исключительно положительные чувства. Ему не терпелось встретиться с Тишей. Конечно, он горел желанием проверить свою догадку с бумагами. Но их совместные поиски добавляли нечто большее — они проведут время вместе. Решать загадку, интересную обоим. Быть рядом. Ненавязчиво, тихо. Всё, чего он хотел. Пока. Витая в облаках, церистел не замечал ничего вокруг. Он буквально спустился на землю, только когда резко врезался в прохожего. — Эй, не ушибся? — послышался обеспокоенный мужской голос. — Прошу прощения, я не… — Бальсаен запнулся, не веря своим глазам. Перед ним стоял церистел, точь-в-точь похожий на его господина. Лишь голос, рост и распущенные волосы выдавали в нём незнакомца. — Не переживай ты так… — поспешил успокоить его тот, заметив замешательство. — Слушай, твоя форма… Ты случайно не знаешь, где я могу найти Шаня? Бальсаен тут же напрягся. Он уже понял, кто перед ним. Дайн Пун. Вот уж кого сейчас Шань не хотел видеть. Глаза Бальсаена метались, пытаясь на ходу придумать, что ответить. — Э-э… Советника финансов, — уточнил Дайн. — Я вас понял, — ровно ответил Бальсаен. — Просто… не думаю, что сейчас — лучший момент для этого. Он выпрямился. Лицо его всё ещё оставалось мягким, но теперь в нём читалась серьёзность. Правая рука советника был готов отстоять право своего господина на покой. И на неприкосновенность. На удивление Бальсаена, лицо Дайна было не просто расстроенным — оно умоляло. В нём не было ни колкости, ни той внутренней твёрдости, что обычно присуща представителям правящей ячейки. Он почти дрожал. — Прошу… — Изящная рука аристократа мягко легла на плечо Бальсаена. — Мне нужно лишь передать бумаги и… Это может быть мой последний шанс. Пока не поздно. Только теперь, после столкновения, Бальсаен заметил огромную папку, которую Дайн придерживал одной рукой. Неужели он сам принёс все запрошенные документы? Лично? Внутри всё стонало. С одной стороны, Шань не хотел этой встречи. С другой — она была ему необходима. Если он закроется, отгородится от того, что по-настоящему важно… Нельзя допустить ещё одну трещину. — Прямо по общему коридору. Два поворота направо. Первая дверь слева. Постучите трижды, — тихо проговорил Бальсаен. Сейчас он не шёл против господина. Наоборот, он очень хотел помочь. И шестое чувство подсказывало, что это необходимо сделать. — Я твой должник, парень, — так же тихо ответил Дайн. Для него правда было очень важно увидеть брата. И эти несколько слов — бесценны. Дайн побежал вперёд. Бальсаен — продолжил путь, не оглядываясь.***
Церистел быстро добрался до указанного места. Теперь он стоял перед массивной дверью, не решаясь войти. Сердце билось как сумасшедшее. А что, если его уже нет? А если он откажется выслушать? Нельзя тянуть. Он уже здесь. Если не выйдет, попытается снова. При каждом случае. Он будет вымаливать прощения. Снова и снова. Рука задержалась у косяка. Раз. Два. Три. Раздался приглашающий голос из кабинета. Назад пути нет. Дверь, казалось, весила тонну — еле поддалась. Дайн сначала заглянул, потом тихо вошёл. Не спеша, аккуратно, словно не хотел спугнуть. Продлить это хрупкое мгновение. Шань вдумчиво рассматривал свои записи. Он даже не смотрел на него — просто ждал, когда вошедший соизволит заговорить первым. Почти не дыша, Дайн сделал несколько шагов вперёд, не решаясь подойти ближе. Глаза Шаня прыгали по строчкам: одна, вторая… Молчание затянулось. Краем глаза он уловил стройный силуэт. Малиновые глаза устало поднялись. Этот взгляд чувствовался кожей. Мгновение… Удивление? Надежда? Дайн успел это заметить. На что он так надеялся? Эмоция была такой краткой, что казалось, будто её не было вовсе. Спокойное лицо Шаня сменилось каменной маской. Не гнев — тот прятался где-то глубже. Холод. Почти обжигающий. Говорящий: «Не приближайся». — Шань… Прошу, выслушай, — начал Дайн. Он пытался держаться ровно, как обычно. Но… Нет. Никакой маски приличия или аристократии. Он здесь как брат, а не как политик. Шань не прогнал его. Не ответил. Лишь облокотился на спинку кресла и продолжал смотреть, словно не моргая. Сложно было продохнуть. Невозможно. Словно в кабинете заканчивался воздух. Дайн всегда боялся этого — безразличного взгляда. Так смотрел на него единственный, кто был по-настоящему дорог. — То, что произошло. Это — следствие многолетних ошибок, с которыми я теперь буду жить. Но… — голос задрожал. — Шань, ты был прав. Всегда. С самого начала. Я не сумел видеть твоими глазами. Заглянуть за горизонт. Хотя бы просто — принять. Предпочёл быть удобным, а не правильным. И очень жалею об этом. П… Прости меня. Взгляд Шаня всё ещё был пронзительным, пронизывающим насквозь. Ищущим подвоха. Но… Чуть дрогнувший контур бровей смягчил острые грани. Он слушал. Дышал всё так же ровно. Но что-то изменилось. Незаметно. Не разрушительно, но значимо. Пока неясно, к чему это ведёт. Дайн осмелился подойти вплотную к столу. Смотрел на брата, как в детстве. Когда они были близки, как никогда. Мягко. С надеждой. С желанием оградить его от всех бед: — Прости, брат мой. Одна только мысль о том, что я потеряю тебя, — невыносима. Прошу… если только сможешь… Он аккуратно положил папку на стол. Взгляд зацепился за перевязанную руку. Всё ещё не зажила? Внутри кольнуло. — Я принёс то, что ты просил. И ещё немного. Тут — архивы по захваченным семьям. Вдруг пригодится для работы… — голос стал тише. Пальцы чуть дрожали, когда он постучал по папке. — И ещё кое-что. Он нырнул за пазуху и вытащил небольшой шёлковый мешочек. С трепетом, как драгоценность, из него выпрыгнул зверёк. По телу — трещина. От груди, через весь корпус. — Вот. — Дайн аккуратно усадил фигурку возле Шаня. — Я его склеил. Долго не решался вернуть. Смешно… Но он будто символизирует нас. Разбитые. Склеенные заново. Но не сломленные. Он сам усмехнулся этой мысли. Шань — внутри. Незаметно — тоже. — Ну… Я пойду. У тебя и так дел полно… Ты уж… не работай допоздна, — вдруг вырвалось. Он почувствовал неловкость и поспешил к выходу. Чуть задержался. Кинул взгляд на брата. Шань уже не был напряжён. Лицо — спокойное. Глаза — грустные, уставшие. Он не знал, что сказать. Нечего было. Как и Дайну. Внутри стало легче. Хотя боль ещё жгла. Главное — он попытался. Дверь, шурша, тихо закрылась. Тишина захватила и слух, и разум. Шань ещё мгновение смотрел на дверь. Может, чего-то ждал. Он сам не знал чего. Он аккуратно взял фигурку в руки. Повертел. Несмотря на трещину, она всё так же отражала даже тусклый свет. Хранила в себе воспоминания: хорошие и тяжёлые. Но всё это — прошлое. Сейчас Шань смотрел лишь в будущее. Не оглядываясь.
